Адренохром

Прокручивая в голове тот четверг и медленно, но верно осознавая масштабы случившейся катастрофы, Саске пришел к единственному верному выводу: во всем был виноват поганый Наруто. Точно знал – все дело в нем, в Наруто этом проклятом, в его неугомонной и абсолютно невыносимой натуре, из которой он бы с радостью вышиб всю дурь, если бы только знал, что Наруто не вышибет ему что-нибудь в ответ – например, зубы. Потому тогда Саске просто прикусил язык и снова потащился за ним следом по уже опустевшим школьным коридорам. Не то чтобы Наруто оставлял ему выбор. – Я только спрошу, и сразу пойдем, – обещал он, перепрыгивая ступеньки. – Я твое «только спрошу» знаю. – Заткнись, Саске. Саске знал его слишком давно, чтобы купиться: ни разу в жизни Наруто не заходил в кабинет биологии «только спросить» и на самом деле только спрашивал – засиживался там безвылазно. Бездельно таскался по кабинету, рассматривая растения на подоконниках, трепался с присевшим на уши Джирайей, которого Саске искренне недолюбливал, а на любые попытки поторопить его Наруто только цокал. Так вышло: когда-то его родители учились у старого дурака, про которого сейчас сплетничала вся школа. Саске понятия не имел, почему и за какие вообще заслуги его до сих пор тут держат: говорили, он засматривался на старшеклассниц, и как препод он был довольно паршивым – темы объяснял нехотя и поверхностно, зато по понедельникам приходил с вполне уловимым флером спиртных выходных. Наруто его любил. Бегал к нему как к родному деду и сплетничал обо всех на свете, будто им обоим больше не с кем было поговорить. Если бы тогда Наруто не пообещал накормить Саске раменом после школы, Саске бы и ждать его не стал. Но рамен за счет дурака Наруто соблазнял. И будь он проклят, этот рамен, вместе с дураком Наруто. Потому что впервые на памяти Саске в кабинет биологии заглянули гости – незнакомые, незваные и нежданные. Наруто застыл на пороге, не понимая, куда себя деть – завалиться за парту и подождать или просто развернуться и уйти, чтобы не отвлекать, но наглость пересилила, и он все-таки залетел в кабинет, таща за собой Саске за лямку сумки. – Мы заканчиваем уже, подожди минуту, – попросили тогда Наруто, и Наруто грузно рухнул за парту, швырнув потрепанный портфель на пол. А Саске замер весь, и отчего-то вдруг захотелось проморгаться. Джирайя был идиотом. Саске его никогда не любил, и странная, местами даже напускная неприязнь в конце концов привела к тому, что Саске стало раздражать в нем абсолютно все: он ненавидел его уроки, его безалаберную систему оценивания, его шутки, над которыми отчего-то смеялся весь класс. Он ненавидел его голос, его манеру речи – да в целом ненавидел в нем все, за что можно было зацепиться. Его бесили его вечно лохматые волосы, его дурацкая ухмылка и мешковатые лохмотья, которые он таскал на работу. Отвечая у доски, Саске из вредности периодически задерживал дыхание – потому что Джирайя обязательно пах или вчерашним алкоголем, или омерзительным дезодорантом. Джирайя всегда казался Саске противным. И на контрасте с неряхой Джирайей незнакомец показался будто ненастоящим, совсем из другого мира –красивым и статным. Тогда Саске поймал себя на спонтанной мысли, откуда у кого-то типа Джирайи вообще могли быть такие знакомства. Высокий, бледный, будто мраморный, с острым точеным профилем и длинными, чернее ночи волосами, мягко струящимися вдоль позвоночника почти до поясницы. Опирался руками на стол Джирайи и лишь на мгновение бросил взгляд на вошедших мальчишек. Саске чудом лишь не вздрогнул – дикие глаза, золотистые будто. – Сядь уже, – Наруто шипел, дергая за рубашку, и Саске послушно опустился за парту рядом. И он правда пытался не слушать, о чем они перешептываются, правда пытался не глазеть на то, как вальяжно незнакомец усаживался на край стола и улыбался дурацким шутками. Наруто тихо бросал будничные мелочи, снова задавал одни и те же вопросы, что Саске снова игнорировал, и бездумно листал меню в телефоне, нервно дергая коленом. Саске пытался отвлекаться. И голос у него, у мужчины, был совсем бархатным – ласковым и тихим, но отчего-то властным ощущался, пусть и говорил он спокойно, по-дружески будто. Джирайя отмахивался от его причитаний и вскидывал брови, когда он шептал ему на ухо. Джирайя кривился, когда он смеялся над своими же шутками. Джирайя одергивал его, когда он разворачивался, чтобы всего на мгновение бросить на Саске нечитаемый взгляд. Тогда Саске еще наивно решил, что ему просто показалось. – Похож, – сказал он вдруг тогда, поднимаясь, и Джирайя поднялся следом. – Само собой, – и выпроводил мужчину из кабинета, обещая Наруто вернуться через минуту. Все случилось вот так. Быстро – Саске и осознать не успел, как чужой образ рассеялся. Случайно, внезапно, атаковало без предупреждения и засело где-то в голове навязчивой мыслью. Это был дурман. Саске во всем винил Наруто. Ведь если бы не Наруто, если бы не его бесконечные походы в проклятый кабинет биологии, может быть, Саске бы с ним никогда и не столкнулся. Не увидел бы его, проходя по коридору мимо, и не возвращался бы к нему мыслями уже который день подряд. Отчего-то зацепило – странно, внезапно, так, что перед самим собой не оправдаться. Если бы Саске умел рисовать, он бы, может, от скуки и нарисовал его – красивым. Нарисовал бы его темные волосы, его бледную, почти белую кожу, глаза его жуткие. Он бездумно водит ручкой по полям тетради, игнорируя происходящее у доски: Сакура снова трещит о каких-то интегралах, ловко расписывая целые строки решений. За соседней партой клацает по экрану телефона Киба. Впереди Наруто