Адренохром

Ладно. Возможно, чужой образ, не дававший Саске спокойно существовать последнюю пару недель, был не самым страшным, что с ним могло произойти. Возможно, Саске отдал бы многое, лишь бы снова вернуться туда, в ту бессонную ночь, когда перед глазами вырисовывалось красивое, до безумия привлекательное лицо, и низ живота сводило спазмами. Возможно, Саске отдал бы многое, чтобы вернуться на то крыльцо, чтобы снова стоять там, мерзнуть, снова краснеть под его взглядом, и чтобы снова так не хотелось уходить. Саске отдал бы многое за ту секунду, в которую только ввалился в кабинет биологии в тот четверг, даже отозвал бы часть своих проклятий, которыми обсыпал Наруто до сих пор. Вместе с тем Саске отдал бы на отсечение голову, чтобы раз за разом проживать этот волнительный момент, когда спустя пару дней под конец урока Джирайя бросает ему ленивое:   – Задержись на перемене, Орочимару сейчас подойдет.   Орочимару. Орочимару. О ро чи ма ру. Имя тает на языке, мягко растекаясь непривычной сладостью, вязко тянется, приторно, липко. Орочимару. Даже не по фамилии – по имени сразу. Красиво, думает Саске. Звонким эхом отдается в подсознании, намертво заседая в подкорках, въедаясь клеймом. Звенит красотой весенней капели, щебетом первых птиц, шипением ванильной газировки. Саске мысленно повторяет, будто привыкает, на вкус пытается распробовать. Орочимару. Орочимару. Орочимару. Красиво – так же красиво, как сам он, так же нежно и хрупко, как первые, проклевывающиеся сквозь снежную толщу лесные цветы.    – Что за Орочимару? – зависает у кабинета Наруто, лениво навалившись на стену плечом. Саске не знает, как его выгнать. Если Орочимару действительно придет, Саске хочет разделить мгновения с ним наедине, без Джирайи, без Наруто, без Сакуры, которая вьется рядом. Бросает взгляд на часы – восемь минут до звонка. Вздыхает.    – Дополнительные по химии ведет, – отплевывается, и Наруто цокает.    – Зачем тебе дополнительные?   – А зачем на дополнительные ходят?    Сакура мнется. Саске знает – помощь хочет предложить. Подбирает аккуратные слова, чтобы Саске воспринял ее всерьез – только бы не подумал, что она искренне верит, что ему нужна ее помощь. Сакура была странным человеком: вроде, и голова не пустая, а все равно казалась Саске откровенной дурой. Училась хорошо, упорно разбирала каждую тему и до посинения сидела над уроками, но всегда все выполняла, всегда писала работы на отлично. Всегда пыталась быть в учебе первой. Тот тип девчонок, что из принципа не дают списать. Не то чтобы Саске просил, но иногда что-то все же подбивало Сакуру на разного рода глупости. И Саске видит – и сейчас хочет глупость какую-нибудь выдать, но отчего-то теряется, как терялась перед ним раньше. Если бы Сакура предложила ему свою помощь сейчас, Саске бы, наверное, даже не смеялся.   Потому что внутри все волнительно тянет от одной только мысли, что скоро он увидит его. О-ро-чи-ма-ру. Недели совсем странных, совсем чуждых ему мыслей, навязчивых идей, тысячи придуманных сценариев, разыгранных с самим собой в голове, и вот он – Саске нервничает, у Саске от глупого волнения потеют ладони, и Саске места себе не находит от того, что совсем скоро, в считанные минуты, должен появиться он. Специально к Саске придет, чтобы поговорить с ним, чтобы снова взглянуть на него и заставить Саске всего изнутри загореться. И ему так все равно, что болтает дурак Наруто, и так плевать, как смотрит на него Сакура, потому что голову вдруг занимает он – невозможный, необъяснимый настолько, что Саске готов самнаделать глупостей, лишь бы просто увидеть его снова. Даже пусть не соглашается на эту химию дурацкую – она Саске и даром не сдалась, пусть хотя бы снова покажется. Пусть хотя бы раз снова посмотрит на Саске своими неестественно-желтыми, почти золотыми глазами, и пусть Саске расплавится в них, как в кипящем золоте. Он не против.   – Тебе-то зачем? У тебя же нормально все с химией.   – Тебя это вообще не касается.    – Ну естественно, меня вообще ничего не касается. Какой же ты все-таки ублюдок, – вздыхает Наруто в ответ.    И Сакура пытается встрять. Пытается угомонить Наруто, который заводится с полуслова, и Саске, который снова пылит на ровном месте. Сакура лепечет что-то совсем наивное, грубо пихает Наруто и невесомо касается груди Саске ладонью, будто сдерживая на месте. И Саске бесит,потому что Саске не полезет в драку из-за ерунды, и нечего его сдерживать. И нечего его касаться. И нечего вообще решать за него, что и кому ему говорить. Сакура смотрит на него огромными глазами – и Саске так хочется оттолкнуть от себя ее руку. Схватить за запястье и отдернуть, чтобы не забывалась – потому что, как бы они ни хотела, у нее не было прав на Саске и на то, чтобы касаться его. Она правда была дурой, если верила, что Саске будет снисходителен к ней просто потому, что она девчонка. Вряд ли он ее когда-нибудь ударит или сделает больно – и все же не исключал. Может быть, он просто плохой человек.   И только он раскрывает рот, чтобы снова задеть Наруто очередной гадостью, взгляд цепляется за фигуру позади него. Саске так и замирает. У Саске брови вверх удивленно ползут, когда он приближается – бледный, белоснежный, будто мраморный. Мягко, легкой поступью приближается, запустив руки в карманы длинного пальто, и Саске совсем забывает о том, что в мире существуют какие-то там Сакуры и Наруто, когда взгляд встречается с его – Орочимару. Он вежливо улыбается, и Саске одним только чудом сдерживает взгляд, чтобы не опустить его к тонким, ласково растягивающимся губам.   – Джирайя здесь? – спрашивает без приветствий, и Саске кивает, украдкой вытирая ладони о брюки. – Пойдем.   Пропускает Саске вперед, мягко подталкивая за плечо, и Саске даже не оборачивается, когда Сакура спрашивает:   – Передать, что ты опоздаешь?   Орочимару закрывает за собой дверь прямо у них перед носом.   И когда он смотрит так, Саске кажется, что весь мир вдруг замирает. Что солнце вдруг решает, что устало, и расползается на части, выжигая все живое на своем пути. Орочимару смотрит на него – и внутри у Саске будто разом все системы отказывают. Он будто нездоровый – неестественно бледный, почти опасно стройный, и взгляд у него жуткий. Саске кажется, что такие, как он, руки по локоть откусывают. Он смотрит – и говорить ничего не нужно, чтобы Саске дышать стало сложнее, чтобы гортань вдруг распухла, будто ватная, и сознание само споткнулось о мысль, что таких, как Орочимару, не бывает. Таких не должно быть. Будто галлюцинация самая больная, будто Саске в предсмертной агонии мерещится что-то, на что смотреть почти физически сложно – слепит. И он не шутит, как шутил с Джирайей, не присаживается на край стола – смотрит строго, сложив руки на груди, даже не удосужившись снять пальто. Наверное, думает Саске, ненадолго. Наверное, разговор будет коротким.   – Индивидуальные, значит? – спрашивает, и мягкий голос теплым мазком бархата по коже Саске проходится, мурашки нагоняет.   Странно выходит. Саске задумывается всего на мгновение, стоило ли затевать все это изначально: потому что жизнь у Саске дурацкая. Серая. Он просыпается, чтобы весь день бичевать себя и уснуть в надежде больше никогда не открыть глаза. Все существование Саске – будничная, до кислой желчи в гортани мерзкая бытовуха, бесконечный цикл уроков, тренировок и щелчков мышкой перед сном. Вереница ненавистных людей. Стены квартиры, в которую не хочется возвращаться. У Саске нет друзей, чтобы отвлекать себя от грязи действительности, в которой он только вязнет и вязнет чем дальше, тем сильнее. Просто нет. Одноклассники – вынужденное знакомство, с которым он намеревается порвать сразу, как только школа закончится. Случайные люди, которым так же не повезло оказаться с Саске в одном классе – все. На тренировках – изредка сменяющие друг друга лица, то исчезающие после первой же пары бросков, то избегающие вставать с Саске в пару просто потому, что смотрит он недобро. Это нормально – Саске привык: люди приходят в мир одинокими и уходят из него такими же; все, что между, тоже одиноко, и связывать себя с кем-то узами – все равно что добровольно отдаваться чужому человеку в рабство. Ведь узы – это брать на себя ответственность за другого, вкладываться в отношения, какими бы они ни были, и быть готовым идти на компромиссы, а Саске так не умел. Саске было привычнее существовать в пределах темной комнаты, где единственными его друзьями были клавиатура с мышкой, и в глухих щелчках по клавишам Саске находил свое спокойствие. Вот так – без обязательств. Саске в целом предложить мог немного: он был серым, как и вся его жизнь. Обыкновенно мрачным, скучным и грубым. Саске не входил в положение. Ему не были интересны пустые сплетни, он не умел сопереживать, он был пассивным во всех отношениях – на улицу не выйдет, по сети играть пойдет, только когда сам захочет, да и в целом слова из него было не вытянуть. С такими, как Саске, не дружили. Девочки находили его симпатичным и отчего-то загадочным,влюблялись в его неприступность, но Саске знал: стоит им узнать его поближе, они будут бежать от него, как от огня. Не любят таких по-настоящему. Один Наруто отчего-то за Саске цеплялся, и Саске позволял ему называть себя другом просто потому, что так принято. У всех должен быть кто-то – хотя бы один, пусть и условный, но все-таки друг, иначе возникнут вопросы. Нелюдимым назовут, станут искать диагнозы. По психологам потом затаскают.   Индивидуальные казались выгодным предлогом ненадолго исчезнуть из мира, в котором Саске приходится существовать. Даже необязательно, чтобы с ним на самом деле занимались химией – Саске и сам справится. На индивидуальные просто удобно ссылаться. Нет, меня не будет на тренировке – у меня дополнительные. Нет, гулять не пойду – дополнительные. Мам, буду поздно – дополнительные. Даже если он откажется заниматься с ним, Саске все равно будет, на что ссылаться. Отец, может, наконец угомонится.   А если согласится – Саске было бы приятно просто смотреть на него. Так, без превратных мыслей, лишь украдкой наблюдать за тем, как он перебрасывает через плечо волосы, царапаться о хрипотцу в его тихом голосе и все гадать, откуда же он такой взялся – будто ненастоящий.   – Ну, – он улыбается. Мягко, легко, вежливо – снова растягивает тонкие губы в ухмылке, и кожа у рта изламывается морщинами. Не столько взрослый, сколько уже зрелый – а так, не всматриваясь, сразу и не скажешь. – Как у тебя дела с химией?   Саске все пропустил. Затерялся в собственных мыслях, в споре с самим собой, в стуке крови в висках – все прослушал, глупо глядя на Орочимару. Хмурится. Так, кажется, серьезнее выглядеть будет, увереннее.   – Плаваю, – врет Саске. Даром ему эта химия не сдалась – сам бы мог вести дополнительные.   – Насколько?   – Органика не идет.    Джирайя не лезет. Мог бы ведь – сказал бы, что Саске лапшу ему на уши вешает, что Саске едва ли не лучший в своей параллели, что все предметы ему легко даются, и вообще у него голова золотая, только рот – помойка, но отчего-то Джирайя прикусывает язык. Молчит, исподлобья глядя на Саске, будто сам для себя решает что-то, о чем не станет говорить вслух. В этом, казалось Саске, была единственная прелесть Джирайи: иногда он умел держать рот на замке. Неловко бы, наверное, вышло, выложи он все карты на стол. Как бы тогда стал оправдываться Саске? Что бы он сказал в свою защиту? Признался бы, что просто увидеть его еще раз хотелось, убедиться, что не привиделся, и что думает он о нем отчего-то часто – будто ничего другого в жизни у Саске больше не происходит, и сознание цепляется за его образ, лишь бы зацепиться хоть за что-то и не дать Саске вздернуться? Да и стал бы Саске оправдываться вообще, сдай его Джирайя? Может, просто фыркнул бы, скривился бы и сказал, что не его это, Джирайи, дело? Так бы, наверное, и поступил. Но Джирайя молчит – и пусть Джирайя молчит и дальше, пусть хранит маленький секрет Саске.   – А почему я? – и снова улыбается, заставляя Саске нервно струной натянуться. Такого вопроса Саске не ожидал – наивно верил, что Орочимару либо сразу согласится заниматься за заломленную цену, либо откажет и чудом в лицо не рассмеется. Или рассмеется. Саске бы, наверное, даже не расстроился. – Я давно не веду.   – Я от Итачи.   И Орочимару довольно цокает. Он уже и не помнит класс Итачи – в общих чертах только, отдельные имена и фамилии, одни лишь образы некогда школьников, давно уже превратившихся в скучных и не совсем взрослых. Итачи Учиху Орочимару помнил хорошо. Он узнал бы его из тысячи: бледная кожа, чернее ночи глаза и длинные, вечно собранные в низкий хвост волосы. Итачи отличался от сверстников: он был мягким, старательным мальчиком, который ладил с людьми лишь потому, что всем так хотелось к нему тянуться. Он был тихим, замкнутым, не по годам умным. Болезненным. Орочимару думал, его ждет великое будущее: ждал, что Итачи вырастет и уйдет в управленцы, возглавит что-нибудь непременно важное, сколотит состояние и будет жить счастливее всех своих одноклассников вместе взятых. Итачи вырос – только вырос он обычным взрослым, еще унылее и скучнее всей своей параллели; вырос безликим, растерявшим жалкие зачатки амбиций еще в старших классах. Итачи устраивало быть таким – обыкновенным, ничем не выделяющимся. Жив – спасибо и на том. Разочаровывало, но Орочимару его выбор уважал – в конце концов, он и сам не хватал с неба звезд и жил тихо, занимаясь тем, что давно не приносило настоящего удовольствия, только деньги и головные боли. Итачи вырос – и вот перед ним Саске, чуть более строгая, суровая, угловатая копия старшего брата, разве что взгляд у Саске другой. Итачи смотрел на мир с надеждой,верил в возможное будущее и встречал новый день со слабой усталой улыбкой, а потом он потух – что-то в Итачи надломилось за те годы, что они не виделись. Что-то Итачи во всем его существовании разочаровало, и в глазах его вместо надежд теперь теплилось гадкое принятие и сухое безразличие. Саске показался ему другим – будто в Саске изначально ничего здорового, ничего хорошего не было. Будто в Саске изначально нечему было ломаться.   – Правда? – Орочимару усмехается, бросая на Джирайю хитрый взгляд. Сам себе кивает. Снова улыбается – самодовольно, что ли. – Вот как.   – Я бы это за комплимент не принимал, – Джирайя кривится.    И он смеется – низко, хрипло, довольно, совсем по-кошачьи морща нос, обнажая красивые, закругленные клыки. И вдох глубже делает, переводя с Джирайи взгляд на Саске. И снова, снова, снова что-то говорит, пока Саске тонет в его голосе, будто завороженный.   Саске все прослушал. Снова. Снова хлопал глазами, одергивая себя время от времени и стараясь хмуриться, придавать себе серьезный вид, брать себя в руки. Снова затерялся в водовороте мыслей ни о чем и обо всем на свете одновременно – следил, как мягко изгибаются тонкие губы, складывая звуки в слова, и совсем ничего не слышал. Саске будто под воду утащили, и топить бы Саске, топить в его болтовне, пока не захлебнется и не уйдет на дно камнем.   – Мне надо посмотреть по планам, будет ли время. Я подумаю до понедельника? – спрашивает, и Саске кивает бездумно, подрываясь из-за парты со звонком и больно цепляясь коленом за столешницу. Совсем не слышит, что там в понедельник – не понимает, еще только подумает или уже согласился, где и во сколько Саске должен быть в понедельник, что с собой взять, сколько и как платить. Саске пропускает мимо ушей все, а когда решается переспросить, Орочимару уже запахивает пальто плотнее и бросает в самых дверях с кривой улыбкой. – Брату привет.   Выходные застали Саске врасплох.    За окном завывает сутками. Царапает морозными ветрами окна, оседает гололедом, клубится густым паром изо рта – Саске снова запирается дома и безвылазно пропадает в комнате. Гулять не хочется. Саске зиму не жалует: снег радует, только когда выпадает впервые за год, а руки мерзнут каждый раз, стоит ему вынуть их из карманов. Телефон на морозе отключается, замерзает зажигалка, куртка погано шуршит. Саске раздражает каждая мелочь. Раздражает, что одеваться нужно так долго, что непременно нужно натягивать на себя теплые кофты, в которых он успевает вспотеть быстрее, чем куда-либо дойти. Его раздражает замок куртки, который вечно щипает его за подбородок. Его раздражают зимние ботинки с подошвой, которая не должна скользить, но все равно скользит. Раздражает, когда родственники приезжают на праздники. Раздражает, что снег не тает до самого апреля, и что зима всегда затягивается, не давая Саске дышать спокойно. Его все раздражает – и Саске делает вид, что зимы на дворе нет вовсе, что он существует вне времени, и за окном – не февраль, а просто что-то, чему названия нет. У Саске в комнате шторы задернуты круглыми сутками – тяжелые и темные, чтобы без часов и вовсе во времени потеряться. У Саске – гирлянда на полках и стене, которую он или никогда не включает, или жжет бесконечно, пока не нагреется; кофта на спинке стула на случай, если замерзнет. У Саске – его привычная хандра на грани безосновательной депрессии, с которой он не борется просто потому, что давно уже смирился.   Думает все выходные. Старается гнать от себя мысли, что что-то в его жизни изменится с приходом понедельника, и рано или поздно все равно возвращается к нему – к Орочимару в этом его тяжелом пальто и с таящими на густых волосах снежинками. Саске думает, как ему быть – стоит ли ему действительно тратить время на химию, которая не сдалась ему даром. Отец, кажется, доволен. Почти похвалил за стремление учиться, кивнул и выдал нечто, что почти сошло бы за улыбку. Саске заявил сухо: «На дополнительные ходить буду», – а Фугаку даже не спросил, на какие именно, будто ему хватило одного лишь факта, что Саске займет себя чем-то полезным. Избавился – и ладно, пусть учится, а чему учится – это уже неважно. Саске другого не ждал. Самому ведь было плевать на дополнительные так же, как и Фугаку. План не был продуманным, Саске кинулся к Джирайе импульсивно, и все выходные в голове роились мысли о том, что, может, Саске поступил глупо. Отрицать, что его зацепил Орочимару, будет не столько смешно, сколько жалко – потому что зацепил настолько, что Саске под его взглядом неловко терялся, вся спесь вдруг сбивалась, и из наглого, невоспитанного пацана он вдруг обращался маленьким, стеснительным мальчиком. Это становилось проблемой – так же, как и мокрые пятна на белье поутру. Так же, как и мысли о том, каким Орочимару был красивым – настолько, что хотелось запустить в трусы руку и коснутьсясебя прямо перед сном, чтобы и во сне он пришел к нему снова. Все равно ведь не узнает. Саске ни на что не надеялся, ни на что не претендовал – он не в кино. Взрослый мужчина, связавшийся с ним по работе, не станет смотреть на него как на кусок мяса. Он не станет его тискать, гладить, не станет касаться самых чувствительных мест. Он не полезет к нему с поцелуями. Саске – просто школьник, знакомый с ним через одно рукопожатие, и если бы не Итачи, Орочимару, может, и вовсе отказал бы в просьбе позаниматься. Снова все к Итачи сводится. Нимбоносящий.    А потому Саске пытался занимать голову хоть чем-нибудь. Потому он пытался себя отвлекать – мысли о предстоящей встрече в понедельник разъедали изнутри и волнительно душили, превращая во что-то совсем незнакомое. Саске уходил в свой мир – мир замотанных скотчем наушников и щелчков по клавиатуре за закрытыми дверями.   – Стой тут, я поближе подойду, поищу аптечку, – негромко отзывается на том конце провода Суйгецу. Саске откидывается на спинку стула, забрасывая ногу на стол. Следит, как Суйгецу переводит своего бойца к ряду броневиков, и торопится следом, щелчком мышки сменяя оружие с ножа на автомат. – Что на карте?   – Трое от амбара, – подсказывает. – Я сниму.   – Нет, стой. Я туда и обратно, они не заметят.   Суйгецу замолкает. Осторожно подбирается к машинам в попытке остаться незамеченным, пока Саске клацает кнопками и пересматривает арсенал оружия. Подбегает ближе и забрасывает к машинам гранату прежде, чем Суйгецу успевает среагировать. Саске пятится – и Суйгецу успевает лишь развернуться перед тем, как экран засветится вспышкой взрыва, а игра замигает оповещением – контузия. Суйгецу громко хлопает по столу.   Связь прерывается. Суйгецу не заставляет себя ждать – истерично сбросив звонок по сетке, перезванивает на телефон почти сразу.   – Саске, сука! – визгливо отдается шипением из динамика, и Саске слышит грохот – Суйгецу отбрасывает мышку в сторону. – Сказал же подождать, ты, урод.   Саске усмехается.   Так всегда – они с Суйгецу никогда не могут договориться. Иногда Саске просто нравится доводить Суйгецу до визгов.   Суйгецу был придурком. Саске и сам не подозревал, что случайная встреча в зале однажды выльется в странную, искреннюю неприязнь друг к другу вперемешку с необъяснимым нежеланием расставаться после тренировок и бесконечную череду взаимных оскорблений, от которых каждому становилось приятнее доживать день. Саске и не помнит толком, как все завязалось: Суйгецу просто пришел в зал, его просто определили в пару к Саске, и Саске просто бросил его пару раз на татами. Все. И все же с Суйгецу было хорошо. Он был едва ли не единственным, с кем Саске хотелось общаться, с кем он проводил время и шутил понятные только им шутки, не стесняясь иногда расхохотаться над очередной глупостью. Он вошел в жизнь Саске как-то совсем внезапно – а Саске и не стал его выгонять.   Виделись, правда, нечасто – Суйгецу ходил в другую школу и на тренировках со временем стал появляться реже. Заглядывал раз в неделю, заламывал Саске руки в рычагах, улетал на татами и бесконечно плевался о том, что Саске совсем не по-дружески его бросает. Терпел, когда Саске дышал на него дымом по пути до остановки, и жал на прощание руку – каждый раз по-своему, выдумывая на ходу и называя это «их» рукопожатием. В этом был весь Суйгецу – он былвзбалмошным, импульсивным, визгливым и абсолютно безбашенным. Совсем не как Саске – в противовес ему был горячей головой, пока сам Саске старался мыслить здраво и строго, пусть и грубо, рубя с плеча. На том и сошлись. Суйгецу как синий пояс получил, так и стал то исчезать, то появляться снова. Кто-то говорил, он совсем с дзюдо уйти хочет, в бассейн, вроде, ходит – Саске не спрашивал. Пусть ходит. Встречаются теперь вечерами за играми, прикрывая спины друг друга, и болтают до темноты, пока мама спать не погонит. В целом, жить можно.   – По своим стреляешь! Ну ты и тварь, – выдыхает Суйгецу, клацая мышкой. Ник пропадает из списка игроков – побежденный Суйгецу решает не возвращаться, и Саске тоже закрывает окно.    – Ну заплачь еще, заплачь.   – Рот свой закрой, – цокает почти безразлично. Саске его наизусть уже выучил – разорется и тут же на тормозах все спускает. – Завтра отыграюсь.    – Завтра не получится.   Суйгецу хлюпает газировкой.   – Почему?   – Дополнительные после школы.   И усмехается. Саске оставляет его вполне ожидаемую и предсказуемую реакцию без комментариев.   – Зачем? Мать погнала?   – Нет, сам. Надо оценки подтянуть.    – Кому ты заливаешь? Нормально у тебя с оценками все.   