Адренохром

Грудь волнительно спирает, и Саске заламывает пальцы. Осматривает просторы зала, задрав голову: перед глазами – высокие потолки, увешанные сетками, эхом отражающие тяжелые хлопки тел о татами.        Последние месяцы выдались непростыми. Чтобы по весне голова не потекла, Саске погрузился в учебу и вернулся на регулярные тренировки, допоздна пропадая в зале. Выловить его свободным стало сложно: он перестал появляться в сети и раз за разом отказывался пересечься на сервере, ссылаясь на загруженность, отмахивался от предложений Наруто сходить перекусить после уроков, не зависал больше у Джуго. Ближе к маю, отключившись на долю секунды и потеряв из виду чужие руки, Саске упустил захват, и неудачное падение обернулось для уже страдавшего раньше, вывихнутого, а затем и ушибленного плеча травмой – не то чтобы смертельной, но неприятной, высадившей Саске на принудительный больничный. Пока восстанавливался, пытался снова заниматься учебой, но от рутины голова шла кругом, и в попытке отвлечься Саске снова обнаруживал себя в баре Джуго. Помощник из Саске был никакой, поэтому Джуго не пытался припахать его к разгрузке – просто поил приторными коктейлями, обещая стрясти с него все деньги немного позже, но так никогда про них не вспоминая. И больше в жизни Саске не было ничего. Учеба и тренировки, тренировки и учеба, изредка разбавляемые компанией Джуго с Суйгецу или Итачи, который продолжал пропадать, как и раньше, но все чаще стал возвращаться домой, тихо стуча к Саске с предложением поиграть и зависнуть у него с чипсами.        Жизнь Саске будто налаживалась.        Апрель наступил теплый. Морозные весенние ветра сменились ласковым пеклом, зимняя обувь исчезла в коробках на нижних полках шкафов, и ей на смену пришли неизменные, родные, стоптанные и стертые у носков кроссовки. Дышать весной становилось будто бы легче физически, будто с уходом зимы исчез и весь тот груз, которым ощущалась на плечах дутая куртка. Саске шатался по району в мешковатом бомбере, светил тремя белыми полосами вдоль рукавов и звенел ключами, перепрыгивая ступеньки. Ощущал себя живым, что ли, или оживающим, пробуждающимся от недолгого, но жуткого, гадкого сна. Жизнь не остановилась с исчезновением из нее некоторых людей и ощущений – и Саске не останавливался тоже. Существовал, как получается, и получалось, в общем-то, неплохо. Терпимо.        Из приятного – Саске снова вернулся на велик. Вытащил с отцовского гаража, заменил цепи и подтянул тросы на тормозах. Итачи помог с камерами, и на районе на одного опасного гонщика вдруг стало больше. Рассекая дворы на своем железном коне, то привстав с сидения, то отпустив руки и важно засунув в карманы, Саске раз за разом ловил себя на мысли, что, может, все это время ему и не была нужна какая-то компания, чтобы выйти и просто покататься. Саске просто скучал по тому, как на скорости ветер треплет непослушные волосы, и как вслед ему бросают недовольные оклики и требования смотреть, куда гонит. Саске не слушает. Никого ведь не сбивает – значит, ничего плохого и не делает, а если перевернется и разобьется сам – значит, сам виноват и будет. Все даже проще, чем один или ноль. Просто вот так – на скорости Саске ощущает себя свободным: от будничной суеты, от рутины, от собственного дома; все, что есть у Саске в эти часы – только дорога через знакомые и незнакомые дворы, только мерный ход цепи на звездах и теплый воздух в волосах. Саске правда оброс за зиму, а с приходом весны стричься не стал, снял только немного с концов, чтобы выглядело аккуратнее. С длинными ему правда будто бы лучше.        – Готовишься? – спрашивает Сакура вечером, ведя велосипед рядом с Саске. Саске кивает, и Сакура кивает в ответ, будто переживает сильнее, чем Саске за себя сам. – А плечо твое как?        – Да неважно, – цокает. Не в попытке оттолкнуть от себя или заставить заткнуться – просто правда неважно. Болит и ноет, но не настолько, чтобы жаловаться и сниматься с соревнований. Травмы в жизни Саске – явление не новое, и мириться с ними он предпочитает в одиночестве. Со временем Саске понял, что он в целом весь травмированный. Просто так вышло. – Не бери в голову, – говорит он следом, чтобы Сакуру своим безразличием не задеть.        – Не подумай, что я пытаюсь навязываться, просто переживаю, – улыбается, отведя взгляд. – Вы же бешеные там все. Что, если выбьешь себе плечо или еще что-нибудь похуже?        Саске усмехается.         – Выбью – вправят, заживет. Не забивай голову, со мной все будет нормально.        Изредка Сакура предлагала покататься вместе. Саске не любил компанию; в конце концов, он выбирался из дома с великом именно для того, чтобы побыть одному – и все же Саске соглашался. Не гнал к горизонту, снося прохожих в стороны, а лениво крутил педали, позволяя Сакуре обогнать себя и готовясь страховать на случай, если она перевернется на съезде с бордюров. Компания Сакуры ощущалась странно. Саске ловил на себе неоднозначные взгляды, но не замечал за ней больше странностей или неловких, неприятных попыток надоедать; она запрыгивала на велосипед ловко – так, будто катается постоянно, и уезжала иногда вперед, совсем забыв о Саске. Саске думал оставить ее и поехать своей дорогой, но вышло бы некрасиво – поэтому тащился следом. Раз за разом они оказывались в парке, где Сакура всегда брала себе молочный коктейль. Саске помнит эти коктейли, но пить всегда отказывается, поэтому просто ждет на скамейке, пока Сакура закончит со своим, чтобы проводить ее до дома. Летом Саске совсем не хочется возвращаться. Не потому, что дома плохо или неуютно – просто на улице становится приятнее, а обратная дорога в тишине и одиночестве ощущаются чем-то личным, важным: чем-то, что давно потерялось, но так удачно и неожиданно нашлось.         – Саске, – зовет Сакура тихо. Саске разворачивает голову, встречаясь с робким взглядом, и думает о том, какая Сакура бывает разная: то застенчиво отводит глаза, сбиваясь на едва слышный шепот, то ругается в полный голос и в порыве гнева замахивается, угрожая прихлопнуть. Сакура, думает Саске, забавная. Дура, каких поискать, но отчего-то та самая, которую в принципе можно терпеть по причинам, которые самому себе объяснить не получается. Как будто Сакура – что-то родное и знакомое, как и Наруто, что будет раздражать, но что из жизни выкинуть уже не выйдет физически, как будто не самая приятная, но уже даже какая-то полноценная ее часть. – Можно нам с Наруто прийти поддержать тебя завтра?         Саске насмешливо сводит брови.         – Зачем?        – В каком это смысле? – Сакура цокает, разворачиваясь корпусом, и Саске не сдерживается – усмехается, невольно сжимаясь, когда Сакура в намеке на удар дергает локтем. – Друзья так обычно и делают!        – Как вы меня поддержите? Покричите с трибун? – Сакура поджимает губы. Чего-то такого и ожидала. – Или в глаза лазером кому-нибудь посветите?        – Понятно все с тобой, – Сакура сплетает руки на груди и откидывается к спинке скамейки. Легким броском Саске отправляет ее коктейль в урну – все равно знает, что талый допивать не будет; опускается рядом, усаживаясь и лениво разводя колени. Тянется за сигаретой, но не прикуривает, пока Сакура не кивнет. – Кури уже. Смотри, чтоб не задохнулся завтра.         Сакура злится – и Саске смешно. Не понимает, к чему весь этот фарс: все равно же знает, что Сакура придет и без разрешения, а Сакура знает, что Саске просто набивает себе цену. Просто препираться как будто бы весело.        – Приходите, – жмет здоровым плечом. – Откачаете, если задохнусь.         – Ты придурок, Саске, – бросает Сакура, и Саске кивает в ответ. Для него это, в принципе, не новость.        И они правда приходят – сидят, прижавшись друг к другу и тихо переговариваясь, следят за суетой на площадке. Саске смотрит на них, зная, что из коридора под трибунами напротив его не видно: и надо же оно им было. Стоило тащиться в душный зал и часами следить за незнакомцами, просто чтобы посмотреть на Саске. Саске даже не обижается, когда не замечает на трибунах ни родителей, ни Итачи; он бы к Итачи, наверное, тоже не пошел. Утром, отправляя Саске на соревнования, Фугаку просто хлопнул его по плечу и пожелал удачи, а Саске отмахнулся, мол удачи желают неудачникам – и на этом все. Саске не нужна поддержка или внимание. Саске думает, что без людей, что стоят над душой, ему в целом как-то, наверное, проще.        Он давно к этому шел. Осмысливал и переваривал, пока не свыкся и не сжился с осознанием, что, может, людям и нужны люди, но Саске – не в таком количестве. Саске оказалось достаточно того, что у него было изначально: строгость и напускная холодность отца и отстраненность Итачи, которые оказались не безразличием или презрением, а попыткой дать ему воздуха и не испортить себе жизнь подростковыми глупостями. Саске хватило того, что мама позволяет ему шляться по квартирам Джуго и Суйгецу и теряться в чужих районах не потому, что ей все равно, а потому что верит, что Саске вырос, и доверяет ему, не пытаясь сажать на поводок. Саске знает, что родители не пришли не потому, что не любят его, а потому что у них есть работа, а Саске никуда не денется – все равно вернется домой и расскажет, как прошло. С трибун они ему ничем не помогут, да и перед отцом Саске, наверное, станет нервничать.         Саске следит за Наруто и Сакурой и думает, что, может, так все и должно быть, и в жизнях этих придурков он почему-то оказался не самым плохим человеком.         И Саске наконец чувствует себя на своем месте. Свободный и спокойный, со штилем в голове и бурей на сердце, широко расправляющий плечи, сцепив руки на узле пояса. Саске дышит глубоко и медленно, и все вокруг замирает. Так все и должно быть: никаких лишних забот и людей, никаких переживаний из-за вещей, что того не стоят. Быть собой, быть сложнее, быть упрямее. Плыть по течению и не хватать с потолка звезды, что Итачи иронично притащил совсем недавно и помог расклеить, будто Саске снова восемь. Забыть и забыться, чтобы полегчало, чтобы раны больше не саднили, не рвались едва затянувшиеся шрамы. Выбрать себя. Выбрать людей, что хотят дружить, выбрать спокойное бесперспективное будущее на ненавистной, но стабильной и с детства знакомой работе отца. Быть тем, кем так боялся, кем не хотелось, от кого приходилось бежать, научиться уступать и проигрывать, проглатывать недовольство, научиться отпускать. Саске следит за суетой на коврах, а в голове – белый шум, мягко растекающийся по черепной коробке. Все так, как и должно быть. Дзюдоги, шум в голове, пелена перед ленивыми глазами – все белое; душа – еще черная, но отчего-то уже выцветает. Саске тянет носом пропитавшийся потом воздух – и Саске хорошо.         