обставляет дураков в картах онлайн на деньги. Ни Кибе, ни Наруто, ни самому Саске не сдались эти чертовы интегралы. В голове у них свобода. В голове у них – легкость юности, чувство вседозволенности, надежды на что-то великое, что непременно приходит к весне, когда снега начинают таять. Отчего-то хорошо, и совсем не хочется думать об интегралах. Наруто не думает, не думает Киба. Никто, говоря прямо, не думает. У Саске в голове – взмах густых волос и золото незнакомых глаз. Вспоминая тот четверг, Саске рассыпался в проклятиях – потому что во всем был виноват поганый Наруто. Он и его поганый рамен. И так тянулась неделя. Скучная, загруженная, дождливая – Саске бездельничал на уроках и проводил все вечера на перегруженных серверах дешевых шутеров, потому что думать ни о чем не хотелось. Не получалось будто. Неизменно накатывала хандра. В целом какой-то дурацкий выдавался февраль. Бывало, мама снова заводила привычную песню об экзаменах. План действий в таких случаях был простым: Саске избегал расспросов о подготовке и сразу сводил тему к чему-то, что интересовало родителей больше – к Итачи. Так просто вышло. Итачи был хорош во всем, а если что-то ему не давалось, говорили, что у него все обязательно получится – просто потому, что это Итачи. Потому что Итачи был первым, самым желанным ребенком, гордостью отца и надеждой на что-то светлое, на что-то, что прославит его имя, сделает кем-то с большой буквы. Саске просто привык: его могли отчитывать просто потому, что родители есть родители, но стоило ему заикнуться об Итачи, они сразу подхватывали тему и едва не падали в ноги. В детстве было обидно. Все хотелось спросить, а когда же на фоне Итачи наконец заметят его, Саске, который был точно таким же сыном Микото и Фугаку, точно таким же Учихой – но Саске никогда не спрашивал. Научился сосуществовать с мыслью о том, что Итачи был их любимым сыном, а Саске – ну, Саске просто был. Хмурым. Грубым и нелюдимым, озлобленным, капризным и вредным. Он цокал языком и закатывал глаза, язвил, фыркал – был полной противоположностью тихого и воспитанного Итачи. Иногда, цепляя наушники с разболтанным, намертво перемотанным скотчем микрофоном, он включал музыку, под которую по-хорошему бы вешаться, и думал о том, как же ему не повезло в этой семье вырасти. О том, что, может, было бы проще, если бы Саске и вовсе никогда не рожали. Он даже не был уверен в том, что был желанным или запланированным ребенком, и отчего-то казалось, что воспитывают его они просто потому, что Саске родился, и деть его уже было некуда. Восприняли как должное. Забыли о том, что родительскую любовь стоило бы делить поровну, и совсем перестали обращать внимание на то, чем Саске вообще живет, как существует, чем занимается. Давали денег на обед в школу, кормили ужином дома вечером и желали спокойной ночи. Просто к нему со временем привыкли. Фугаку заставлял Саске учиться. Учеба в целом давалась Саске несложно, редкие единицы он хватал только из-за собственной лени, и Фугаку должен был быть им доволен – но он не был. Никогда не был доволен Саске и считал его четверки позором. Забавно даже выходило: на все ему было плевать, но стоило Саске нахватать плохих оценок, Фугаку вдруг вспоминал, кто есть кто, и начинал разыгрывать свой дешевый спектакль. – Почему мы должны за тебя краснеть? – повторял он каждый раз, и Саске каждый раз упрямо отмалчивался, нагло глядя отцу под ноги. – Если не возьмешься за учебу, о тренировках своих можешь забыть. То, что Саске в целом учился лучше любого в своей же параллели, и редкие тройки общей картины не меняли, Фугаку любил игнорировать, да и о том, что на дзюдо пихнул Саске сам, забывал. Саске и заниматься-то им не то чтобы хотелось. А за Итачи не краснели. Не краснели почему-то, когда тот перебивался с двойки на тройку по физике, не краснели, когда до половины третьего с Фугаку математику на кухне делал – слова ему не говорили. Оплачивали репетиторов и хвалили, когда дневник обрастал четвертками. Просто вот так. Итачи в целом мог учиться погано, и за это его только гладили по голове и говорили, что он может лучше. А Саске отчего-то не мог. Отчего-то за Саске приходилось краснеть. В детстве было правда обидно. Саске все понять не мог, как так вышло, что оба они – дети одних родителей, воспитанные в одинаковых условиях, только Итачи позволялось все, а Саске отчего-то все запрещалось. Итачи – щедрая похвала и безусловная привязанность вперемешку с наивными нежностями, Саске – тяжелые вздохи и холодные взгляды. Итачи – полная свобода, Саске – чтобы в семь был дома, не успеешь – наказан. Догадывался, что дело далеко не в возрасте, и что будь Саске ровесником Итачи, ему бы все равно все запрещалось, и все же домой приходил к семи. Просто Саске учился на редкие четверки, и за него приходилось краснеть. В свои шестнадцать Саске обматывался коричневым поясом, а стены комнаты пестрели всевозможными медалями, но отчего-то похвалы он не заслуживал. А Итачи пророчили великое будущее. Итачи было двадцать два, и он все еще жил за стенкой от Саске, безработный, ничего на свое великое будущее не планировавший. Зато родителей не позорил. Потом стало проще. Легче, что ли. Вместе с осознанием, что любить кого-то просто по факту родства никто не обязан, пришло и смирение, и Саске на все наплевал. Допустим, его любят не так, как Итачи. Что это меняло? Саске был уверен, что ничего существенного. Говоря откровенно, Саске и сам Фугаку не то чтобы любил. Сначала хотелось получить одобрение, почувствовать родительское тепло, и чтобы сам Фугаку сказал, что он гордится им, что Саске молодец, что он все