Суйгецу тоже Саске давно уже выучил – читал его от и до, безошибочно ловя на каждой, даже самой незначительной лжи. Он знал про Саске многое – больше, чем кто-либо другой, больше, чем Итачи, иногда – даже больше, чем Саске сам о себе знал. Сам учился неважно. Изредка заговаривал о проблемах в школе, из которых всегда чудом выходил сухим из воды, но об оценках или общей успеваемости никогда не говорили. Саске в целом был таким – у него не было другого выбора, кроме как хорошо учиться, иначе бы на цепь посадили. Потому он и отказывался иногда от игр, ссылаясь на уроки. Потому и тащился домой ровно к обозначенному времени – потому что так наказали родители, еще к школе готовиться и спать лечь нужно рано, иначе не выспится – проспит все будильники, опоздает, прослушает все темы и обязательно облажается на всех контрольных. Он просто не мог учиться плохо. У Суйгецу дома было не так – по большей части он всегда был предоставлен сам себе, а единственный авторитет в лице старшего брата никогда не стремился играть в наседку, и все же Суйгецу ощущал, чувствовал разницу между собой и Саске. Просто Саске в рамки загоняют, и он послушно склоняет голову, псиной жалобно поджимаясь под рукой, что может ударить. Саске в жизни бы сам не ввязался в подобные авантюры – его учеба и без того уже душит.   Но Саске цокает. Много-то Суйгецу понимает.   – Тебя мои оценки с каких пор вообще волнуют?    – Да они меня вообще не волнуют.   – Ну и не лезь тогда не в свое дело, – плюется, и Суйгецу хрипло хохочет. Саске методично закрывает вкладки и тушит компьютер, зажав кнопку на процессоре ногой.   – Да ты придурочный просто. Тебе бы жизнью наслаждаться и с девчонками зажиматься, а ты над уроками с оценками трясешься. Сам как девчонка.   Саске переодевает домашнюю футболку на растянутую, в которой привык спать – старая, выцветшая местами, утащенная когда-то у Итачи просто потому, что тот ее купил и никогда не носил. На грудине – дурацкий потрескавшийся принт с гоночными машинами, дурацкие надписи размашистыми шрифтами и зацепки от кошачьих когтей – не дурацкие, но общей картины не меняют. Все, кроме них, в футболке дурацкое. И Итачи этот тоже дурацкий.   – У тебя все?   – На сегодня пока да, – Суйгецу улыбается.   Щелкает мышкой где-то на том конце провода, стучит клавиатурой и снова отпивает газировку, не стесняясь чавкать в микрофон. Саске заводит будильник на семь – каждый день так, шесть часов спать остается – еле встанет. Отчасти даже завидует Суйгецу, который обязательно просидит за компьютером еще не один час, читая случайные статьи и смотря видео на сайтах, на которых зависать не должен. Не потому, что Саске так уж хочется самому полистать форумы или его так увлекает порно – просто у Суйгецу есть выбор.   – Тогда давай, мне вставать рано.   Честно – не хочется. Не хочется спать, когда за окном еще шумят редкие прохожие. Не хочется, когда Суйгецу будет шастать по интернету и всю ночь кидать Саске ссылки на видео, которые Саске никогда не посмотрит. Не хочется, когда Итачи еще не дома – когда он придет позже, снова станет греметь в прихожей, кипятить чайник и таскаться по квартире, то выискивая и подзывая кота, то задевая что-то в темноте и ловя в сантиметрах от пола. Саске знает, что Наруто не ложится спать так рано. Сакура еще, скорее всего, не спит. Не спит, наверное, и Орочимару – смотрит, может, телевизор, а может, и вовсе встречается сейчас где-то с друзьями и весело проводит первые часы новой морозной, бесконечно длинной недели. Весь мир, кажется, не спит – только готовится отходить ко сну, лениво заканчивая свои дела. Спать, кажется, нужно только Саске – и обидно даже не потому, что укладывают, как ребенка, что контролируют и отчитывают, если вовремя не ложится. Обидно, потому что Саске укладывает себя сам. Сам себя загоняет в эти рамки. Он так привык – как будто не переучится уже, не перестроится. Будто он слишком правильный – и от того неправильный одновременно.   Интересно, думает ли о нем Орочимару? Волнуется ли перед завтрашней встречей так же, как волнуется перед ней Саске? Думает ли он, чем Саске сейчас занимается?   – Так завтра точно не получится поиграть? – с надежной тянет Суйгецу. Саске переносицу потирает, зевает устало. – Во сколько дома будешь?   – Не знаю.   Суйгецу вздыхает – Саске бы решил, что почти обиженно или расстроенно, если бы не знал его так близко.   – Жаль. Тогда готовься сосать в следующий раз.   – Пока что сосешь только ты, – улыбается, запахивая поплотнее штору и стягивая с кровати застеленный плед. Методично – час ночи, Саске уже должен быть в постели. Засиделся сегодня – отец задремал перед телевизором и не зашел проконтролировать. Суйгецу на том конце провода волком воет.   – Мы же на одной стороне воюем, зачем ты это делаешь вообще? – скулит, и Саске тихо, задушено смеется.   И в постель ныряет, лениво перекладывая телефон в другую руку. Укладывается, шуршит Суйгецу на ухо одеялом, устраивается на подушке сырой после душа головой. Спина приятно расслабляется, и Саске устало прикрывает глаза. Долгий был день.   – Все, мне спать надо. Давай.   – Учиха, стой! – выпаливает в трубку. – Это, получается, ты завтра только поздно вечером явишься?   – Наверное.    – А мама не боится за свою красавицу?    Саске сбрасывает молча, короткими гудками перебивая поганый хохот Суйгецу.    Сон не идет.    Саске ворочается долго, снова изредка посматривая на время и отсчитывая оставшиеся до будильника часы. Состояние паршивое – и в голове у Саске не лучше. В голове у Саске совсем бардак.   Думать пришлось недолго. Саске ведь никогда не был дураком – просто пытался внушать себе, что ошибается. Живой ведь тоже – ошибается иногда, пусть и редко, пусть и по мелочам совсем. Мысль будто прострелила: с него хватит. Глупо было бы убеждать себя в светлых, абсолютно чистых намерениях заниматься химией со случайным встречным, когда белье мягко натягивает полувставший член. Саске ведь не думал ни о чем даже, не смотрел ничего откровенного, лишь выслушал вопли Суйгецу – только не на Суйгецу же встал. От одной мысли о понедельнике заводится, от мысли о волосах этих длинных, о ласковой ухмылке и хитром взгляде совсем ненастоящих, будто золотом отлитых глаз. Как он будет себя вести? Как стоит вести себя Саске? О чем он говорить будет? Волнительно – они ведь наедине останутся, и весь он себя Саске посвятит, пусть и всего на час. Только к Саске будет обращаться глубоким, тихим, но сильным голосом. Только его будет звать по имени. Смотреть только на него будет. Может, случайно коснется или улыбнется, когда Саске ответит правильно – а он ведь ответит. Может быть, он похвалит его этим своим мягким, теплым голосом. У Саске влажные пятна на трусах выступают, и он поправляет ткань рукой, недовольно цокая. На живот переворачивается, прижимаясь пахом к простыне, и лихорадочно, истерично вертится обратно на бок, когда касание плотного матраса отдает в голову нездоровой, совсем нехорошей мыслью. Руки под подушку запускает – просто для того, чтобы не запустить их в трусы, сжимает ноги плотнее. Пройдет. Полежит – и все пройдет. У Саске нет сегодня времени на игры, ему вставать в семь часов.   Орочимару оказался проблемой. Просто появился в жизни Саске невовремя – в самый разгар взросления. Под крики поздних ворон за окном Саске пыхтит и вертится, переворачивает подушку холодной стороной, то скидывает одеяло, то накрывается по самый подбородок. Он не знает, куда себя деть – у Саске все тело горит. Хочется взвыть. Саске знает – он не влюбился. Это не симпатия даже – Саске на такое не способен. И встречи с Орочимару Саске искал не потому, что любви ищет – он же не в кино, не в книге какой-нибудь существует. Это было бы даже стыдно. Просто что-то выдало в Орочимару привлекательного партнера, с которым было бы приятно разделить все свои потаенные желания. Саске совсем юный – гормоны не дают покоя, и Саске может отрицать сколько угодно, придумывать тысячи и миллионы отговорок и оправданий, прятаться от принятия простого факта за десятками стен, врать и отнекиваться, и все же факт остается фактом – Саске просто влечет. Саске просто хочет потрахаться. Банально попробовать с кем-нибудь хорошеньким, чтобы пообещать потом оставить все в тайне. Пар свой выпустить хочется. Ему шестнадцать – это нормально. Саске не знал, кто его в принципе привлечь мог: девчонки не нравились, а на парней он не заглядывался. Думал, что и вовсе никто – такое окружение. Ласкал себя, фокусируясь на бьющем дробью пульсе в висках, и спускал в кулак на абстрактные мысли даже не о ком-то, кого выдумало подсознание, а так, на саму мысль об оргазме. Было в этом что-то, от чего кровь по-особенному вскипала: когда играть с собой приходилось совсем тихо, чтобы не услышали родители за стенкой; украдкой поглядывать на дверь, потому что Саске редко запирается на ночь – с котом спит, а тот по ночам бегает. Есть что-то, что подстегивало идеей быть пойманным. Саске нечасто запускал руку между ног – только в ночи особой скуки или, если не повезло, когда заводится от собственных мыслей снова ни о чем конкретном. Теперь в голове роились совсем другие мысли, и не то чтобы Саске на что-то конкретное рассчитывает, навязываясь Орочимару, но голова течет – и Саске хочется натворить глупостей.   Каково это? Когда не сексом даже занимаются, а просто берут и трахают, грубо хватая за бедра, за волосы, бьют и душат? Чтобы под коленями дрожало, и стоять от усталости потом было тяжело? Чтобы горло саднило от стонов? Саске ведь даже не знает, каково это – стонать. Он кончает молча, плотно сжимая губы и изредка лишь протяжно выдыхая через нос. Он не может позволить себе стоны. Интересно, возможно ли из него такое вытянуть – чтобы стоны в крики переходили, и чтобы голос срывался в моменты исключительного экстаза? Саске даже не думает, как так вышло, что голову его заняли не идеи позажиматься с девчонками, не мысли о том, как он возьмет любую, как захочет, а липкое желание, чтобы самого взяли. Так просто сложилось. Это просто бешеный, необъяснимый интерес, просто любопытство. Просто отчего-то вдруг захотелось, чтобы взяли Саске – чтобы вытрахали из него всю его дурь. Его не нужно любить – Саске кажется, что не за что, но переспать с ним можно – лицо симпатичное, да и тело красивое.   Вот только мысли эти появились тогда, в четверг, когда Орочимару в жизни Саске мелькнул блеклой тенью, и Саске влип. Саске затягивает в трясину проблем, решать которые он не то чтобы хочет. Ему некогда – у него белье в липких пятнах и будильник на семь утра, Саске не до самокопания.   Честно – Саске присматривался. Пытался убедить себя, что дело не в Орочимару, и что при желании он сможет найти себе кого-то, с кем разделит бесчувственный, быстрый, почти случайный секс. Присматривался строго – и к мальчикам, и к девочкам. Ничего не менялось: никто из парней не вызывал в нем симпатии, а девчонки все как одна казались по-своему неприятными. Ведь дело не в душе, не в том, хороший ли человек – Саске все равно. Ему бы просто переспать и забыть сразу, как натянет трусы обратно. Никаких обязательств, привязанностей и уз, просто животное желание попробовать, каково это, и сбежать, поджав хвост – или выгнать, чтобы никто не посмел привыкать. Просто из интереса.   Саске засыпает лишь под утро. Ворочается, чтобы подняться по будильнику с кругами под глазами – чернее и нездоровее обычного.   – Что на выходных делал? – разворачивается Наруто перед уроком.    