Только грудь волнительно спирает, и Саске снова заламывает пальцы. Перед глазами – все еще высокие потолки, увешанные сетками, эхом отражающие тяжелые хлопки тел о татами. Саске в списках тринадцатый. Нехорошо, но и не то чтобы плохо. Саске разминает шею.        И на ковре оказывается, будто разбуженный ото сна. Саске почти физически ощущает на себе взгляды Наруто и Сакуры, когда выходит на татами – переживают и болеют, будто Саске собирается бороться на смерть. Забавно даже, если так подумать; Саске бы посмеялся, если бы было уместно. Дурак. Сам едва сдерживает улыбку, когда в соперники ему выходит знакомая крепкая фигура, обтянутая синей формой, подпоясанная туго, не выходящая даже – выплывающая. Саске кланяется Суйгецу и скругляет плечи, не подступая, но позволяя Суйгецу подойти к себе ближе. Со звонком голова отключается.        Суйгецу нравится Саске.         Подбирается ближе лисой, ступая осторожно, выставив цепкие руки. Тянется, только чтобы ловко уйти из попытки захвата, и улыбается едва уловимо – Саске замечает и криво улыбается в ответ. Бой с человеком, которого пришлось вписать в список своих друзей, ощущается иначе: Саске не чувствует ответственности за соревнования и просто играет, будто балуется, мягко пружиня с ноги на ногу. С Суйгецу на ковре – будто интимно: он смотрит исподлобья, совсем не так, как на тренировках, сосредоточенно и строго, отслеживая каждое движение Саске, готовясь броситься навстречу, давит опасной близостью и неуместно хитрой улыбкой. Тянется к Саске сам и хватает за рукав, но Саске вырывается, тут же цепляя ворот куртки и распахивая ее на Суйгецу, обнажая острые ключицы. Куртка вытягивается из-за пояса, и Суйгецу отступает; выбившиеся пряди лезут в глаза.         С Суйгецу все иначе – с ним проще и приятнее. С ним привычнее вот так, на ковре, тянуть друг друга за рукава куртки, ловить в захваты, бросать его через себя. Саске помнит, как забавно Суйгецу скулил каждый раз, снова и снова улетая на ковер. Все жаловался, что Саске старше по поясу и опытнее на татами, что он не дает ему тренироваться и учиться, что бросает его специально, чтобы поиздеваться – ныл и капризничал, и Саске каждый раз тянул губы кривой ухмылкой. Помнит – и вот Суйгецу перед ним, впервые на памяти Саске такой серьезный и потому пугающий. Кровь гоняет адреналин, и Саске переступает с ноги на ногу, сутулясь сильнее. Рывком оказывается ближе и хватает Суйгецу за ворот, дергает, но Суйгецу отбивается, и где-то позади трибуны тонут в разочарованном вопле вперемешку с радостными.         Он помнит его совсем маленьким.        Помнит, как Суйгецу привели на тренировку впервые, и как он, неловко переминаясь, не решался вставать к кому-либо в пару. Суйгецу стеснялся отрабатывать падения, быстро и молча убегал домой после тренировок, почти ни с кем не общался и даже не здоровался. Саске относился к нему предвзято. Думал, что если Суйгецу боится борьбу, то на этой самой борьбе ему делать и нечего; считал его слабым и никчемным, тем самым мальчиком для биться, с которым вставать в пару не хочется – а Суйгецу вырос. Упрямо лез на рожон, цепко хватался за дзюдоги, только чтобы Саске раз за разом сбрасывал с себя его руки и переворачивал на татами. Он вырос, раз за разом ударяясь головой о ковры, не всегда правильно группируясь, не успевая, неудачно приземляясь и отбивая ребра. Вырос, цветущий синяками и ссадинами, перерос свой страх, год за годом меняя пояса. Саске смотрит на него, и в голове у Саске – писк и звон тишины, предельная концентрация на одном только Суйгецу Хозуки, который всегда хотел быть соперником, но никогда до него не дотягивал. Саске смотрит на него уверенно, строго, цепляясь за каждое движение, и сердце сбавляет галоп, стучит ровнее и тише, мерно, отдаваясь пульсацией в мокрых от пота висках. Суйгецу никогда не казался угрозой.         Саске вместе с ним вырос. На его глазах Суйгецу вытягивался ростом, крепчал фигурой и закалялся эмоционально, становился более громкой, уверенной, хитрой версией себя. Мальчишка с отбитыми ребрами, плакса и лентяй, который калечился просто потому, что не старался – таким он был для Саске с самого начала. Суйгецу наступает, и Саске смотрит на своего плаксу и лентяя со злостью. Он уверен в Суйгецу, и дело даже не в попытке навредить, но Саске наклоняется ниже и срывается с места, потому что знает – Суйгецу выдержит, когда Саске уронит его побольнее. Он заслуживает. Он ведь сам этого хочет.        Потому что с Суйгецу – вот так: сильнее и напористее, уверенно, беззастенчиво. С Суйгецу – близко и жарко, хватая и дергая на себя грубо, подбивая ноги, наваливаясь верхом и сдавливая бедра своими. С Суйгецу – это чтобы куртка распахнулась, чтобы ремень грубо стер кожу красной полосой. Суйгецу сбрасывает Саске с себя, и их разводят – пара секунд на передышку, пока Саске поднимется. Он помогает подняться и Суйгецу. Где-то с волос слетела резинка, волосы путаются, влажная челка налипает на лоб и слепит – Саске плевать.        