делает правильно – потом стало все равно. Недоволен им отец. Большая потеря. Мама, конечно, говорила, что любит их с Итачи одинаково – и Саске казалось, что она искренне сама себе верит, только на деле отчего-то любила каждого по-своему. Со временем все стало устраивать. Из ребенка, что так отчаянно искал родительской ласки, Саске вырос в парня, который приходил домой просто потому, что больше идти было некуда. Он ел еду, которую ему готовили, бросался дежурными фразами и закрывался в комнате, чтобы никто его не трогал. Существовал в одной квартире с людьми, к которым давно уже почти охладел. – Ты сделал уроки? – только и спросила мама, когда Саске вышел на кухню за йогуртом. – Делаю, – бросил буднично и ушел, чтобы снова закрыться у себя и нацепить на голову наушники. Удивительным было лишь то, как на волне детской зависти и беспочвенных обид Саске удалось сохранить в себе какую-то странную, но безусловную привязанность к Итачи. Итачи ведь никогда не был виноват в том, что родители выбирали его – только Саске ведь не доказать было, всегда на него обижался. Они общались сухо. Саске язвил, и Итачи отплевывался колкостями в ответ, пряча слабую ласковую улыбку. Переругивались и периодически грозились разнести друг другу лица, чтобы потом нагреть в микроволновке попкорн и завалиться к Итачи в комнату поиграть в приставку. Саске казалось, в этом и есть вся суть – просто быть братьями и стоять друг за друга горой перед родителями, хранить тайны друг друга и быть друг другу поддержкой, даже когда неправы. И иногда Саске одолевали совсем детские капризы: хотелось бросить все дела и заявиться в комнату Итачи, уговорить его поиграть во что-нибудь, куда-нибудь сходить, чтобы просто разгрузить голову и отдохнуть от нотаций отца. Хотелось просто выйти с ним во двор и обстрелять Итачи снежками, повалить в сугробы и затолкать снега за шиворот, чтобы по-мальчишески визжал и ужом извивался, а потом развести на какой-нибудь приторный энергетик, потому что самому продают через раз. Хотелось. Саске смотрел в окно лениво, перемешивая ложкой йогурт и теряясь в электронных завываниях в наушниках. За окном – сугробы, утопающие в них колеса припаркованных машин, протоптанные следы через площадку в тускло-рыжем свете фонарей. За окном – половина десятого вечера, и где-то за окном – Итачи, до сих пор не вернувшийся домой. А Саске здесь, дома. Снова проводит вечер взаперти, лишь для вида кинув на стол раскрытый учебник. Так вышло. Саске в целом вырос разбитым. Ему шестнадцать – и ничего его больше в этой жизни не интересует, ничего не волнует, ничего ему не нравится. Внутри – пустота всеобъемлющая, гулко гудящая и сдавливающая потроха. Саске просыпается, чтобы просуществовать день, и засыпает, чтобы отдохнуть от мира. Просыпается, ест, спит. Просыпается, ест, едет на тренировку, спит. Просыпается, ест, играет в компьютер, спит. И Саске не подвержен сезонной хандре – Саске хандрит круглый год. Круги под глазами хроническими стали – спит мало. Допоздна щелкает мышкой и дремлет часа четыре перед школой, в которой всех и каждого презирает. И странно, что не стал нервным, выживая в таком режиме на дешевых энергетиках – просто нервы будто выжжены, и Саске ничего уже, кажется, не чувствует. Курить начал. Жить стало неуютно. Слышит, как Итачи приходит глубоко за полночь. Шумит в прихожей, сбрасывая с себя обувь – наверняка нетрезвый; пинает ботинки, роняет на кафель ключи. Смотрит на Саске мутными неживыми глазами, когда тот проходит на кухню, и ничего не говорит. Знает, что Саске сохранит все его секреты. Знает, что даже если разболтает, родители не накажут. Дома уныло. Каждое утро – колючий мороз и отблески фонарей, пробивающиеся сквозь мутные стеклоблоки в подъезд. Скользкое крыльцо и заледеневшая дорога до школы. Каждое утро – все еще мрачное и темное, безлюдное, хрустит слепящим снегом и кусает за щеки холодом. Отчего-то Саске кажется, что по утрам в мире вообще никого, кроме него, нет. Никто не торопится на работу, никто не выгуливает собак – один только он тащится в школу через темные дворы, тихо слушая музыку. Он плохо завтракает и никогда не высыпается, под глазами – мешки, куда хоть учебники складывай вместо сумки. Прячет нос за высокий ворот куртки и втягивает голову в плечи в попытке согреться. Зимой всегда так. Встает раньше будильника, потому что внутренние часы дают сбой, и лениво собирается на уроки, где обязательно будет клевать носом. Зависает у раковины в ванной, грея ладони под теплой водой, и думает, почему жизнь оказалась такой несправедливой: кому-то – тащиться в школу по лютому холоду и отсиживать там полдня в попытке не заснуть или не сойти с ума от скуки, кому-то – сладкий сон до полудня под одеялом и гулянки допоздна. Саске не тянется к припрятанной в кармане пачке – мерзнут пальцы, музыку не переключает по той же причине. И так всегда. Добежать до школы, отсидеть ненавистные уроки и вернуться домой – играть в компьютер или бездумно листать ленту в интернете. Саске опять до половины четвертого зависал в сети: перечитывал старые переписки, листал сомнительного содержания форумы и ссоры людей в комментариях, которых он даже не знал. Сакура снова лайкала его фотографии. Саске вздыхал устало. Даже в друзья ее не добавлял – значит, целенаправленно искала. Саске просто закрыл свою страницу. Алгоритм всегда прост. Выйти из дома, отмучиться в школе, вернуться домой, отмучиться дома. Проснуться, просуществовать день, заснуть. Проснуться, заснуть. Может, если настроение будет получше, отдельным пунктом запустить перед сном руку в трусы и сделать вечер немного