Дурак Наруто всегда такой – завалится локтями на парту, сминая тетради Саске, распихает учебники, разляжется вальяжно, будто не чужая это парта, а его вторая. Саске уже привык. Привык к тому, что Наруто вторгается в личное пространство, к тому, что щипает его за щеки, когда пытается дразнить, к ладоням его горячим привык. Он привык к его дурацкой кривой усмешке и заливистому хохоту. К тому, как обзывается. Наруто пытался быть другом – возможно, сам того не осознавая, и Саске все никак не мог понять, чем же так Наруто привлекает. Наруто ведь сам был Солнцем – к нему бы мотыльками тянуться и греться, пока не сгоришь, а он отчего-то выбирал Саске – обратную сторону Луны, нелюдимого, тихого одиночку, который грубил одноклассникам и пах терпким дымом паршивого качества сигарет. Глаза у Наруто здоровенные. Голубые, как весеннее небо, и бездонные, как бесконечные, существующие только в кино океаны. Он смотрит на Саске, и Саске думает, как же так вышло, что Наруто до сих пор с ним нянчится? Почему после всех тех обидных вещей, что когда-то наговорил ему Саске, он не отказывается от него, называет его другом и не дает совсем зачахнуть в стенах поганой, давящей школы, в границах маленького, унылого, бесперспективного города. На мгновение становится даже совестно: ведь если Саске нужен кто-то, с кем он мог бы поддерживать общение – так, поверхностно, лишь бы кто-то был, почему он не ответил Наруто взаимностью? Почему выбрал в свой круг общения Суйгецу? Потому ли, что виделись редко, и Суйгецу давал ему достаточно свободы и нужного одиночества? Саске ведь знает Наруто: если он впустит его в свою жизнь полноценно, Наруто в ней поселится. Наруто будет кружить над Саске сутками, пока не задушит его своей дружбой окончательно.   Все это казалось странным. Наруто ведь был ровесником, всего на пару месяцев младше, и у него, как и у Саске, уже должны были разыграться гормоны. Наруто не был некрасивым – обыкновенный мальчишка, разве что болтливый и неугомонный, так почему Наруто до сих пор таскался один? Почему обществу девчонок, которые могли бы прыгнуть ему на шею, он предпочитает общество Саске? Почему он до сих пор не обзавелся подружкой типа Хинаты из параллели, что смотрит на него щенячьими глазами и заикается, когда он смотрит на нее в ответ? В нем ли, в Саске, дело – или же дело в такой же дуре Сакуре, по которой Наруто так и не перестал сохнуть? Почему он так и не приударит за ней? Она и вежливее к нему стала – не то повзрослела, не то перед Саске пытается быть хорошей. Саске прикидывал: будь он девчонкой, наверняка бы Наруто выбрал. Даже если бы выбор стоял между им и Наруто, он бы выбирал не себя.   – Ничего, играл, – лениво тянет Саске, разминая затекшую шею. Наруто цокает.   – По сетке? Мог бы и позвать.   – Чтобы что? Ты же играть не умеешь.   Наруто толкает учебники и кривится недовольно. Саске выпад игнорирует – лишь поправляет книги, аккуратно укладывая их на угол парты.   – Это ты играть не умеешь, понял? – Саске криво, недобро улыбается. Предсказуемо. Так и знал, что заведется и станет переводить стрелки.    – Понял.   Наруто отворачивается. Саске его как пять пальцев знает: заводится, но никогда не обижается. Просто Наруто правда играет плохо – бросается в атаку и погибает первым, потому что не следит за картой. Кричит в микрофон и совсем не слушает свою же команду. Думает, что лучше всех все знает, и все равно вечно попадает под пули первый. Не то чтобы Наруто часто звали играть – так, несколько раз, когда совсем людей не хватало, но Саске хватило. Если Наруто нравится за ним бегать, то Саске совсем не хочется с ним возиться.    И все же к Наруто есть вопросы. Саске подпирает рукой щеку и лениво ведет пальцами вдоль позвоночника Наруто – почти успокаивающе, с немой просьбой угомониться. Наруто дергает плечом, стряхивая руку, но не отодвигается, когда пальцы бегут выше, к самой шее.   – Наруто, – зовет. – Тебе все еще нравится Сакура?   И Наруто разворачивается резко – хмурит светлые брови и недовольно морщит нос, глядя на Саске как на предателя. Бросает быстрый взгляд в сторону – Сакура упорно делает вид, что не подслушивает. Саске игнорирует, как она струной выпрямляется, когда слышит от него свое имя. Игнорирует, как неловко она заправляет за ухо волосы, как вдруг все внимание обращает на них с Наруто, изо всех сил стараясь не повернуться и не уставиться во все глаза. Саске на нее даже не смотрит – строго выдерживает взгляд Наруто, вцепившегося в край парты. Плевать, если он случайно разболтал большой секрет Наруто, который давно уже не был ни для кого секретом. Плевать на суетящихся вокруг одноклассников, плевать на сплетни, что могут поползти после. Наруто вертится; никто не обращает на него внимания, но отчего-то он все же нервничает.   – Чего? Она мне никогда не нравилась! – выпаливает слишком недовольно и слишком громко. Саске вздыхает.    – А сейчас?   – Ты что, идиот? Сказал же, что нет.   Саске смотрит на него устало. Неужели дело все-таки в нем?   – Ну ладно, – просто пожимает плечами.    И Наруто отворачивается. Сакура вдруг румянится вся, искоса поглядывая на Саске – ждет, что объяснится. Ждет, что сам первый шаг сделает, что наконец заметит ее и признает, что ее чувства ему приятны. Ее симпатия непонятна: она видит что-то необъяснимо привлекательное в невыспавшемся, лохматом Саске, завернутом в уродливый свитер поверх школьной рубашки, видит что-то особенное в его синяках под глазами и в том, какой он сегодня непривычно бледный. В том, как он снова на парту заваливается, подпирая подбородок кулаком, и как зевает, не прикрывая рот – во всем Сакура видит что-то красивое. Смотрит и смотрит, не отрывая взгляда до самого звонка. Саске снова к Наруто рукой тянется.   – Наруто, – снова пробегается пальцами по спине, пересчитывая ряды вязаной кофты. – Эй.   И Наруто снова разворачивается – потому что это Саске. Потому что он тоже Саске знает – сам от него не отцепится, пока не доведет, или пока оба они друг с другом не передерутся.   – Да что тебе надо?   – Есть жвачка?   Жвачка, правда, вкус теряет быстро – дешевая, размякает во рту ватой и рассыпается клейкими кусками, и Саске давится ей, лишь бы в томительном и нервном ожидании занять себя хоть чем-то. Поганая, как и весь понедельник. Как каждый понедельник, но сегодняшний особенно. Время тянется бесконечно. Тоже жвачкой, приклеившейся к подошве, только не такой, как у Наруто – у Наруто вообще не жвачка. Зимой Саске всегда жалеет, что сидит далеко от окна – за третьей партой, на ряду у стены, и ничего за окном не видно. Не видно ни тихо падающих хлопьев снега, ни дворников, что снова старательно расчищают дорогу к крыльцу от наметенных сугробов. Не видно, как аккуратные туи укрываются снежными одеялами. Как мелочь из начальных классов играет в снежки и рыдает, когда снежок прилетает в лицо. Саске совсем ничего в окно не видно, и потому приходится теряться в промерзлом помещении, рассматривая портреты и карты на стенах, спины одноклассников и собственные руки. Аккуратные, бледные, но сильные – запросто бросают через спину кабанов весом под девяносто. Руки, которые держать, греть в ладонях нужно. Которые должны властно хватать за волосы и крепко сжимать талию, пока Саске вбивается сзади. Руки, которыми он лично подпалит все мосты между собой и любой случайной залетной птицей, что умудрится проскользнуть в его жизнь. В руках Саске – его судьба, его серое, совсем обыкновенное будущее, и Саске кажется, что это слишком тяжелая ноша для таких стройных, нежных рук. Это нечестно.   И Саске совсем не видно, кто подходит к школе.   Он нервничает. Сам не понимает отчего. Забредает перед последним уроком в туалет и долго пялится в зеркало: помятый, вид болезненный – Саске будто позавчера умер. Волосы, и прежде всегда торчавшие непослушными прядями, сегодня ощущаются жестким, свитым слетающей кукушкой гнездом. Он пытается пригладить затылок – волосы достаточно отросли, чтобы на тренировках он умудрялся зацеплять их в хвостик, но сегодня – сегодня все идет наперекосяк. И свитер этот дурацкий. Саске впервые смотрит на него с неприязнью: из всех вещей ему нужно было надеть самую старую, растянутую и неприглядную – болотного цвета, затянутую зацепками на рукавах. Поправляет лямку сумки и вздыхает устало, сплевывая жвачку в ведро. Мерзость. Не то чтобы только жвачка.   Просто хотелось быть по-своему красивым – хотя бы сегодня. Привлекательным. Не так, как для девчонок – по-настоящему, чтобы на Саске взглянули и решили сразу, что не мальчишка он, а молодой парень, симпатичный, по-своему взрослый и по-странному притягательный. Чтобы Саске хотелось. Ему даром не сдались нежные чувства: он говорит, что не хочет держаться за руки, что ему не хочется обниматься, и даже целоваться Саске будто не хочет. Просто животная страсть. Желание. Саске кажется, сверстницы на такое не способны: они ведь все – в той или иной степени своего рода Сакура, которая надеется на ласку и заботу. Они все видят в Саске трофей. Красивое лицо, которым можно хвастаться перед подружками, и строгий, непростой характер – будто Саске перед всем миром их защищать будет, сворачивать ради них горы, стоять каменной стеной. Саске не нужны эти обязательства. Саске не нужны девчонки с их сопливыми мечтами о том, чего он дать не сможет. Ему нужно другое.   Сакура рядом вьется. Саске не спрашивает, почему не идет домой – уроки кончились, и коридоры разом опустели. Мимо лениво шаркают по затертому линолеуму уставшие учителя, следом тащится вереница цыплят-младшеклассников, остающихся на внеурочку. Гремят ведрами уборщицы, шлепают влажные тряпки о лестницы. Выключается звонок. Саске еще больше часа ждать Орочимару – за окном уже успеет густо стемнеть, и занятий себе Саске не находит. Его душат нервы. Что-то обязательно пойдет не так. Саске в целом редко нервничает: переживаниями он никому не сделает легче, и если в моменте изменить ситуацию он не может, то и мотать себе нервы из-за нее не собирается. Саске не нервничает перед контрольными: знает – напишет, нет – придумает, как выкрутиться. Саске не нервничает перед соревнованиями, даже если соперники оказываются крупнее или опытнее – достойно принимает до смешного редкие поражения и обещает себе в следующий раз быть внимательнее, учиться на ошибках. Саске не забивает голову. Он не нервничает из-за девчонок, не нервничает из-за родителей, не нервничает из-за того, что кто-то в интернете грубо и едко отвечает ему на комментарии. Саске никогда не переживает – а сейчас вдруг ладони потеют, и сглатывать становится сложно. Прячет руки в карманы брюк и лениво вытягивает ноги. Хочется курить.   За окном сегодня не холодно – морозно. Люто. Саске даже жалеет, что перестал носить шапку. Свист ветра протискивается сквозь оконные щели, неприятно пробирается к шее под высокий ворот свитера, щекочет мягкую кожу и заставляет вздрогнуть. Саске бросает косой взгляд – темень. Фонари светят тускло, оранжево, дешевыми лампами, что вырубит первый же попавший снежок. По заваленным снегом дорогам неуклюже тащатся машины, по газонам семенят дрожащие от холода, сгорбившиеся на морозе собаки. Саске прослеживает за петляющими следом хозяевами – все как один торопятся в тепло, втягивая в плечи головы, выбрасывая в сугробы недокуренные сигареты. Взгляд цепляется за сидящую рядом Сакуру – в юбке чуть выше колена и дурацких колготках. Дура, думает Саске. Она улыбается.   – Как у тебя дела в целом? – осторожно спрашивает, пытаясь заглянуть в глаза. Выгибается в спине, наклоняясь вперед, из-за плеча смотрит, кокетливо хлопает ресницами. Кофта на ней совсем тонкая, весенняя, на улице в такой продрогнет. Саске лениво рассматривает свои ботинки – кожа на сгибах уже пошла трещинами, бок подошвы на левом стерся, исцарапанный весь. Не знает даже, дотянут ли до весны. Надо бы, думает, брать в школу что-то сменное – кроссовки, может, или кеды какие-нибудь.   – Как у всех, – отвечает устало. Сакура посмеивается – тоже нервничает.   – Всегда у тебя так. Никогда ничего не рассказываешь.   – Да нечего рассказывать.   Претензии Сакуры Саске искренне непонятны. Она никогда не была ему подругой. Она не была ему близка, она не была ему интересна, и если бы они не учились в одном классе, то Саске бы не контактировал с ней вовсе. Причин рассказывать Сакуре о себе хоть что-то, даже самое незначительное, у Саске не было, как и причин отвечать взаимностью на ее наивную симпатию. Саске бы понял, если бы на его скрытность обижался Наруто. Дурак совал свой нос везде, куда не стоило, и в каждый аспект жизни Саске так или иначе углублялся – не потому, что настырный, а просто породы такой, всего себя их странной дружбе отдающий. Саске бы понял, если бы обижался Суйгецу. Причин обижаться у Сакуры быть не могло, и если она оскорблялась тому, что даже спустя столько лет знакомства Саске не горит желанием впускать ее в свою жизнь – Саске считал, что это ее выбор, и виновата она в этом сама. Он совсем не обижается на то, что Сакура не делится своей жизнью с ним.   – А на тренировках как дела? – Саске поджимает губы. Разговор очевидно не клеится, и делать с этим Саске ничего не хочет. Ему комфортнее молчать. Интереснее. Интереснее рассматривать свои ботинки, интереснее слушать тикающие на стене часы. Интереснее следить, как в дверном проеме кабинета биологии то и дело мелькает высокая фигура Джирайи. Что угодно интереснее, только бы не говорить о себе. Только бы вообще с Сакурой сейчас не говорить – у Саске голова совсем другим забита. У Саске в голове только мысли о том, как вязко тянется время, и краснеют ли у Орочимару от мороза щеки. – Ты же с детства занимаешься, да? И не страшно же так драться... Я раньше занималась гимнастикой, но пришлось бросить. Стало тяжело совмещать со школой.   – Мы не деремся.   – А ты разве не карате занимаешься?   В этом все и дело. Вот, почему Сакура не имеет права обижаться на Саске. Вот, почему он не обязан с ней чем-то делиться. Они чужие.   – Нет, - вскидывает брови с растерянной усмешкой и, просто чтобы Сакура не обижалась, поясняет. – Дзюдо.   Она улыбается неловко. Нервный смешок переходит в скромный, надрывный смех, и Сакура заливается краской, тут же поправляет волосы. Невыносимо просто. Саске сверяется с часами – уже почти шесть, еще немного – и он найдет вескую причину отвязаться. Просто перетерпеть.    – Я не знала. А какой у тебя пояс, черный?   – Нет, – Саске вздыхает показательно громко, и Сакура стыдливо замолкает. Он не знает, как дать понять ей яснее. Она даже не обращает внимание на то, как ловко Саске игнорирует ее дурацкую гимнастику, тут же обращаясь в растерянную, совсем неловкую девчонку. – Почему домой не идешь?   Сакура мнется, глаза не поднимает. Саске чувствует – ничего хорошего не скажет.   – Я тоже попросила записать меня на дополнительные.    Ну конечно.   Ну конечно.    У Саске были планы. Ничего конкретного – так, просто посидеть с Орочимару, с красивым взрослым мужчиной, наедине. Поговорить с ним. Может, задать отвлеченных вопросов и забросить что-нибудь о себе, чтобы и Орочимару заинтересовать. Засидеться с ним допоздна, смотря в его густо-золотые, совсем неестественные глаза, и улыбаться на все его шутки, даже на самые глупые. Может, коснуться его будто случайно или позволить осторожно коснуться себя. Задавать тысячи самых очевидных вопросов, чтобы он склонялся над его партой, и дышать запахом его шампуня, а потом вернуться домой, закрыться в комнате и нырнуть рукой в трусы, снова теряясь в мыслях о нем – красивом, запретном, таком взрослом и недоступном. Сакуры во всех этих планах не было. Сакуры никогда ни в каких планах не было – она вечно пихала себя всюду сама, не столько завлекая, как надеялась, сколько раздражая своей неугомонной назойливостью. Что теперь делать Саске? Что, если Орочимару обратит внимание не на него, а на Сакуру – на ее дурацкие глаза и приторную улыбку? Такой расклад не устраивает. Саске готов был мириться с обществом Сакуры в пределах коридорной скамейки, готов был слушать ее бред про карате и гимнастику, даже не грубил – отвечал сухо, но вежливо, но такие шутки с ним не прокатят. Саске недовольно поджимает губы, откидываясь затылком к стене. Знает, что если посмотрит на Сакуру сейчас, то обязательно наговорит ей гадостей.   – Ты же его даже не знаешь.   – Ты тоже его не знаешь, – Сакура хмурится.    Саске вздыхает. Кривится, цокает. Прикрывает глаза всего на секунду, силой удерживая руки в карманах.   – Ты здесь из-за меня?   Будь эта Сакура трижды проклята – и столько же будь проклят Джирайя, старый ублюдок. Саске не был идиотом, и ему не нужно гадать: наверняка Сакура зашла к нему после и попросила, как и Саске, связаться с Орочимару, просто чтобы сидеть с Саске после уроков рядом и решать идиотские уравнения, которые и без того даются ей без проблем. Будет сидеть и разыгрывать дешевый спектакль, притворяться дурой и просить помощи, игриво улыбаясь и наклоняясь ближе. Саске планировал заниматься примерно тем же – только, в отличие от Сакуры, себя Саске дураком не считал. Отчего-то казалось, что его случай – это другое, и на подобное поведение он имеет право.    – Нет, но мы можем вместе готовиться к экзаменам, помогать друг другу. Так будет легче, – пытается оправдываться Сакура. Саске не слушает. Она не скажет ничего дельного. Никогда не говорит.   – Я не буду сдавать химию.   – Тогда зачем тебе дополнительные?    – А тебе зачем?    Ведет себя как придурок. Сакура ожидаемо фыркает – спорить с Саске бесполезно. Так всегда и бывает: стоит ей повести себя с ним мило и дружелюбно, как Саске обязательно все портит. Иногда Сакура задумывается, почему из всех парней вокруг ей должен был понравиться именно Саске Учиха. Как так вышло, что тот тихий мальчик, что скромно ворчал и толкался с мальчишками портфелем, вырос в озлобленного, нелюдимого, абсолютно невыносимого придурка. Почему за все годы, что он грубил ей, что игнорировал ее, что называл ее бесполезной дурой и говорил, что она его раздражает, Саске не стал нравиться ей меньше? Как так получилось, что Сакура влюбилась именно в него – в настоящую суку, из-за которой плакала вечерами? Когда-то она списывала все на возраст: мальчишки казались ей задирами все до единого, и выражать свои чувства они еще не умели – но Саске вырос, и Саске стал не просто вредным. Он стал жестоким, злым – и Сакура правда не понимала, чем заслужила всю ту грубость. Она могла ему не нравиться, он мог ее не любить – но иногда казалось, что Саске специально делает ей больно, и когда утром Сакура приходила отекшая и врала, что просто не выспалась, Саске точно знал: снова плакала и снова из-за него. Если в коридоре Саске задевал ее плечом, Сакура считала, что он делает это нарочно. Если на физкультуре в Сакуру прилетал мяч, то она сразу искала взглядом Саске – и если Саске не играл, то отчего-то казалось, что он подстрекает кого-то поиздеваться над ней. Она всегда была к нему добра. Не требовала извинений за оскорбления, предлагала помощь с домашними заданиями, делилась конфетами на переменах, а в ответ лишь получала грубости и полные сочувствия и жалости взгляды от одноклассниц. Удивительно, но только Сакура была к нему добра – и только на Сакуру Саске выплескивал столько негатива. Шикамару не любил Саске и никогда этого не скрывал, Киба и вовсе в лицо заявлял ему, что Саске – отброс, место которому на свалке. Саске их игнорировал. Улыбался, когда Киба заходился гневными воплями, и соглашался со всеми колкостями, что умудрялся выдавать Шикамару – а после они спокойно уходили курить, будто ничего и не произошло, и такое поведение для них в порядке вещей. Наруто на Саске рявкал, и Саске рявкал в ответ, но даже в их вечных ссорах чувствовалось странное, необъяснимое тепло – будто они друг другу для того и были даны, чтобы дополнять один другого, будто каждый в какой-то степени этими ссорами и живет. А Сакура была с ним вежлива – и Сакура для Саске всегда оставалась дурой. Открывала ему душу, а он так нагло плевал в нее. Все это казалось нечестным.   – Забыла, что мне на все нужно спрашивать у тебя разрешение, – обиженно бросает Сакура, повесив голову. Ругаться с Саске Сакура не может, не осиливает просто, смысла нет – язык у него слишком острый.   – В следующий раз ставь на руку крестик, – выплевывает, и не то чтобы Сакура ждала извинений, но отчего-то колет – она и не решается взглянуть на него снова, когда он лениво поднимается и бредет к кабинету биологии, шаркая по полу сумкой.   Она долго мнется в коридоре, не зная, стоит ли идти следом, и скромно входит только тогда, когда сам Орочимару наконец появляется – присыпанный крупными хлопьями снега, мягко таящими на ворсе тяжелого пальто и скрученных в жгут волосах. Совсем бледный, с едва заметным румянцем, легкой поступью залетает в кабинет с двумя стаканами кофе. Саске переводит взгляд с растерянной, расстроенной Сакуры на красивые руки Орочимару, и на секунду кажется, на секунду хочется верить, что кофе Орочимару принес для него – так, проявить дружелюбие, уделить внимание. Джирайя громко отхлебывает из протянутого стакана и морщится – обжигает язык.   – С перцем опять? Как ты пьешь это? – кривится, принюхиваясь.   – С удовольствием, – и улыбается, сам отпивает из стакана.    Улыбка у него красивая. Тонкие бледные губы, отдающие болезненной синевой с февральского мороза – мягко растягиваются тонкой нитью, изламывая кожу у рта и теряясь в еще неглубоких, но уже заметных морщинах.   Все-таки, ощущения странные: нет ведь в нем ничего такого, что зацепило бы Саске намертво. Красивый и статный, взрослый, запретный – только разве Саске ищет нежных чувств и спутника на зависть окружающим? Сам не понимает, отчего засматривается. Глупо, беззастенчиво рассматривает Орочимару, цепляясь взглядом за мельчайшие, самые незаметные детали: за мягкие изломы кожи у бровей – хмурится, наверное, часто; за то, как красиво морщит нос, как пальцами по теплому стакану барабанит. Он следит, как рука ныряет в карман, и теряется в тихом звоне ключей. Следит внимательно, переводит ли Орочимару взгляд на Сакуру, смотрит ли на самого Саске, и так вдруг хочется позвать его, одернуть, чтобы заметил уже хоть кого-то кроме Джирайи. И Саске цепляется за мысль, за которую так не хотелось цепляться, и отчего-то вдруг становится так мерзко внутри – почти физически плохо, будто кипятком окатывает.   А в чем интерес Орочимару?   Ведь с Саске все ясно – у Саске на мысли о чем-то запретном в паху волнительно жарит, интерес Саске чисто плотский, вульгарный, до смешного понятный и совершенно естественный, но что он может предложить ему – взрослому мужчине, у которого есть своя жизнь, свои люди, свои близкие? Чем его может заинтересовать случайный мальчишка, дважды мелькнувший перед глазами и нервно исчезнувший так же быстро, как и появился? Саске ведь не в кино. Он не герой дурацких романов, что иногда читает Микото. В жизни так не бывает,чтобы какой-то Саске Учиха, еще вчерашний ребенок, вдруг заинтересовал собой незнакомца настолько, чтобы тот рискнул всем – карьерой, репутацией и свободой, только бы залезть ему в трусы. В конце концов, если такое и случается, то с девчонками – и у Саске не было причин думать, что Орочимару в принципе привлекают парни. Он улыбался ему, мягко коснулся плеча в их прошлую встречу, вот только никакой нежности или страсти во всем этом не было – это была вежливость. Снисходительность, может, попытка проявить дружелюбие. Может, Орочимару женат, и дома его ждут собственные дети – с чего бы он тогда стал заглядываться на какого-то случайного школьника? Саске ведь ничего о нем не знает, только ему и не нужно – отчего-то вдруг кажется, что вся затея была провальной изначально.    