Он не знает, почему Суйгецу его не оставил. Когда-то Саске дал ему тысячи причин исчезнуть, и все же Суйгецу здесь – рядом, не вьется хвостом, а гордо идет рядом и едва ли не единственный не смотрит на него с открытым ртом. Отвечает грубостью на грубость, бьет в ответ, если замахивается Саске, и впускает в свои объятия, когда Саске становится паршиво. Суйгецу всегда громче всех называл Саске сукой. Кричал, что с такими, как Саске, водиться – себе дороже, обвинял Саске во всех спортивных неудачах и бил наотмашь, не жалея ни сил, ни приятного сердцу и взгляду лица. Суйгецу всегда был сложным, но с ним Саске всегда было так просто, что иногда за мысли обо всем, что между ними было, Саске становилось за себя стыдно. Он ведь тоже Саске терпел. Саске хотел, но не умел быть идеальным: он не признавал их дружбу, доводил до скандалов и драк, врал и обижал, не признавал ошибок. Саске был угрозой для Суйгецу – а Суйгецу все равно упрямо совал голову в разверзнутую львиную пасть, будто в шутку, будто брал Саске на слабо – откусит ли, пережует ли или сразу выплюнет. Саске бросает Суйгецу снова, но Суйгецу удерживается на ногах, отъезжая по татами назад, и рвет на Саске куртку, распахивает, на себя тянет в неудачной попытке захватить локоть с отворотом. Саске сбрасывает с себя руки. Положение выгодное: Суйгецу хватает, но не бросает, зато снова и снова поддается броскам сам. Все, как на тренировках, только на трибунах шумят – болеют за незнакомцев, выбирая, кто больше приглянулся. Саске бросает быстрый взгляд на время.        А Суйгецу смотрит строго, нагло, зло, и Саске улыбается в ответ искренне, щедро, ласково. Суйгецу – родной. Саске сделает ему больно.         Дыхание сбивается. Суйгецу тяжело дышит, наваливаясь сверху, пытается удерживать Саске на татами весом собственного тела, неудобно давит локтем, и Саске сбрасывает его с себя, перехватывая руку – и снова разгоняют. Саске знает слабые места Суйгецу; он опытный, внимательный – сходу читает каждого соперника. Хватает за пояс, но Суйгецу отбивается, и Саске думает, что все идет идеально: атакует шестьдесят на сорок, не позволяет валить себя, а если и падает, то поднимается почти сразу, уходит от захватов и предугадывает пять из шести бросков, что Суйгецу попытается провести. Если бы Саске был наглее, он бы выпрямился. Раскинул бы руки, задрав подбородок, и сказал бы: «Давай, моя девочка, покажи, чему научили». Только Саске не дурак и знает, что бой окончится только со звонком, а пока часы не пищат, расслабляться ему нельзя. Суйгецу злой, и все идет хорошо. Почти идеально.         Хорошо – когда Суйгецу рывком подлетает ближе, пытаясь ухватить отворот распахнувшейся куртки и неосторожно задевая костяшками кулака подбородок.         Хорошо – когда у Саске по исцарапанной груди градом течет холодный пот, а в затылок отдает тяжелой пульсацией. Когда в глазах белеет от усталости, и дышать становится тяжелее; когда Суйгецу задыхается ему на ухо, хрипя и пыхтя, – тоже хорошо.         Хорошо – когда Суйгецу злой, когда он серьезный и агрессивный, но с тем же – сдержанный и осторожный, воспитанный не просто мальчишкой в дзюдоги, а дзюдоистом – спортсменом, которого не стыдно обвязать поясом.         Хорошо – когда Саске дергает Суйгецу за этот самый пояс и выбивает из него резкий выдох, и когда высохшие губы лопаются, саднят трещиной и мажут по синей ткани дзюдоги скупым разводом. Когда сердце замирает, когда глотку стягивает, выжигает вены адреналином, когда все системы организма работают на износ, чтобы разом будто отказать. Саске чувствует себя хорошо.         И когда крепкие руки обхватывают Саске поперек, сдавливая ребра, и татами уходит из-под ног, зал взрывается радостным воем уже за долю секунды до хлопка.         Саске не успевает среагировать – или просто не может. Просто встречает захват, и перед глазами влажное лицо Суйгецу вдруг сменяется все тем же обтянутым сеткой высоким потолком. Суйгецу падает верхом, больно прикладываясь лбом о лоб Саске.         Трибуны воплем празднуют падение Саске Учихи. Весь мир празднует его падение.        Суйгецу берет его иппоном.         И Саске проигрывает – так отчаянно, с такой большой неудачей и так красиво.         Проигрывает – и Саске так хорошо. Неидеальный, слабый и побежденный, он чувствует себя самым живым.         Признавать поражение непривычно. Послушно склонять голову перед соперником, которому никогда не проигрывал, ощущается странно, но Саске кланяется Суйгецу и судьям, тяжело дыша раскрытым ртом. Болят ребра и ключица, на которую локтем давил Суйгецу, хочется пить, хочется курить, хочется на воздух. Хочется, чтобы утихли свист и аплодисменты на трибунах. Суйгецу смотрит на Саске спокойно, уверенно и прямо. Выходит с ковра, устало сутулясь, тяжело волоча забившиеся ноги и лениво смахивая с лица мокрые волосы, и только Саске догоняет его по пути к раздевалкам, как Суйгецу снова оборачивается собой – несносным пацаном, который всегда все воспринимал в шутку. Он смотрит на Саске с благодарностью и счастьем, с азартным блеском в безумных глазах. Волнительно, нервно, по-детски дергает Саске за полы распахнутой куртки и раскрывает рот, улыбаясь не в силах выдавить из себя ни слова. Суйгецу ждет, что Саске привычно цокнет, отмахнется от него или скажет, что ему просто повезло, что он поддался, что Саске не нужны были эти соревнования вовсе – а Саске они были нужны, он готовился, он убивался ради них в зале до посинения. Суйгецу ждет от Саске привычного холода, только Саске видит – меняется в Суйгецу что-то. В его улыбке и взгляде – неуловимая, еще не оформившаяся, непривычная нежность, незнакомое ему тепло. Суйгецу смотрит на Саске так, как не смотрят на простых знакомых; смотрит как на родного, на близкого настолько, чтобы можно было делить победы и поражения, делить одни на двоих воспоминания, делить стыдные секреты. Суйгецу смотрит на Саске почти интимно, с обожанием, и Саске знает, к чему это может привести. Он чувствует.        