приятнее. Заснуть, чтобы снова проснуться в мире, в котором не то чтобы хочется существовать. И в школе тоже не было ничего интересного. Все те же лица, все та же атмосфера, все те же гуляющие по шумным коридорам сплетни. Еда в столовой все та же пресная, и батареи, как обычно, едва греют. До безобразия мерзкий цикл – Саске кажется, что он до сих пор не сошел с ума здесь только потому, что знал: все это не навсегда. Всего год потерпеть осталось, и больше Саске в этих стенах не появится, не увидит до омерзения приевшиеся лица. И Саске снова бездумно водит по полям ручкой, потому что скучно. Потому что ему нужно занять чем-то голову. И тогда в мыслях снова всплывает незнакомый образ. Саске казалось, он уже начинает забывать его лицо – не мог вспомнить в деталях, не сказал бы, прямым был его нос или с горбинкой, не обратил внимания на губы – полные ли, тонкие. В мыслях был лишь взгляд золотых глаз и волосы – длинные, черные, будто шелковые. В моменты скуки Саске думал о нем, потому что больше ему думать было не о чем. Неинтересно было. Выходило странно. Забавно, наверное, если вообще можно было в чем-то столь неправильном увидеть что-то смешное. Саске знал, что Наруто нравится Сакура. Или нравилась. Не воспринимал его симпатию всерьез и искренне верил, что Наруто перерос эти чувства: он больше не бегал за ней хвостом, не трещал о ней круглыми сутками, лишь смотрел на нее с собачьим восхищением и улыбался, когда она здоровалась по утрам. Насколько симпатия к кому-то типа Сакуры была оправдана и имела право на существование – вопрос отдельный, и Саске мог бы высказать дураку все, что на этот счет думает, но не высказывал. Знал ведь, что Наруто иначе никогда не замолчит. И все же отчего-то нравилась. Сакура нравилась Ли – мальчишке, что выпустился в прошлом году. Нехорошая ирония: Сакура пользовалась спросом у парней, но влюбилась почему-то в Саске, которому до нее никогда не было дела. Саске просто не понимал, что в ней находят другие: она не была некрасивой – большие глаза и мягкие волосы, аккуратная фигура, пусть и не с точеной талией или большой грудью, которые по определению должны были нравиться парням. Она обычная. Типичная девчонка, от чьей улыбки могли таять особо сентиментальные – а Саске не нравилась. Ему не нравились ее оленьи глаза и нежная улыбка, ему не нравился ее смех, и он терпеть не мог ее дурацкие волосы. Ему не нравился ее характер – показной скромный, за которым неумело пряталась пробивная и эгоистичная натура. Она в целом не казалась ему достойной внимания – просто назойливая девчонка, с которой он даже здоровается через раз. Сакура давно за ним бегала – настолько, что Саске уже смирился и прекратил попытки ее отвергать, и все-таки стоило отдать ей должное: благодаря ей Саске ненадолго, но все же задумался, нравятся ли ему девочки в принципе. Осознание приходило долго. Замечал, что не находит привлекательной ни одну из девчонок в школе; что даже не засматривается на девочек на тренировках – совсем не цеплялся взглядом за их распахнутые куртки. Пытался, оправдываясь возрастом и гормональными всплесками, увлечься порно, но каждый раз закрывал вкладку еще до того, как у него встанет – попросту нормально не вставал. Думал, что ему в целом романтика оказалась неинтересна, и влечение к кому-то Саске считал для себя чуждым, а потому, лаская себя, совсем ни о чем не фантазировал – забывался в звенящей пустоте и фокусировался на собственном дыхании. Казалось, все дело в девчонках. Отчего-то Саске решил, что его либо влечет к ним, либо не влечет ни к кому. А потом он увидел его. И будь проклят этот Наруто, который задержал его тогда в школе. Не то чтобы интерес оказался романтическим – и все-таки он возник. Саске хотелось увидеть его снова. Хотелось рассмотреть нежное, строгое в своей утонченности лицо внимательнее, хотелось украдкой коснуться волос, проверить, настоящие ли. Хотелось снова услышать тот низкий, холодный голос. Спросить, как кто-то вроде него оказался в их сером, унылом, забытым богом городе. Спросить, на кого он похож, спросить что угодно – лишь бы только отвечал, лишь бы говорил этим голосом, Саске бы все выслушал. Старался цепляться за растворяющийся в памяти образ. Казалось, правда ненастоящим был – шуткой, что над ним так жестоко подшучивала собственная башка. Он появился внезапно и исчез бесследно так же. Все равно, что засмотреться на кого-то в автобусе и выйти на остановку раньше, так и не узнав друг друга и навсегда распрощавшись. И Саске так хотелось надеяться, что он снова окажется там – в кабинете биологии, будет сидеть на краю стола и шутить с Джирайей, как и в прошлый раз. Хотелось надеяться, что Саске пройдет мимо, а он там – и он бы просто посмотрел на него еще раз, хотя бы один. Даже заявлять бы о себе не стал, не стал бы прерывать – просто издалека, со спины бы посмотрел, голос бы его еще раз услышал. Но неделя тянулась, началась новая – а его больше не было. А потом, стоило Саске коснуться себя перед сном, и подсознание нарисовало ему предельно четкий образ – стройное лицо, очерченное высокими скулами, тонкие брови и недобрые, хитрые глаза, пришло осознание: случилось что-то по-настоящему страшное. Саске пытался мыслить здраво. Допустим, ему не нравились его ровесницы. Может, так уж вышло, что его заинтересует кто-то постарше? Саске пытался присмотреться к девушкам старше, к ровесницам Итачи, к взрослым женщинам – бесполезно. Просто ничего не цепляло, не тянуло, а от некоторых мыслей о них и вовсе становилось дурно. Хорошо. Возможно, был смысл присмотреться к мальчикам. Саске кривился: никогда не замечал за собой тягу к