Ведь даже если предположить, что Орочимару любит помладше, разве есть что-то привлекательное в хмуром, вечно недовольным и невыспавшемся мальчишке? В его жестких, спутанных на затылке волосах, в отросших прядях, что непослушно лезут в глаза? В безобразном свитере, который Саске таскает просто потому, что он теплый – пусть и уродливый, раньше это не заботило. Ведь если бы Саске сам был Орочимару и мог выбирать только из двоих, он бы наверняка себя не выбрал. У Сакуры глаза здоровенные. Аккуратная фигура, юбка почти неприлично короткая, из-под тонкой кофты проглядываются очертания обшитого рюшами бюстгальтера. Наверное, Сакура привлекательная – просто Саске, может, такой не казалась. Но много ли Саске вообще понимает? Иначе бы он сейчас здесь не сидел.    Саске в целом по всем параметрам проигрывает этой жизни.    А когда Орочимару обращается наконец к нему, уши вдруг волнительно закладывает, и Саске теряется под взглядом строгих глаз. Орочимару не снимает пальто. Орочимару не присаживается за стол и не шелестит сборником задач. Он говорит мало, мягко и тихо, будто обращается только к Саске, и Саске все мимо ушей пропускает – просто смотрит в его глаза бездонные и тает в их кипящем золоте, случайно цепляя из ласкового бормотания отдельные, не связанные между собой слова. Что-то о том, что он не работает. О том, что ему жаль, что поздно уже, что нет времени. Что-то о кабинете и начальстве. Он льет Саске воду, и Саске совсем тонет в океане бессмыслицы и нелепицы, что эхом шумит где-то в идущей кругом голове. Он засматривается на него и совсем не улавливает простой сути – не замечает, как Орочимару говорит ему «нет».   А в голове от внезапной обиды – писк и звон, белые вспышки перед глазами и стук крови в висках, как у загнанного. Сакура где-то на периферии собирает разложенные тетради и ручки обратно в сумку. Орочимару тихо переговаривается с Джирайей, проверяет в карманах ключи. Он уходит – Саске знает. Чувствует. Следит, как высокая фигура исчезает в дверном проеме, бросив на него последний взгляд, и замирает в моменте, растворяясь в мерном тиканье настенных часов. Вот так, значит. Просто ушел. Отказался.   Отказался даже не от денег – отец бы честно оплатил все занятия. Отказался не от работы, не от возможности снова почувствовать себя учителем. От Саске отказался – пришел, чтобы выплюнуть сухое «нет» прямо в лицо, и Саске даже не знает, что оскорбляет его сильнее: то, как кто-то вообще позволяет себе так с ним обходиться, или абсолютно тупое лицо Джирайи с этим его жалостливым взглядом, когда он пожимает плечами и, будто ставя во всех планах Саске точку, бросает:   – Ну, не судьба.   Все это нечестно, думает Саске. Настолько, что хочется перевернуть парту и щедро пнуть стул, лишь бы только куда-то все выплеснуть. Позор. Такой позор.   – Ты сейчас на автобус? – шепчет Сакура, подходя ближе. Саске только губы кусает, совсем на нее не глядя. – Можно, я с тобой поеду?   Все это глупо. Глупо, что Сакура правда спрашивает у него разрешение, когда еще пятнадцать минут назад язвила, что ничего ему не должна. Глупо, что Саске так извернулся, так унижался перед каким-то Джирайей, так отчаянно врал, лишь бы только сблизиться с этим Орочимару – даже в самом невинном смысле. Глупо, что уже растрепал Суйгецу о планах на дополнительные, и завтра ему снова придется врать, что сам он от них отказался, что ситуация поменялась, он передумал, переосмыслил и решил, что не сдалась ему эта химия. Придется врать отцу, который уже согласился платить. Придется учиться выгонять Орочимару из мыслей и снова фантазировать об абстрактном, когда перед сном рука пробирается под резинку пижамных штанов. Это «нет» было унизительным. Настолько, что Саске разругаться с кем-нибудь хочется, хочется что-нибудь бросить, ударить, нагло сплюнуть кому-то под ноги. Ведь он не просил о многом – просто уделить емувремя. Все-таки, мыслил он верно: ему правда было совсем нечего предложить Орочимару.   Только Саске вдруг хмурится – сводит тонкие брови к переносице и недовольно пыхтит, раздувая ноздри. Мычит Сакуре, но подрывается и хватает сумку, вылетает в коридор, совсем ее не дожидаясь. Орочимару ощущается плевком в лицо. Сам весь – сплошное унижение, которое гордость Саске не переживет. Саске очень нужно хотя бы выплюнуть ему гадостей, а потому он несется прочь из школы следом, не накинув на себя куртку.   Грязный снег под ногами разводит кашей, и идти Саске сложно – поскальзывается, когда переходит на слабый бег. Саске терпеть не может зиму, всегда так: только снег выпадет, как тут же поплывет грязью под подошвами и осядет солеными пятнами на самих ботинках. Он выметается за школьные ворота в одном только свитере, с сумкой наперевес, и дыхание клубится таким густым паром – будто ненастоящим. Орочимару все тут же – аккуратно бредет вдоль забора, уткнувшись в телефон, и Саске ускоряется – бежит вдоль бордюра, то проваливаясь ботинком в рыхлой мягкости снега, то совсем утопая в засыпанных горках сугробов. Странно даже: занимается спортом, да и ноги у Саске сильные – а сейчас отчего-то так болят ниже колен, и дышать становится так сложно. Почти не замечает, как холодно на улице – лишь мелко стучит зубами и щурится, стараясь не упустить Орочимару из виду и не дать его фигуре исчезнуть во тьме февральского вечера.   – Стой! – зовет, и Орочимару правда разворачивается на голос. Саске бы отдышаться.   – Итачи же сказал не выходить из школы без куртки.   И улыбается – так улыбается, что Саске разом согревается изнутри. Он сутулит плечи, пытается отдышаться, смотрит на Орочимару исподлобья, и весь Саске на его фоне вдруг оборачивается таким никчемным, жалким, совсем отчаявшимся ребенком.   – Да какая разница вообще, что сказал Итачи? Мы же договаривались.   – Мы договаривались просто встретиться. Я ничего тебе не обещал.   – Я прошу сделать такое большое одолжение?   Орочимару хмыкает. Отпивает из стакана, убирая телефон в карман, и вздыхает так устало, что на секунду Саске даже становится за себя стыдно. Что он делает вообще? Когда он опустился так низко, что позволил себе бежать за незнакомцем и умолять уделить себе немного внимания? Желание близости, почувствовать себя взрослым, получить необычный опыт – ничего не стоит таких унижений, Саске и сам знает. Только вот он – стоит, запыхавшись, и несет такой бред, что уже не может остановиться. Должно быть, в глазах Орочимару все ниже и ниже падает.    – Ты не захочешь быть моим должником, – улыбается. – Я же сказал: не получится. Хочешь заниматься дополнительно – поищи себе кого-нибудь другого.   Снег оседает на щеках стеклянным крошевом. Мелко, колюче царапает кожу, кусаче вгрызаясь холодом в затылок и накрывая мурашками – не то привычными февральскими, не то нервными. Саске очень хочется вспылить, но он прикрывает рот, почти сдаваясь: в конце концов, как бы смешно ни звучало, Орочимару правда ему ничего не должен. И Саске не знает, позорился ли когда-то так же отчаянно и жалко, как сейчас.    – Почему? Дело в деньгах?   – Деньги тут ни при чем, – вздыхает. Насмешливо вскидывает брови, когда Саске переходит на грубости. Все-таки, они друг другу никто, и Саске тоже ему ничем не обязан. – Если тебе нужен репетитор, я могу порекомендовать кого-то.   – Зачем бы я тогда просился к тебе?   Саске сложный – Орочимару сразу понял.    Забавный, капризный, наглый мальчишка, не стесняющийся повысить голос. Агрессивный даже. Дрожит на морозе, втягивает голову в плечи, но смотрит исподлобья и не собирается уходить ни с чем. Упрямый. Орочимару знает таких: такие дети не ломаются. Они идут напролом, снося все на своем пути, пережевывают и выплевывают каждого, кто смеет им перечить или решает в них сомневаться. Такие дети знают себе цену. Орочимару не был психологом, но отчего-то догадывался, откуда подобное берет свое начало. У Саске семья такая – он помнит. У Саске не было других вариантов, кроме как вырасти и обзавестись броней, научиться защищать себя, когда отказались защищать старшие. Не по своей воле ощетинился, и взгляд его злой и разочарованный не от того, что таким он вырос, что Орочимару не оправдал его ожидания, что кто-то посмел Саске отказать. За напускной злобой – обыкновенная, от и до понятная неуверенность в собственных словах и действиях. Весь Саске – сомнение и нерешительность, робкое незнание самого себя и собственных желаний. У Орочимару путей отступления немного: дать желаемое или дожать, пока Саске сам не отступит. Такие, как Саске, идут напролом просто потому, что сами сломаться боятся.   – Напомни имя.   – Ты знаешь, – фыркает обиженно, шмыгая носом. Переминается с ноги на ногу. Не понимает, к чему весь этот цирк, хотя и не помнит, чтобы правда представлялся.   – С чего бы?   Итачи был простым ребенком. Послушным, вежливым, долюбленным родителями. Он прилежно делал уроки, никогда не опаздывал и всегда слушал старших, даже если имел свои претензии к тому, что до него пытаются донести. Он был глиной – лепи, что нравится, и любуйся, каким получился. Мальчик, подававший надежды. Саске так похож на него внешне и так не похож одновременно: те же темные глаза, только холоднее и злее; овал лица более угловатый, и все же щеки такие же округлые, мягкие; такой же аккуратный, вздернутый нос. Волосы короче. Есть что-то ироничное в том, как Итачи отпускал тихие шутки насчет длинных волос Орочимару, чтобы в итоге отрастить такие же. Улыбка предательски тянет губы – когда-то Итачи был таким хорошим мальчишкой.   И Орочимару задумывается, не будь Итачи, стал бы Саске таким? Стал бы он таким же хорошим, таким же вежливым, если бы родители давали ему столько же, сколько дают Итачи? Был бы Саске счастливее?   Что бы вообще могло сделать его счастливым?   – Я не нанимался в учителя, – вздыхает Орочимару устало. – Был смысл позаниматься с тобой хотя бы из уважения к твоей семье, но тратить время на толпу детей я не стану.   Сакура была лишней. Сакура всегда, будь она неладна, была лишней и все портила. Саске вдыхает глубже – морозный воздух царапает где-то в переносице и вырывается из ноздрей густыми выхлопами. Он ее убьет. Однажды обязательно.   – Я просил только за себя.   И насмотреться на Орочимару сложно – хочется нагло разглядывать его, пока не смутится – не Орочимару, Саске. Смотреть, пока глаза жечь не начнет, пока плохо не станет, пока не вывернет наизнанку от самого гадкого рода мыслей. Прижаться бы и нырнуть под пальто, чтобы согрел, и спорить, спорить, спорить бы с ним о ерунде, о которой и не стоило бы даже. И пусть он смотрит на Саске с усмешкой или усталостью во взгляде, пусть он вздыхает, пусть все, что захочет, делает – только бы не прогнал сейчас. Он и без того за ним так торопился. Было бы совсем жалко.   – А только с тобой мне где заниматься? Я не работаю здесь, мне не дадут занимать кабинет.    И Саске выпаливает быстрее, чем успевает осознать, что несет. Он захлопывает рот тут же, стоит только выплюнуть глупое:   – У меня можно.   