И Саске ничего не нужно говорить – Суйгецу и сам все знает. Там, в коридорах под трибунами, где никто их уже не увидит, Саске дергает его за ворот куртки и крепко обхватывает за шею, сгребая в гордые объятия и прижимая к груди – его влажной от пота к собственной. Оба тонут в тяжелом радостном смехе.         В холле тесно, многолюдно. Сакура выходит с трибун растерянная, Наруто следом – недовольный, неловкий. Говорить с Саске им отчего-то боязно, и Сакура мнется, но все же подходит ближе, заглядывая в уставшие глаза. Саске поправляет лямку сумки на плече. Даже смешно выходит: сами выглядят, как битые собаки, сами себя будто винят в произошедшем. Наруто смотрит на Суйгецу волком, и Саске толкает его локтем, чтобы перестал. В конце концов, Суйгецу просто оказался сильнее. Жизнь Саске на проигрыше не заканчивается, все идет своим чередом – так, как и должно быть.        – Дамы вперед, – вежливо бросает Суйгецу, открывая перед Саске двери.        Над головой, мягко припекая, цветет июльское солнце, в глазах рябит летней зеленью, и пахнет так свежо, что Саске вдыхает грудью поглубже. Зажимает сигарету губами и позволяет Суйгецу прикурить себе – принимает зажигалку как утешительный приз.         – Не расстраивайся, – осторожно хлопает по плечу Сакура. Саске не понимает, отчего ей перед ним так стыдно. Это, наверное, просто жизнь такая – череда проигрышей и неудач, просто разных масштабов, просто иногда и вовсе незаметных. – В следующий раз все получится.         – В этот раз тоже все получилось, – улыбается Саске будто пьяный, довольный и разморенный. Хорошо, что не видели родители, а остальное – ладно.         Наруто усмехается.         – А почему раньше времени остановили?         – Потому что меня уложили, – Саске выпускает дым через ноздри.         Слушать, как Учиха признается в слабостях, непривычно и как будто неправильно, и Наруто не находится с ответом. Хочет переспросить, почему остановили бой именно после этого броска, если Суйгецу до этого так же оказывался на ковре, но что-то подсказывает, что объяснять правила Саске сейчас не станет. Суйгецу рядом светится. Остановившись на крыльце у спорткомплекса, они запрокидывают головы, подставив лица солнцу, и замолкают, думая о своем. Суйгецу садится на ступеньку на корточки, и Саске замирает рядом. Так – правильно. Так все и должно было быть.        И Саске думает: вот, как бывает. Просто проиграл – и жизнь на этом не закончилась. Никто не показывал на него пальцем, никто не попытался его пристыдить. Просто оказалось, что проиграть – не так уж и страшно.        – Как лицо? – спрашивает Суйгецу, затягиваясь сигаретой. Наруто мнется рядом, обивая кроссовки о ступеньки, и переглядывается с неловко замолчавшей Сакурой. В чужой компании непривычно, и лезть в их разговоры отчего-то не хочется. Это их маленький мир на двоих – тренировки, дзюдо и бой до разбитых кулаков и губ, до расцарапанной груди и забитых икр. Дым выходит клубами, и Суйгецу игнорирует косые взгляды незнакомцев, что пришли поддержать детей на соревнованиях. Сам ведь ребенок еще совсем – а уже курит. Пусть осуждают.        – Терпимо, – врет – ноет над бровью и выше к виску. Завтра обязательно заплывет синяком. – У тебя?         – Тоже, – тоже врет.         – Саске, блин, – Наруто пихает его в плечо, – что за месиво это было? Мы думали, вы там убились. Жаль, что заснять не успели.         – Ты что, снимал это все? – толкает Саске в ответ, и Наруто вскидывает брови.         – Не я, а Сакура!         – Наруто!         Суйгецу, наблюдая за перепалкой, усмехается. Видеть Саске в кругу друзей странно, но приятно. Просто по-человечески радуется за него, что ли.         – Если ты так драться умеешь, почему в школе тогда не отбивался? Ходил потом весь синий.         – А, так это ты его так? – встревает Суйгецу. Саске отмахивается от него ладонью, намекая закрыть рот, и Суйгецу, зажимая сигарету зубами, щедро хлопает Саске по заднице, пытаясь столкнуть на ступеньку ниже. Заливается смехом, когда Саске недовольно разворачивается и сначала замахивается в попытке запугать, а потом просто толкает ногой в согнутые колени, едва не переворачивая с неудобных корточек. – Надо было сильнее по нему бить, он у нас бессмертный.        – Ты у нас тоже бессмертный? Что-то разговорился больно.        – А что ты мне сделаешь? – важно. – Как показала практика, сука слаба на иппоны.         