парням. Он не станет врать: были такие, на которых Саске засматривался, кого искренне признавал красивым, но фантазировал ли он о близости с кем-то? Ни разу. Так, оценивал исключительно эстетически. А тут вдруг накрыло – и накрыло так, как не накрывало ни разу в жизни. И не женщина, и не ровесница – вполне себе взрослый мужчина, чьего имени он даже не знал. Вспоминая о нем вечерами, возвращаясь с тренировки домой или петляя после уроков темными дворами, Саске гадал, когда же оно все пройдет. Когда из головы выветрится его мягкий, легкий образ, и когда он перестанет пытаться увидеть его в прохожих. Он оборачивался на любой взмах длинными волосами. Безуспешно искал его в лицах у школы, внимательно слушал Джирайю на проклятых уроках биологии в надежде, что тот мимо дела его упомянет. Становилось смешно и тошно одновременно. Порой Саске уже переставал верить в то, что он вообще был настоящим. А потом он появился снова. Возвышался непреступной скалой над ошивающимся на школьном крыльце Итачи. Удивительное вышло совпадение – будто сама судьба снова послала его Саске, когда тот почти перестал надеяться увидеть его еще раз. Он остановился в дверях робко. Как быть – просто подойти? Разговаривают, кажется, некрасиво встревать, но так хочется. Мороз кусает Саске за щеки и выталкивает из проема на крыльцо. Быстрее сбегает – быстрее вернется. Холодно. – Нет, мы давно уже не виделись, – отвечает Итачи мягко. – Я слышал только, что он служить уходил, а потом как-то потерялись. Улыбается, кивая, красиво скаля островатые клыки. – Ну, он не пропадет. – Он – точно, – усмехается Итачи. И Саске прерывает его почти грубо, почти ревностно, резко останавливаясь рядом и протягивая руку. И как же хорошо. Как же приятно, когда оба они на него смотрят, и как же Саске хочется взглянуть на него в ответ – только боязно отчего-то. Стесняется почему-то. Краем глаза следит и красиво хмурится, зная, что он его рассматривает. – Почему без куртки? – только и спрашивает Итачи сухо, запуская руку во внутренний карман пуховика. – Быстрее давай, у меня урок, – цокает. Знает, что Итачи не поверит – сам же тут учился, знает расписание, еще и ребенком его выставлять пытается, отчитывает, как мальчишку. – Без куртки на улицу не выходил чтобы, – и вкладывает в ладонь Саске забытый дома пояс. Честно? Саске все равно, что там ему Итачи говорит. Если бы он стал сыпать оскорблениями, Саске бы сейчас и вовсе не расслышал. Воздух вокруг будто густой становится, и мороз так приятно обволакивает его, что зубы почти перестают стучать. Кажется, что от этого взгляда теплее становится – внимательного, мягкого, изучающего порозовевшее не то на холоде, не то в смущении лицо. И хочется повернуть голову, глазами встретиться, только кажется отчего-то, что совсем под его взглядом растает. – Во сколько дома будешь? Саске цокает. – Как обычно. И хочется – хочется быть тут еще, чтобы Итачи еще позадавал своих дурацких вопросов, лишь бы только стоять тут рядом, позволять себя рассматривать, лишь бы и он Саске запомнил. Итачи с часами сверяется. Итачи придурок. Итачи говорит: – Давай, не мерзни, иди на урок. Итачи выгоняет и не замечает, как Саске все же бросает косой взгляд украдкой; как сразу отводит его в сторону, когда сталкивается с чужим. Итачи выгоняет – и Саске не находит весомых причин не послушаться. И лениво, нехотя плетется обратно в школу, чтобы обернуться всего раз в самых дверях. Итачи уходит, и он уходит тоже – Саске и не заметил его в школе, и вот он снова исчезает. Пропускает Итачи перед собой через ворота и всего на мгновение, кажется, на Саске смотрит. Саске холодом прошибает. Из головы все не выходило, как можно быть таким. Просто быть – кутаться в тяжелое пальто, морщить нос на морозе и выдыхать густые клубы пара, и чтобы голову Саске снесло за какую-то жалкую, даже не полную минуту. Потому что все уроки Саске только о нем и думает, гадает, откуда знаком с Итачи, что здесь делал, куда уходит и придет ли снова. Саске думает о нем, отказываясь от предложения Наруто сходить куда-нибудь поесть, потому что одно такое ему уже доставило хлопот – из мыслей теперь выкинуть не может. Саске думает о нем на тренировке. Думает, запахивая на себе влажную от пота куртку, и цокает: отчего же так несправедливо выходит, что Саске – всего лишь беглый, едва ли не случайный взгляд на неуловимое мгновение, а Итачи – светские беседы с теплыми улыбками и понятными только им одним шутками? Так хочется Итачи расспросить, кто он, откуда знакомы, о чем разговаривали и куда пошли, когда спровадили Саске обратно в школу – только Саске и не знает даже, как разговор начать, как не выдать Итачи своего интереса. От Итачи ведь ничего не скроешь, Саске знает. И он думает. Думает, думает о нем, снова думает – и так теряется, что почти позволяет здоровяку Джуго взять колено в рычаг. Это становится проблемой. Саске впервые за долгое время по-настоящему торопится домой. Навязчивый вопрос не дает покоя, Саске нервно ерзает в автобусе и едва не выскакивает на остановку раньше. Суетливо сбрасывает с себя куртку и обувь, наспех ополаскивается под кипятком и нетерпеливо топает ногой, грея ладони о кружку чая. Итачи задерживается. Саске представить не может, где он может шататься, безработный и бездельный, но мысли сводят с ума: неужели, отправив Саске в школу, Итачи ушел тогда с ним? Неужели он прямо сейчас проводит с ним время? Сейчас – когда Саске на месте усидеть не может, сам себя изнутри съедает, волнуется и придумывает тысячи сценариев с десятками тысяч возможных развилок? Хочется ему позвонить. Рявкнуть грубо в трубку, чтобы домой срочно