Отчаянный. Галоп сердца ломит ребра, и Саске лишь на мгновение ловит себя на постыдной мысли: отчего же он так волнуется, если сам себя уверял, что ничего не теряет? Отчего так боязно услышать очередной отказ, если он ни на что изначально и не рассчитывал? Саске не нужна химия. Саске не нужны дополнительные занятия, ему не нужны лишние проблемы и переживания, ему не нужны новые знакомства и новые люди – тогда зачем он так позорно вымаливает хотя бы немного внимания для себя? Неужели вся его жизнь стала настолько скучной и бессмысленной, что единственное развлечение он нашел в том, чтобы таскаться хвостом за случайно встретившимся ему мужчиной? И кажется, что вот оно – что-то фатальное, что непременно задавит его сейчас насмерть. Саске застудит ноги. Саске сляжет с менингитом и снова вместо родительской опеки получит только тысячу выговоров от отца. Саске кажется, что он на части рассыпается – потому что холодно настолько, что трясти начинает, но заставить себя уйти невозможно уже физически. Коченеет все. И он – он так смотрит, что весь мир разом сужается до тускло освещаемой вытоптанной дорожки вдоль школьного забора. Весь мир затихает, и Саске слышит только мягкий хруст снега, когда Орочимару делает шаг навстречу. Он ведь снова откажет. Снова наговорит Саске глупостей, посчитав за ребенка, снова непрозрачно намекнет, что Саске просто теряет с ним время. Он ухмыляется. Саске знает: не пойдет он к нему, не станет он заниматься с ним у Саске дома. Оба ведь понимают, что Фугаку не позволит. Фугаку будет недовольно кривиться и высказывать Саске, что чужаков в доме не терпит, а тех, кому за визиты приходится доплачивать, тем более. И нелепое предложение выдает Орочимару в Саске совсем мальчишку, выдает в нем то отчаяние, с которым Саске выбежал за ним следом, и то одиночество, с которым он раньше даже не пытался бороться. Одиночество, которое Саске еще не успел даже в полной мере осознать. Саске может делать вид, что он взрослый, что никто ему не нужен, и что ничего его больше в этой жизни не заботит – но Саске цепляется за Орочимару так, будто вся жизнь его сейчас от его решений зависит, и глаза у него блестят болезненно – будто разрыдаться готов, если Орочимару снова его оттолкнет. Взгляд Саске говорит Орочимару о многом.   – Быстрее решай, холодно, – ворчит, не пацан – воробушек нахохлившийся. И Орочимару почти совестно, что он заставляет его мерзнуть. И не отказывает ведь сразу – все играет, все вопросами засыпает, пока у Саске пальцы на ногах немеют и губы синеют на морозе.    – В чем дело? – спрашивает вдруг совсем серьезно. – Во мне или в химии?   – Чего?   Саске носом шмыгает. Еще немного – психанет и уйдет, еще сильнее на весь мир ощетинившись.    – Если тебе нужно позаниматься, можешь заниматься с кем угодно, но все равно меня просишь. Почему?   И Саске цокает. Орочимару не ждал другого.   – Из-за Итачи.   – Точно, – кивает. – Так хвалил меня?   – Какая разница? Мне просто нужно подтянуть темы.    – Так почему не подтянешь с кем-нибудь другим?   Саске чувствует: Орочимару ведет совсем нехорошие игры. Заглядывает в глаза с неприкрытой насмешкой, и отчего-то вдруг Саске хочется, чтобы его совсем замело снегом прямо здесь, на месте, чтобы накрыло с головой, будто и не было. Он молчит. Долго, стыдливо, не зная, как отвечать – потому что мог, потому что любой бы согласился с ним заниматься, только правда у Саске какая-то слишком гадкая и неправильная. Унизительно. Стоять вот так, глядя исподлобья слезящимися на ветру и морозе глазами, здоровенными, стеклянными будто, растерянными и почти напуганными, и получать в ответ только хитрую кривую усмешку. Будто Орочимару знает. Слова встают в горле комом. Саске себя не узнает. Еще полчаса назад так ловко язвил с Сакурой, так важно бросался едкостями, а теперь стоит, дрожит перед чужим мужчиной, впервые в жизни искренне не зная, как оправдаться. И на ветру замерзает все – от подушечек пальцев до влажных век и ресниц, и Саске поджимает губы, только бы не выплюнуть что-нибудь совсем позорное. Орочимару только голову набок склоняет.   – Ну? Я или химия? Простой же выбор, как мясо в рамен – говядина или свинина? Один или ноль?   И Саске фыркает. Как же.    Просто не воспринимает его всерьез.    Не то чтобы Саске надеялся на иной исход, но отчего-то все равно что-то неприятно колет. Думает, самолюбие.   И он разворачивается, чтобы уйти навсегда. Забыть о красивом лице и смоляном водопаде волос, о ласковом голосе, разбавленном скрипом взрослой, притягательной хрипотцы. Забыть навсегда имя, что так правильно отскакивает от языка и эхом звенит где-то в подкорках. Подумаешь. Подумаешь – даже почти не обидно, что он оказался таким. Чего Саске ждал? Что красивый мужчина, незнакомый, взрослый, занятой, окажется падким на капризы случайного мальчишки? Саске тоже был красивым, тоже девочкам нравился – и Саске был ублюдком. Может быть, они одной породы.   – Куда ты так помчал? – зовет Орочимару вдруг с усмешкой, и Саске оборачивается против воли. Орочимару следом ступает, нагоняя. – Запиши мой номер. Как поймешь, что тебе нужно, напишешь.     И номер Саске набирает будто во сне, онемевшими подрагивающими пальцами, мысленно повторяя каждую из произнесенных цифр. Не жизнь уже, кажется. Кажется, Саске все-таки замерзает насмерть, и судьба расщедривается на последнюю, самую жестокую шутку.    – Иди, не мерзни, – смахивает Орочимару скоп талых снежинок с длинных, непослушных на ветру волос Саске, и улыбается снова. Улыбается так, что Саске вдруг забывает все капризы и обиды. – Один или ноль, Саске.   И к щекам разом приливает кипящая на нервах кровь, и разом февраль уже становится не таким уж и стылым.    Саске.    Одно имя, когда его произносит он, отчего-то похвалой ощущается. Мягкой лаской и приятным покалыванием кожи от затылка вниз до самой поясницы – будто он его гладит, осторожно касаясь самыми кончиками, подушечками пальцев. Отчего-то все капризы становятся такими неважными, когда он зовет по имени и криво улыбается вслед, когда Саске бегом возвращается в школу за курткой. Следит, пока не скроется за тяжелой входной дверью, и, кажется, совсем не замечает, как Саске украдкой выглядывает из окна.   В мире нет ничего правильного, ничего чистого. Нет абсолютной истины, нет принципов, под которыми Саске сломается. За пределами унылой квартиры нет правил и норм, которые он соблюдал просто потому, что ему сказали их соблюдать. Для Саске давно так. Все просто существует, просто случается, и он давно перестал давать этому абстрактному всему оценку. Нет ничего неправильного в том, что Сакуре пришлось возвращаться домой по темноте одной – Саске не заставлял ее оставаться. Нет ничего плохого, постыдного, как кажется, в том, что Саске пришлось бежать по морозу за незнакомым мужчиной. Саске все дозволено. В пределах собственной головы, в собственных эмоциях, во внезапных всплесках чувств и импульсивных порывах – Саске свободен. Ничто не занимает его, его не душит совесть – Саске кажется, у него в принципе ее нет. Нет ничего правильного, но и неправильного тоже нет в том, как губы тянет хитрая улыбка. Саске глупо, нервно посмеивается, зажимая губами тлеющую сигарету, но не делая ни затяжки – просто позволяет бумаге расползаться пеплом и лениво опадать себе под ноги. Скамейка под Саске обледеневшая, даже куртка не спасает, распахнутая, наброшенная наскоро, небрежно. Он вертит в руках телефон. Удивительно, как все вышло. Забавно даже, наверное. И когда Саске думает о том, как, должно быть, выглядит со стороны – сгорбившийся на скамейке в тени чужой площадки, присыпаемый мягким снегом, улыбающийся в темный экран телефона, что-то упрямо выбивает из него смешок. Еще один, и еще, и Саске вдруг заходится тихим, нервным, нехорошим смехом, от которого глаза слезятся и саднит горло. Он выбрасывает сигарету в снег, не докурив и до половины. У Саске проблемы. У него такие проблемы.   Ничего ожидаемо не поменялось – только новый номер появился в списке контактов. Ничего: отец все такой же хмурый и недовольный, мама все такая уставшая, Итачи все такой же – обыкновенный Итачи. Саске старается не дышать на родителей и отмахивается от предложения поужинать, отплевывается, что обойдется чаем. Привычно принюхивается к одежде, переодеваясь в домашнее, и привычно ставит телефон на зарядку, подогнув умирающий провод у разъема. Снова рутина, от которой Саске некуда бежать, снова уроки, которым нет конца и края, и мысли о том, как быть и что с собой делать. Саске скучно – жить ему неинтересно, существовать, только взгляд теперь то и дело мечется к телефону. Все ждет, что напишет, что сам даст о себе знать первым. Саске бы поиграл: долго не отвечал бы, чтобы затем бросить что-то совсем немногословное. Задал бы какой-нибудь вопрос перед сном, совершенно любой, чтобы Орочимару ответил и непременно спросил что-то в ответ, и Саске заставил бы ждать его до утра, если не до обеда. Заставил бы думать о себе, гадать, что же Саске ему напишет и напишет ли вообще. Каждый раз он смотрел на телефон, стоило экрану загореться, и каждый раз недовольно цокал, смахивая уведомления от Суйгецу. Ждал сообщения от человека, которому не дал своего номера. Смешно даже.   Странно даже вышло, как сошлось: Саске стало плевать на людей, которым было плевать на него. Или, может, наоборот: они на него наплевали просто потому, что не были ему интересны – Саске не задумывался. Просто существовал в квартире родителей, потому что это было относительно удобно, бесплатно, и потому что возраст не позволял существовать где-то еще. Давно перестал копаться в себе и искать заботы: возвращался в квартиру, в которую было нужно возвращаться, и существовал сам по себе, никому особо не нужный. Кота тискал. Таскал его на руках и на плече, укладывался с ним спать, играл, позволяя себя кусать и царапать. Отец иногда ругался, все цокал и язвил, что у Саске уже шрамы с рук не сходят, пытался ругать кота – и на этом заканчивалось. Все, что интересовало: уроки, царапины на руках, изредка – тренировки, на которые Саске стал ездить чаще, просто чтобы не находиться дома. Хотелось исчезнуть. Не умереть, не уехать куда-нибудь далеко или сбежать, а просто исчезнуть, как будто никогда и не было. Мало бы что изменилось, наверное. Саске тихо шлепал босыми ногами по полу, всегда сразу вымывал за собой посуду и никогда не разбрасывал вещи. Из-за закрытой двери никогда не играла музыка, он никогда не смеялся вслух, переговариваясь с Суйгецу, никогда не орал, как тот же Суйгецу, когда зависали по сетке. Существование Саске в этой серой, странной квартире выдавали только лишняя куртка в шкафу и четвертая зубная щетка в стакане. Он старался не отсвечивать. Чаще ел у себя, душ принимал всегда быстро, после уроков уходил в комнату и не показывался, пока не наступало время чистить зубы. Рутина и обыденность. Иногда казалось, что Фугаку помнит о младшем сыне просто потому, что кот так же часто исчезает из поля зрения – всегда оказывается у Саске в комнате. Он любил Саске.   Жить удается только по выходным. Суйгецу раньше пытался подкалывать, типа что, стращают, как ребенка? Потом, конечно, закрыл дурацкий свой рот. Да, стращали. Саске запрещалось все, что было можно запретить, но только наступали выходные, как Фугаку становилось все равно, где он и с кем. Саске не нужно было отпрашиваться или докладывать о каждом шаге, потому что отцу было все равно: если уроки сделаны, пусть шляется, где захочет. Была в этом какая-то совсем неприятная ирония – будто только и рад был, что Саске перед глазами не маячит. Саске и сам был рад возможности просто уйти, потому, наверное, и зацепился за эти дополнительные. Саске умеет врать: даже если решит не заявлять о себе и ничего Орочимару не напишет, скажет Фугаку, что уходит заниматься. Просто выбьет себе пару часов вне этой паршивой квартиры.   – Эй, – Саске стучит тихо. Знает, что Итачи дома – шумел за стенкой, скрипел ножками стула по паркету. Саске бы за царапины на полу оторвали голову. – Иди ужинать.   