Саске знает – Суйгецу шутит, но все равно хватает его за плечо олимпийки и дергает несильно, тоже в шутку. Суйгецу хватает его за руку, отбрасывает чужую ладонь и смеется, смеется, смеется. Сакура с Наруто переглядываются. Для них живой Саске, пакостный, смеющийся – тоже в новинку, и перебивать их не решаются, будто боятся все испортить. У Саске просто настроение по-настоящему хорошее. С завязанной на поясе толстовкой, уставший, липкий от пота, Саске греется на солнце. Сакура засматривается на рукав футболки – нарисованная фломастером подстершаяся звездочка. Выше, к лицу Саске, влажному и подбитому – и Саске такой довольный. Красивый в своей минутной ничтожности, такой близкий, но такой далекий вместе с тем, будто незнакомый. Через пару часов станет смеркаться, небо разбавит холодным голубым, затянется вечерними тучами, а Саске Учиха сегодня будет вместо угасающих на фоне городской копоти звезд.         – Ладно, Учиха, не дуйся, – вздыхает.         – Нужен ты мне.        – Нужен. Поднатаскаю тебя на тренировках, тоже научишься броски делать.         – Захлопнись, – цокает, и Суйгецу, сталкиваясь взглядами с Сакурой, нежно, красиво улыбается.         На душе просто хорошо. Легко будто.         На душе у Саске – лето.         Так и стоят на крыльце, провожая взглядами школьников. Мокрые от пота, красные в щеках, уставшие, довольные или заплаканные, они мешаются с толпой, то щебеча о своих первых победах, то жалуясь на обидные неудачи. Саске помнит: они тоже такими когда-то были. Переживали перед сборами и соревнованиями, радовались и расстраивались, нервничали, все разговоры так или иначе к дзюдо сводили – потому что когда-то горело. Саске больше не представляет себя таким, маленьким и неуверенным; он больше не знает, каково это – бояться боли или чувствовать неловкость, когда сам боишься больно сделать; не знает, каково это – когда дзюдо ощущается такой значительной и важной частью самого себя, которую любить приходится через силу, просто потому что родители гонят, потому что родители пихнули в секцию, чтобы им же закрыть собственные гештальты. Саске смотрит на детей, что уходят прочь с родителями за руки, и думает о том, что он больше никогда не ощутит себя таким. Он вырос. Хорошим ли человеком, плохим, здоровым или не совсем, приятным, неприятным – но вырос, и никуда от этого не деться. Все, что есть у Саске – это он сам и то, что так и не удалось от себя отогнать, от чего не получилось отказаться: тренировки, к которым просто привык со временем, травмирующий спорт и круг людей, которых Саске тоже травмировал, но которые почему-то все еще упрямо подставлялись ему, не желая отпускать. Саске не скажет об этом вслух, но он благодарен и, наверное, счастлив, что все сложилось именно так. Будто дыра в душе, что рвала его частями, понемногу затягивается, некрасиво, больно, тяжело, но все же рубцуясь.        Наруто мелет языком о всяких глупостях, развлекая Сакуру с Суйгецу, и о Саске забывают. Оставляют Учиху позади упрямо таращиться на розовеющий горизонт, подставляя лицо ласковому ветру. Саске чувствует себя таким свободным: от школы, от уроков, от соревнований, к которым приходилось так усиленно готовиться; он чувствует себя свободным от обязательств перед людьми, которым не считал, что что-то должен, от чужого гнета, от обид и злости на обстоятельства, в которых и не виноват сам вовсе. Саске просто легко. Мир вокруг будто весь рождается заново: зацветает вокруг Саске нежными красками, греет закатным солнцем, укутывает в ветреные объятия и кружит голову ощущением полной ненужности самому себе, свободы, независимости от собственной головы. Саске – здесь и сейчас.         Суйгецу вздрагивает, замечая впереди легко шагающую фигуру. Порывается подняться, но тут же опускается обратно, будто и не рад, не нервничает вовсе.         – О! О! – вопит на всю улицу радостно вместо приветствий, тыча пальцем. Карин смеется. Кивает Наруто с Сакурой еще на подходе и взлетает по ступенькам ближе. Джуго тащится следом, волоча за собой ее сумку. Жмет Саске, Суйгецу и Наруто руки и неловко отводит от Сакуры взгляд – отчего-то вдруг почти стеснительно.         – Что «О»? Ты что, обезьяна? – спрашивает с усмешкой.         – Да зови как хочешь! Ты же видела, да? Не с чем тебе своего Учиху поздравлять.        Саске уже и не реагирует. Лениво перебрасывается с Джуго любезностями, подкуривает ему и слушает гулкий треп ни о чем: как мопед выбирал, как в баре дела обстоят, как в целом проходят дни. Наруто встревает ловко, но Сакура замолкает, и он возвращается к ней. Они просто не в своей компании, и им неудобно. Саске знает – это нормально. Он их и не держит.         – Закройся, Хозуки, я к тебе по делу, – говорит Карин тише, и Суйгецу вскидывает брови. Оборачивается на Саске и разворачивается обратно тут же, замечая, что никто на них с Карин и не смотрит. – Я хотела тебя поздравить.         Суйгецу теряется.         – Серьезно?         – Да, это было правда круто. Давай как-нибудь отметим? – улыбается, когда Суйгецу глупо раскрывает рот. – Сходим куда-нибудь, например.         – Ты прикалываешься.         – Нет, – усмехается, протягивая телефон. – Напиши свой номер.        О том, что Карин пришла на соревнования только по просьбе Саске, Суйгецу знать необязательно. Ему в целом, наверное, лучше не знать, что у них недавно произошло.         