ехал, приврать, что его ждут родители – но Саске только заливает в себя чай кружку за кружкой, снова и снова проверяя время. К девяти – и снова Итачи нет. Саске разрешалось приходить после семи только в дни тренировок. Странно вышло – шестнадцать лет живет за стенкой от Итачи, видится с ним ежедневно, ежедневно с ним общается, а знает о нем только то, что Итачи сам позволяет узнать. Где он, с кем он общается, чем занимается, уходя из дома – Саске не знает об Итачи ничего. Есть ли у него отношения, с кем он дружит, не знает даже, курит ли, пьет. Будто чужой. И Саске бы не удивился, если бы сейчас Итачи был с ним – занимался бы делами, о которых Саске не расскажет, разговаривал бы на темы, на которые не говорит с Саске. Отчего-то все казалось несправедливым, и вопрос, откуда такие знакомые могли быть у Джирайи, больше не волновал так сильно, как вопрос, откуда такие знакомые могут быть у Итачи. Как так вышло, что судьба свела их – так, что они могут позволить себе просто болтать ни о чем, а Саске на него и взглянуть стесняется? И снова отчего-то злился на Итачи, будто во всех неприятностях был виноват именно он. Отец, скрестив на груди руки, подпирал плечом косяк, зависнув в дверном проеме. Смотрел на Саске нечитаемо – и Саске старательно смотрел куда угодно, но не в ответ. Отчего-то знал, что опять найдет, за что зацепиться. – Как дела в школе? – снова спрашивал он. – Нормально, – снова отвечал Саске. И обычно дежурных «нормально» хватало. Что бы ни происходило, для родителей у Саске всегда все было нормально. Вся жизнь – алгоритмы, четко выстроенные схемы, к которым Саске привык. Саске – маленький винтик в огромном механизме, где все работает так, как работает, только потому, что все соблюдают эти самые алгоритмы. Обычно отец принимает его «нормально», и жизнь идет своим чередом дальше. Обычно система не сбоит – но Фугаку спрашивает снова: – А на тренировках? И Саске на мгновение подвисает. Что-то во всей этой системе поскрипывает. – Тоже. – О чем думаем тогда? – бросает сухо, и Саске не успевает перехватить ход его мыслей. – Почему без пояса уехал? Саске поджимает губы. – Забыл. Ничего страшного же не случилось. – Ничего страшного не случилось только потому, что тебе его принесли. Начинается. Саске давно научился в этом доме жить, давно разгадал все отцовские механизмы и подобрал к нему ключи: главное – не провоцировать. Отмолчаться, чтобы он высказался и оставил наконец в покое. Послушно кивать и соглашаться со всем, что он скажет, потому иначе Фугаку снова станет ругаться. Придумает новые правила существования Саске в этом доме, ограничит во всем, в чем еще не успел, и просто вынесет мозг бесконечными нотациями. Так было проще – не поднимать бурю, ждать, пока все уляжется само собой. И Саске думает: пусть он ругает его, сколько хочет, потому что Саске ничего плохого не сделал – он просто забыл дома пояс. Все. Только Фугаку устало потирает переносицу и щелкает чайник. – А если бы Итачи не смог приехать, что бы делал? Унижался бы и занимался в куртке нараспашку? – вздыхает он, и Саске против воли недовольно вскидывает брови. Отмалчиваться. Отмалчиваться. – Что дальше, Саске? Голову оставишь дома? Отмалчиваться. – Что такого важного тебя от тренировок отвлекает? – Ничего не отвлекает, – вздыхает Саске. Фугаку даже не оборачивается – наливает себе чай, недовольно хмыкая. – Одни девочки в голове? – Какие девочки? – огрызается вдруг и снова замолкает. Перетерпеть. – Я не знаю, какие там у тебя девочки в голове, но я тебя предупреждаю сразу, Саске: если ты не возьмешься за ум, за учебу и за тренировки по-человечески, жди последствий. Не заставляй меня перекрывать тебе кислород. Вот так и всегда. Выставить все виной Саске, потому что для отца Саске всегда по умолчанию неправ. Это не он угрожает ограничить его во всем и посадить на цепь – это Саске его провоцирует и вынуждает. Саске вечно во всем плохой, вечно он все делает не так, и должно быть, наверное, обидно, что Фугаку пытается контролировать любой аспект его жизни, но отчего-то внутри все только закипает, тут же застывая – внезапный гнев сменяется принятием. Ладно. Ладно. Саске возьмется за ум – так возьмется, что Фугаку взвоет. Совсем забудет, что детей у него двое. И за учебу возьмется обязательно, а то ведь мало старается; возьмется за учебу основательно, чтобы Фугаку его оценками подавился. Просто из принципа, из вредности, чтобы позлить. Покрепче обхватывает кружку ладонями, следя, как отец размешивает в чае сахар и выходит из кухни так, словно и вовсе ничего Саске не говорил. Пришел, чтобы отругать ни за что. Ничего нового. А когда возвращается Итачи, Саске с кухни вылетает молнией. Старается вести себя непринужденно, лениво опирается плечом о косяк и наблюдает, как Итачи путается в шнурках ботинок. От Итачи улицей пахнет – морозом, почти выветрившимся на ветру дезодорантом вперемешку с парфюмом, тем едким, цитрусовым, от которого Саске каждый раз давится. От Итачи снегом пахнет, и щеки у него не розовые даже – алым горят. – Чего так поздно? – бросает Саске деланно безразлично. Итачи снова с часами сверяется. – Да не поздно, вроде. – Где был? Итачи смотрит на Саске устало. Знает, что ему отец нервы треплет, и Саске сам к нему с расспросами только потому и пристает – а потому терпит. Ведется. Потому что жизнь Итачи – тоже алгоритмы и отлаженные механизмы. – По делам ездил. Чайник горячий? – на кружку в руках кивает. И Саске как механизм сбоит снова – не отмахивается, не кривится и не язвит, что Итачи – паразит, и потому никаких дел у него не может быть по умолчанию. Забредает следом за Итачи на