Итачи отзывается не сразу.   – Я не буду.   Но Саске невежливый – Итачи давно стоило уяснить, поэтому дверь он толкает, не дожидаясь приглашения. Итачи никогда к нему так не вваливается. Стучит, спрашивает, можно ли войти, хотя комната всегда открыта, чтобы кот мог забегать и выбегать обратно до кормушки. У Итачи в комнате помойка. Куча вещей на спинке стула и упавшие на пол джинсы, включенный компьютер, стоящий без дела, и батарея банок из-под энергетиков рядом. У Итачи в комнате кислятиной воняет, и глаза почти режет не то от тошнотного запаха, не то от зависшего на рябящем канале телевизора на фоне абсолютно непроглядной темноты. У Итачи душно – жарит батарея, а сам Итачи никогда не проветривает, и Саске почти жалеет, что зашел к нему в принципе. Наступает на что-то мокрое на полу и брезгливо вытирается, боясь всматриваться в то, что у Итачи разлито. Итачи телом безжизненным валяется – в одежде на кровати, на мятых простынях со скомканным в ногах, пропитанным потом одеялом. Итачи жалкий, думает Саске. В голове сквозит мысль, что Итачи просто жрал, как тварь, и мучается теперь от похмелья – или чем там Итачи занимается, пропадая едва не до утра, но рта Саске не раскрывает. Зависает, всматриваясь в темноту, и тихо, закрывая за собой дверь, спрашивает:   – Спишь?    – Нет.    Подходить ближе отчего-то страшно – будто Саске обязательно увидит то, чего видеть не должен. Он обходит комнату почти наощупь, останавливаясь напротив кровати, и Итачи даже не смотрит на него. Даже не пытается выгнать. Таращится уставшим, безжизненным взглядом в пустоту, и подсвечиваемое телевизором лицо пугает Саске почти необъяснимо, нагоняя странную тихую панику. Восковой будто. Будто кто-то чужой, совсем не похожий на себя Итачи.    – У тебя все нормально? – хмурится, присматриваясь, и Итачи глухо, утробно, согласно мычит. – Случилось что-то?   – Нет.   Так всегда. Клещами не вытянешь.   – Хочешь поиграть попозже? – без особой надежды бросает Саске. Хочется, чтобы Итачи улыбнулся. Усмехнулся над его глупостью, назвал ребенком, снова сослался на какие-нибудь выдуманные неотложные дела. Хочется, чтобы Итачи сказал хоть что-нибудь, чтобы Саске его узнал – чтобы знать наверняка, что это все еще его Итачи, просто уставший, просто, может быть, плохо себя чувствует. Так было всегда: даже когда Итачи болел, даже когда валился с ног от недомогания или бесконечной усталости, он находил в себе силы улыбнуться Саске, щелкнуть его по лбу и придумать очередную отмазку. Саске ждет хотя бы чего-нибудь.    Чего-нибудь привычного.   Но Итачи говорит совсем тихо:   – Давай не сегодня.   И Саске выходит тоже тихо, прикрывая за собой дверь.   За стеной от Саске – червоточина. Что-то неуютное и страшное, пропахшее кислятиной, желчью и чем-то, что Саске не может разобрать. Что-то неживое. Саске редко заходит к Итачи – настолько, что почти успевает забыть, где у него что лежит, и липкая паника крепко сдавливает горло изнутри. У Итачи всегда так? Пока Саске сидит над уроками или щелкает клавиатурой, там, за стенкой, Итачи разлагается, тая жировоском на мятой постели? Как так выходит, что для всех Итачи остается настолько незаметным?    Саске вдруг думает: а правда ли все то время, что Итачи исчезал, он уходил, а не закрывался у себя и задыхался, лежа лицом в подушку и пытаясь взять себя в руки? Или не пытаясь. Саске кажется, он совсем Итачи не знает.   А утром Итачи снова поднимается по будильнику, когда ему совсем никуда не надо, и буднично желает Саске хорошего дня. Живой, кажется, только лицо серое, и тени под глазами залегают непривычно глубокие.    Саске сам не знает, любит ли он Итачи или почти ненавидит.   И на фоне умирающего на глазах вечером и чудом восстающего утром Итачи все в школе вдруг ощущаются сами неживыми. Они улыбаются друг другу, смеются над дурацкими шутками, переписывают друг у друга заданные на дом номера, как будто все это имеет хоть какой-то смысл. Саске тошно. Тошно, когда Наруто хлопает его по спине и по-свойски закидывает на плечо руку, жалуясь на недосып. Тошно, когда Сакура снова смотрит на него своими огромными глупыми глазами так, будто еще вчера он не оскорблял ее в лицо. Тошно от того, как тянет сигаретами от Шикамару, тошно от воплей Кибы. От яркого света кабинетов и коридоров, от зимней темноты за окном, от мятной жвачки, расползающейся во рту ватой. Саске от себя тошно.   Саске не расскажет про Итачи. За годы жизни в жути собственного дома Саске научился быть тихим и держать рот на замке. Не счастье любит тишину – покой. Саске научился хранить секреты, и он будет хранить самые мерзкие тайны Итачи, даже если тот подыхать будет. Саске хранит его – и Итачи хранит его взамен. В замкнутости мерзкой, грязной связи, в бесконечном хождении по кругу, недосказанностях и вранье – Саске варится заживо, и Итачи его душит. Давит его просто тем, что он его брат, что Саске любит его достаточно сильно, чтобы в той же степени ненавидеть, чтобы знать о нем так много и так мало одновременно, чтобы голова пошла по швам. Потому что по-другому Саске не сможет: ему плевать, что с собой делает Итачи, что с ним происходит, куда он пропадает, но, когда Итачи растекается безвольной, безжизненной массой в провонявшей насквозь комнате, Саске переживает. И ему тревожно от мыслей, что с Итачи может случиться страшное – и в то же время жутко от того, что ничего страшного не случится, и Итачи будет тошно всегда. Домой возвращаться не хочется.   Итачи – урод, думает Саске. Во всех своих тайнах и отговорках, в натянутой улыбке, в показной, совсем не искренней любви. Итачи уродлив и омерзителен, и Саске так сильно привязан к нему, что хочется выть. Хочется вытрясти из Итачи все, что в нем осталось живого. Хочется выговориться и вместе с тем никогда об этом не вспоминать, будто не было. Хочется просто забыть о том, что он видел, потому что на душе паршиво, будто в нее не просто плюнули – будто в нее щедро наблевали и размазали ботинком.    Саске сам всех от себя оттолкнул. Он выбрал одиночество: он не переваривает Суйгецу и не доверяет ему, не любит назойливого Наруто. У Саске нет друзей в зале: с ним не хотят общаться, потому что он смотрит недобро, и даже в пары стараются без необходимости не вставать. В жизни каждого Саске – случайный прохожий, недовольное лицо, о котором хочется скорее забыть, и все они в жизни Саске – точно такие же, случайные, чужие. В школе, в зале, в собственной семье – везде Саске чужой и лишний. Затягиваясь молоком из коробки, он безучастно теряется в лепете Наруто, засматриваясь в никуда. Все нормально. Саске никто не нужен.   Только он смотрит на Наруто и зависает почти смертельно – все в жизни Наруто хорошо и красиво. И в самом Наруто тоже все хорошо и красиво:ему живется легко и весело, и он таким резким контрастом отдается по сравнению с Итачи, что почти мутит – будто в темноте прямо перед Саске вдруг загорается старый, шипящий белым экраном телевизор. На Наруто смотреть сложно: он слепит, словно солнце, и вся жизнь Наруто – в красоте незначительных мелочей. В том, как молоко брызжет из носа, когда он смеется, и как от этого его только сильнее развозит на заливистый хохот. В том, как щедро он хлопает по плечу – крепко и размашисто, чтобы кожа вспыхнула, но достаточно осторожно, чтобы не сделать слишком больно. В том, как каждый раз он цапается с Саске только для того, чтобы на перемене снова зависнуть с ним и трепаться обо всем на свете. В Наруто все хорошо, и Саске вдруг задумывается, как же так вышло: почему кому-то – все, а кому-то – абсолютное ничего?   Почему жизнь Наруто не изменится, если из нее вдруг исчезнет Саске? Почему Наруто в целом называет Саске другом, если Саске дал ему тысячи причин себя не любить? Почему Наруто всегда окружен толпой отзывчивых сердец, теплых улыбок и протянутых раскрытых ладоней, готовых подхватить, если вдруг упадет, а Саске приходится давиться собственными тайнами, одиночеством и холодом, с которым он начинает и заканчивает каждый день? И никаких Саске протянутых ладоней – только тех, что толкнут посильнее. Как так вышло, что красота Наруто – во всем этом мире, огромном, светлом, до безобразия приветливом к нему, а красота Саске – в одних порочных мыслях о чужом мужчине, который встретился ему случайно? Есть ли в этом красивом, светлом мире Наруто место для такого, как Саске? Куда ему бежать от себя, чтобы не влезть в конечном итоге в петлю? Где ему себя искать?   Потому что Саске кажется, что ему место там, где грязно. Где одиноко и холодно, где неуютно и неправильно. Там, где по-своему безопасно – чтобы никто ни о чем не знал, чтобы никто никому ничего не рассказал. Там, где ничто не будет напоминать о мерзости собственного дома, о болезненном затхлом воздухе соседней комнаты, о хмурых лицах людей, которые зовут себя его семьей. Там, где никто не станет навязываться или учить, как правильно. Где он может просто забыть о том, кто он такой. Забыть, что есть в мире Саске Учиха, и быть просто никем и ничем, чем-то чужим, настоящим, открытым, злым, обиженным – любым. Где он может просто исчезнуть. Раствориться в грязи собственной головы. Где-то, где ему можно будет все.   Саске – неправильный человек в неправильном месте, с такими же неправильными людьми вокруг.   А Наруто смотрит на него своими глазами, чистыми, добрыми, по-своему любящими, и Саске чувствует, что они чужие. Что Наруто – такой же случайный, как и все остальные.    И Саске отказывается от предложения зайти поиграть в компьютер, потому что находиться рядом с Наруто – пытка. Потому что неправильно, потому что не хочется так. Потому что Наруто должен дружить с кем-то, кто его будет заслуживать; с кем-то, кто сможет ему эту дружбу предложить.   И Саске отказывается от ужина, потому что кусок в горло не лезет.    И Саске сбрасывает звонок Суйгецу, потому что ему ничего не хочется.    И Саске не заходит больше к Итачи, потому что видеть его не хочет – страшно.    Саске хочется только исчезнуть. Из квартиры, из жизни всех своих знакомых, из собственных мыслей исчезнуть – и он бросает сумку под стол, не прикоснувшись к урокам. Кутается в одеяло, не включая даже оставшуюся с праздников гирлянду, и долго всматривается в темноту, пока случайно не ловит себя на мысли, что лежит сейчас совсем как Итачи вчера.   У Саске не особо много вариантов. Быть здесь или быть нигде. Быть человеком или оставаться просто живым существом. Быть или не быть вовсе.   Вариться в желчи собственной тоски и злобы или бежать навстречу неизвестному, запретной красоте, больному до остроты где-то за ребрами, неправильному, давящему соблазну. Выбирать абсолютное все или такое же абсолютное ничто, где оба варианта сводятся к общему исходу. Выбирать между миром для всех или миром только для себя.    Уйти или остаться.    Исчезнуть или закопать себя заживо.   Говядина или свинина.   Один или ноль.   Битый с угла экран телефона режет глаза – Саске щурится. Нет в нем сомнений – только абсолютно нездоровые, нехорошие намерения. Он устал от этой семьи. Устал от знакомых лиц в школе, устал от тренировок. Он устал засыпать, чтобы проснуться в таком же, как и предыдущий, дне. Ему нужно что-то новое. Что-то, что он оставит только для себя, что он никому не расскажет. Что-то, что выдернет его из бесконечного цикла тошнотворной рутины. Саске нужно, чтобы и в его жизни появилось что-то красивое.   Он набирает сообщение наспех, отправляя и блокируя телефон так, словно обжигает об экран пальцы. Выбор простой – как один или ноль.   Сообщение в пустом еще диалоге уходит в ночи.

ты.