Саске просто понял, что не обязан опекать Суйгецу. Так он и должен был ответить ему тогда, когда тот спрашивал, что для Саске значит быть друзьями: доверять друг другу и позволять совершать собственные ошибки, чтобы не кружить потом коршуном и глумиться, а быть готовым выслушать, когда станет паршиво. Каждый набивает свои шишки сам. Саске может не любить Карин и не воспринимать ее всерьез, верить или не верить слухам про нее, относиться к ней по-разному, и все же его голова Карин как человека не определяет, а Суйгецу она, вроде, нравится. Суйгецу ведь тоже не воспринимает ее серьезно. Им шестнадцать – самое время пробовать, учиться, ошибаться, падать и подниматься, чтобы упасть снова. Робко держаться за руки, стеснительно целоваться на прощание, заниматься неловким сексом, чтобы ночью – больно, утром – стыдно. Взросление – это и есть про ошибки. Саске не знает, сложится ли у Карин и Суйгецу что-то. Может быть, они проведут время вместе и разбегутся, потому что чужие, или наоборот, может, станут встречаться, как случилось с Фугаку и Микото, и построят крепкую семью. Саске это не касается – а Суйгецу приятно. Лучшее, что Саске мог для Суйгецу сделать, это увидеть наконец в нем равного и научиться доверять ему, и потому Саске его отпускает.        Саске – про принятие.         Суйгецу лучше не знать, как недавно Саске вызвонил Карин, чтобы перекурить на закате. Суйгецу может думать, что Саске всегда ей нравился, и Саске не скажет об этом сам, но если Суйгецу спросит, то Учиха признается честно: Карин на контакт не шла. Игнорировала его сообщение целый день и трубку взяла только с третьего раза, опоздала на встречу, разговаривала нехотя и неприветливо. Саске расскажет, что сказал ей прямо: она ему не нравится, и Карин ответила тем же, назвала хамом, свиньей и уродом. Он рассказал Карин такой большой секрет Суйгецу, только чтобы Карин смутилась, неловко замялась и переспросила, не шутит ли он. Суйгецу необязательно знать, что Саске сам ее позвал.         – Ему будет приятно, если ты придешь его поддержать, – сказал, и Карин нахмурилась, глядя исподлобья.        – Тебе-то с этого что? – спросила она, а Саске и не ответил.        Все это время он думал, что Карин – просто случайная девчонка, привязанность к которой пройдет. Что она пропустит его слова мимо ушей и просто не придет, потому что не обязана – а она пришла. Может, и ей Суйгецу тоже нравится. Может, она оказалась тем самым нужным ему человеком в такое подходящее время.         Саске делает вид, что не замечает, как Суйгецу ищет его взгляд, как он теряется и смущается, как волнительно вбивает в чужой телефон номер. Так будет лучше.        Наплывающий сумрак встречает прохладой.         Мягко, лениво к горизонту тянутся тучи. Мешают облака разводами грязи, теряются за густыми кронами, тяжелеют дождем, что так и не прольет. Едва уловимо тянет озоном. Уже с неделю асфальт плавит, душно и сухо в городе, тяжело – а с приближением дождя как будто легче становится, почти физически, будто реберную клетку раздвигают, качают руками легкие. В такую погоду – лежать бы на сырой от мороси траве и смотреть в никуда, за облаками следить, вымокнуть до белья и босиком до дома через весь город без наушников, слушать дробь ливня по крышам прилавков и шлепки собственных ног по наливающимся лужам. Пасмурно, затягивает, но не прольет, Саске чувствует. Вечерний зной привычен – в нем уже становится комфортно.         Так и сидят у комплекса, пока Сакура не замерзает, и Наруто не вызывается проводить ее до дома. Саске не держит – все равно ведь пойдут своими дорогами. Задерживается с Суйгецу, Джуго и Карин, так и не опускаясь на ступеньки. Суйгецу затихает, разом потерявшийся перед Карин, и только криво улыбается, искоса поглядывая, когда она снова отчитывает Джуго за какие-нибудь глупости. Саске смотрит на Джуго тяжело. Джуго тоже надо отпускать. Бросать их посиделки, бросать игры с бонгами, подработки в баре, смутные компании – надо завязывать. Джуго ведь и другом-то никогда не был. Он не станет скучать по Саске, когда тот исчезнет, и Саске тоже не будет его вспоминать. Джуго – свое, Саске – тоже.        – Если бы ты не бросила, ты бы, может, тоже сейчас с медалью тут сидела, – тянет Джуго утробно, глядя на Карин. Кривясь, она окидывает его оценивающим взглядом с головы до ног и обратно.         – Если бы я не бросила дзюдо, я бы сейчас бросила тебя, – цокает. Все четверо ведь знают, что не со зла – такие просто отношения. Джуго улыбается.        – Да ладно, меня-то?        – Хочешь, я тебя брошу? – встревает Суйгецу. Снова затягивается сигаретой, всматриваясь вдаль. Саске нравится такой Суйгецу – дурацкий, самоуверенный и наглый, смешной настолько, насколько сам не представляет.         – Взял иппон и вон какой важный стал, – смеется Джуго, и Суйгецу поднимается, зажимая сигарету зубами.         – Давай, иди сюда.         И тянет Джуго за собой со ступенек – побороться до первого падения. Джуго придурок, ведется на привычный цирк и выставляет вперед руки, и Карин смотрит на Саске с опаской – покалечатся же. Саске жмет плечами. Пусть калечатся.         