кухню и заваривает чай – ему и себе. Механизмы. Итачи – едва подкрасить воду пакетиком, себе в кружку его забросить следом, чтобы покрепче было. Итачи – ложка сахара. Итачи моет руки – красные, сухие от февральского холода. Но Саске все же спрашивает: – Что за дела? С мужиком тем? – Каким? – Который у школы был. Голос волнительно подрагивает – Саске старается говорить меньше. Саске ходит по очень тонкому льду. Итачи не проведешь – малейший просчет, и он всего его наизнанку вывернет, обо всех его нездоровых мыслях прознает. Такой интерес за пределы головы Саске выходить не должен – Саске вообще ничего не должен спрашивать. На что он надеется? Что Итачи раскроет все карты, и жизнь Саске резко изменится – что сам он в эту самую жизнь Саске войдет? Что одно знание об их с Итачи связи заставит его вздохнуть с облегчением? Что Итачи скажет, что и он про Саске спрашивал? Саске ведь не в сказке живет – он явно не заставил его о себе думать, дважды мелькнув перед глазами, и не вскружил ему голову так же, как он вскружил Саске. Так. Просто узнать о нем хотя бы немного, чтобы удовлетворить неуемный интерес. Итачи отмахивается. За печеньем в ящик тянется, оттесняя Саске в сторону. – Нет. – А кто это был вообще? И внутри все замирает. Опасно ощетинивается, когда Итачи оборачивается через плечо и смотрит мутно – Саске готовится обороняться. Врать, что ему все равно, переводить тему, фыркать надменно. Как обычно. Не подпускать к себе так же, как к себе не подпускает Итачи. Но Итачи не напирает, не задает вопросов, не обращает внимания на то, как нервно подрагивают брови Саске. – Химию раньше вел, был на замене, – только и бросает он безразлично. – Я его не помню. – Он давно уволился, ты его не застал. И на большее не решается. Саске думал, будет проще. Утолит свой интерес, вытянет из Итачи хоть что-нибудь и сможет вздохнуть спокойно – только легче не стало. Совсем. Саске не выспался. Закрывал глаза, и мысли в голове заводили дурные пляски, шумели тысячью новых вопросов, миллионом навязчивых идей. Он лишь закрывал глаза и изредка открывал снова, чтобы посмотреть время. Каким он был, когда вел у Итачи? Как выглядел раньше – был ли таким же ненастоящим, будто выдуманным? Выделялся ли он из серой массы так же? Были ли у него такие же длинные волосы? Каким он был учителем – строгим и требовательным или понимающим, что любил сыпать шутками и громко смеялся в ответ на шутки детей? Как он доносил свой предмет, когда голос у него был таким мягким, бархатным, медово-теплым, в котором увязнуть бы и никогда из него не выбраться? Почему Итачи не говорил о нем раньше, почему Саске не видел его на фотографиях, почему он совсем его не помнит? Почему уволился и зачем приходит сейчас? Почему он такой? Зачем он такой, для кого? Почему именно в тот поганый четверг дураку Наруто снова приспичило зайти в этот кабинет, и почему Саске снова за ним потащился? Судьба шутит с Саске очень несмешные шутки. А на улице холодно – так, что мерзнут ноги на голом кафеле кухни. Саске кутается в уродливый свитер, колючий, растянутый в локтях, прячась за высокой горловиной. Не сидит он на нем даже, и цвет Саске не идет совсем – болотно-зеленый. Не его свитер, отцовский. Чистит зубы, рассматривая уставшее лицо в зеркало – и как же плохо он выглядит. Сырые после душа волосы примялись подушкой, и Саске даже не пытается их расчесать; лицо от недосыпа посерело, отекло, а под красными глазами – круги, уже не синие даже, чернеющие. Как будто позавчера умер. Саске плохо. Он умывается ледяной водой, заливает в себя чай и лениво пялится за окно на протоптанные в снегу дорожки. Зимой всегда так, накрывает совсем странная, неприятная меланхолия. Хочется завернуться в одеяло потолще и проспать до обеда, и пусть потемнеет рано – Саске зависнет за компьютером и совсем забудет о времени. Но Саске живет в реальном мире, где все еще есть обязательства, и где все еще никто не отменял просыпаться по утрам в школу. Сначала – так, потом в универ, а дальше – бесконечная каторга на нелюбимой работе, чтобы свести концы с концами. Все так живут, и Саске так жить будет. Такая жизнь – никак без всей этой меланхолии. И настроения нет снова – потому что снова школа, снова сугробы за окном, снова этот пробирающий до костей, люто царапающий лицо ветер. Саске снова не выспался, снова не хочет идти на уроки, снова не хочет видеть эти надоевшие лица. Саске снова существовать не хочется. Снова биология с поганым Джирайей – первым уроком, чтобы настроение испортить на целый день сразу. Снова и снова, снова и снова, день за днем одно и то же, год за годом каждый день как предыдущий. Снова и снова, и конца и края всему этому нет. Паршиво. – Не опаздываешь? – спрашивает Фугаку тихо, но строго, заливая кипяток в кружку. Так всегда и бывает. Пересекаются разве что на кухне с утра и вечером, Фугаку отчитывает Саске за что-нибудь, и снова расходятся. Все еще алгоритмы. Говорит едва не шепотом – чтобы не разбудить Итачи. Итачи опять до утра от комнаты до кухни слонялся. Устал. Саске цокает. – Нет, – сухо в ответ, споласкивая за собой кружку. – Помнишь, о чем мы вчера говорили? – Помню. Фугаку никогда не желает ему хорошего дня. Никогда не желает удачи, не переживает и не удостаивает хотя бы парой слов поддержки из вежливости или чувства отцовского долга. Если у Саске сложные контрольные, Фугаку лишь атакует вопросами о том, как он подготовился, на любое «хорошо» выдавая привычное «ну по оценкам посмотрим». Если Саске плохо выглядит, как сегодня, бледный, вялый и злой, он никогда не спрашивает, как тот себя чувствует. Принимает за должное – не выспался, значит, а если не выспался, то наверняка до утра сидел за компьютером. Если у Саске соревнования, Фугаку и вовсе молчит. Саске будто из принципа не позволяет себе проигрывать: возвращаясь домой с медалями, он просто ничего не получает – ни отцовской похвалы, ни поздравлений, ни улыбки. Поэтому проигрывать разучился – лучше так, нежели снова слушать о том, как халатно он относится к тренировкам, и что он может лучше. С мамой проще, но на то она и мама – а Фугаку сложный. Саске видел свое взросление в том, что давно прекратил искать его одобрения. Так вышло. Либо Фугаку его просто не любил, либо он в принципе любить не умел. – Давай, – прощается он, и Саске уходит молча. Тихо закрывает за собой дверь, чтобы не разбудить внезапным хлопком Итачи. Вышел рано. Петлял темными дворами к школе, вслушивался в скрип снега под тяжелыми ботинками, курил. Саске всегда ожидал подвоха, стоило чиркнуть зажигалкой: казалось, обернется – и из ниоткуда возникнет отец. Он его убьет. Он его точно уничтожит – Саске знает, и потому курит только на подходе к школе, где он точно его не увидит. Иногда Саске думал, что курить и вовсе только из-за Фугаку и начал. С ним было непросто, и Саске нашел свое спокойствие в скупых затяжках дешевым табаком и клубами вырывающемся из ноздрей дыме. Может, выражал так свой собственный протест. Бунтовал. Каждый раз думал, что потом бросит – на вкус омерзительно. Жвачка давно перестала перебивать горечь. Мыслями снова к нему вернулся – к красивому бледному лицу в обрамлении мазутно-черных, неестественно красивых волос. Сколько ему? Может, ровесник Фугаку – или старше даже? Должно быть, и свои дети уже есть. Какой он отец – такой же черствый и холодный? Любит ли он своих детей? Каково это – когда такой, как он, любит? Когда нянчится, улыбается мягко, касается ласково и оберегает? Когда он зовет по имени своим глубоким голосом, от которого само по себе одно лишь имя чем-то особенным, будто комплиментом кажется? Он такой красивый. Зима – ледяная темнота вокруг и слепящий, режущий глаза снег под ногами, устланный одеялом, бескрайними просторами уходящий к горизонту. Он как зима красивый, кажется Саске, такой же бледный, такой же темный и такой же холодный. Саске тоже зима, но другая – умирающая, талая, вымазанная снежной грязью у обочин, брызжущая грязью из-под колес на штанины. Обычно Саске бросает окурки в снег – сегодня же метко запускает в урну. Замерзает. И Саске сам не замечает, как пролетает дорога до школы. Обивает ботинки о ступени крыльца, сматывая наушники. Тут он его в последний раз видел – на этой же, кажется, ступеньке. Стоял, высокий и статный, улыбался Итачи так, как не решался улыбаться Саске, и голову Саске кружил одним своим видом, одним запахом, одним голосом, что запускал нечто дикое по венам, кипятком изнутри обжигающее, бьющее набатом в висках. Его гонит отсюда прочь, будто выталкивает, и Саске перепрыгивает ступеньки. Отец сказал об учебе думать. Только в школу приходит слишком рано – из одноклассников в коридоре лишь Киба, наспех переписывающий с решебника, и Сакура, которая всегда приходила рано – в школу подвозила мать. Она машет Саске, улыбается так, как нельзя улыбаться в девятом часу утра, и заметно киснет, когда Саске оставляет ее без ответа. Губы кривятся в ухмылке. Девчонки, значит, в голове у него? Пусть Фугаку укажет хоть на одну, о которой Саске бы думал. Саске не думает о девочках. Вообще. Никогда о них не думал и из принципа не станет – он послушает отца. Склонит голову перед Фугаку и сделает все так, как тот наказывает. Фугаку ведь явно лучше знает, как правильно, он авторитет – отец все-таки, хочет он этого или нет. И Саске не станет больше предаваться мыслям о несбыточном, фантазировать о длинных волосах, мягко спадающих ему на лицо, и крепких руках, что так хотелось бы взять в свои ладони. Саске не станет – хватит. Ему эти мысли спать больше спокойной не дают, они с ума его сводят. Фугаку прав: если что-то и должно занимать Саске, то только учеба. Вот, чему Саске себя всего отдаст. Саске возьмется за голову. Он так возьмется за голову, что Фугаку пожалеет о том, что вообще когда-то начал этот разговор. Жизнь – алгоритмы, только Саске свои пересобирает. Он давно уже все ходы выучил. – Есть минута? – вваливается он в кабинет без приветствий. До урока минут пятнадцать – в классе пусто, и только Джирайя лениво хлебает чай у окна, всматриваясь в утреннюю февральскую темноту. Оборачивается на голос неторопливо, но все-таки вскидывает брови в удивлении. Саске – последний, кого он ожидает увидеть в своем обществе добровольно. – Что такое? – Я по учебе. Жестом подзывает к столу, и Саске решается, пока не передумал. Правда по учебе ведь. Теперь Саске всего себя посвятит только учебе. И он смотрит на Джирайю уверенно, расправляя плечи. От Джирайи пахнет – он зажевывает отголоски вчерашней попойки жвачкой. Знает, что Саске в курсе. Сам догадывается, почему и Саске так шумно жвачкой чавкает. – По поводу того мужчины, который приходил сюда недавно, – начинает, и отчего-то вдруг хочется прокашляться. Мужчина. Такое привычное слово – а отчего-то вязким медом по глотке тянется, будто мужчина тот – единственный, и нет больше в мире мужчин – мужики, может, но не мужчины. Хмурится. Хочет казаться строгим, серьезным. Если Джирайя спросит, оправдает блеклый румянец морозом. – Итачи сказал, что он раньше вел химию. Джирайя кивает. Совсем не понимает, к чему Саске клонит. Саске всегда знал, что он идиот. – Вел, да. Почему спрашиваешь? Сглатывает. Фугаку сказал думать об учебе – Саске будет послушным. – Он занимается индивидуально?