А Суйгецу заливается хохотом, когда уходит из-под попыток захвата за рукава олимпийки, и Джуго хохочет следом – просто потому, что весело. Потому что почти взрослый, хмурый парень вдруг снова ощущает себя мальчишкой, которого только недавно привели в секцию и еще не научили правильно падать. Саске с Карин следят за ними с улыбкой. Мир вдруг ощущается таким простым и маленьким, таким понятным и уютным – времени бы только замереть, и Саске бы больше совсем ни о чем не просил.        Саске упускает шумный топот позади – быстрый, шлепающий по бетону, приближающийся стремительно. Дергается, только когда из руки вырывают спортивную сумку, и не успевает среагировать – сумку Суйгецу тоже подхватывают со ступенек. Появившись внезапно, фигура в капюшоне так же резво и удаляется, бросаясь дальше, а следом, едва не сбивая Саске с ног, цепляя плечом, еще одна – грубо хватает Суйгецу за куртку и тянет за собой. Суйгецу теряется. Растерянно раскрывает рот и едва не валится на асфальт, подстраивается под бег, только чтобы удержаться на ногах. Саске не улавливает момента – пролетает едва ли пара секунд, и сбежать со ступенек, догнать и забрать свои вещи Саске не успевает. Саске подхватывают крепкие руки, едва не сталкивая на землю, и грубо забрасывают на плечо как девчонку.         – Ты, сволочь! – вопит Суйгецу где-то на периферии, и Саске слышит, как Карин заходится смехом. Приподнимаясь, он пытается оттолкнуть от себя наглые руки, но мажет пальцами по чужом рябому лицу и тут же одергивает себя.         – Больные, что ли? – прикрикивает сам, и Обито грубо хлопает его по заднице, чтобы заткнулся. – Пусти!        – Саске! – зовет Хозуки.         И Саске разворачивается. У обочины, криво припаркованная, ожидает нараспашку открытая машина, черная, поцарапанная вдоль дверей иномарка. Он видит, как сумки забрасываются в салон, и как грубо утащенный Суйгецу сходит на быстрый шаг рядом со своим похитителем, толкается и плюется, порываясь вернуться. Когда капюшон спадает, Саске цепляется взглядом за отросшие волосы и хмурится, забывая о вежливости и о людях вокруг. Пусть осуждают и косо смотрят – плевать. Саске делает глубокий вдох.         – Итачи, сука!         – Саске! – ноет Суйгецу. Итачи перехватывает Суйгецу за плечи и заталкивает в салон, не давая раскрыть рот.         – Хватит орать, Саске, – улыбается Итачи, – праздновать едем.         – Что? Я проиграл! – громко, искренне, свободно – просто проиграл, и пусть услышит весь мир.         – Это и празднуем.        И Саске думает: наверное, ему правда есть, что праздновать. Собственное падение и осознание обыкновенности, признание того, что неидеальный, что не должен таким быть, что он именно такой, каким и задуман – простой, со своими недостатками, со своими неудачами, живой мальчишка, который может себе позволить просто опустить руки и проиграть.         Обито отпускает только у самой машины, пихая Саске в лопатки – и Саске забирается в салон, бросая взгляд через плечо. Карин смеется, снимая их на видео, и Джуго улыбается им вслед – не обижаются, что вот так исчезают. Дверь захлопывается перед растерянным лицом.         – Обязательно было так хватать? – ворчит он, втягивая голову в плечи. Мангецу пытается застегнуть на Суйгецу ремень, и Суйгецу отбивается, пихаясь локтями и прижимаясь к Саске ближе.         – Да так веселее получилось.         – Саске, не скули, – Итачи вздыхает. Пристегивается сам, подбирая ноги и упираясь коленями в бардачок, и Обито заводит машину, срываясь с места и разворачиваясь. Суйгецу снова заваливается вправо, головой Саске на плечо, тут же выпрямляясь, будто обжегшись. – Что тебе опять не нравится? Поедем, отдохнем, мяса пожарим.         – Куда мы?         – За город.         – А мама знает? – бросает тихо, и Итачи улыбается. Саске видеть не надо.         – Знает, – обещает. Забавно, думает Итачи: раньше Саске и не стал бы на этот счет переживать. Спросил бы, может, чтобы убедиться, что не отругают, и все равно было бы, волнуется ли мама, не потеряет ли.         – А наша?        – Да тоже знает, – цокает Мангецу. – Думаешь, я просто так ее оставил, чтобы она с ума сошла в пустой квартире?         – Как будто ты никогда так не делаешь!        – Вообще никогда, – спорит, снова потягиваясь к Суйгецу. – Пристегнись.         – Да отстань от меня уже, – Суйгецу взвизгивает, отмахиваясь и звонко заряжая Мангецу по щеке. Замирает, растерянно глядя на брата, и тот перехватывает его запястье, наваливаясь и в шутку угрожая ответить тем же. Обито тормозит на светофоре резко.         – Вы сейчас все на автобусе поедете.         Замолкают.         Вечерний город за окнами мажется пятнами. Зелень разбавляется алеющим закатом, серость туч тает у горизонта, рябящего косяками птиц. Становится хорошо и тихо, и на Саске накатывает усталость – или, может, само ее осознание. Он устраивается удобнее, сползая ниже, и лениво следит за сменой пейзажей, не задавая вопросов, куда и на сколько они уезжают. Честно? Отчего-то все равно. Зависать в компании Итачи и парней постарше, будь это его друзья или просто случайные знакомые, Саске не приходилось, и не то чтобы он чувствовал себя на их фоне ребенком, но разница все равно ощущается. Они просто другие, в мелочах даже. В том, как свободно ведут себя, как развязно держатся, как говорят на темы, которые Саске никогда еще не заботили. В том, как круто Обито курит в приоткрытое окно, как Итачи задает вопросы Мангецу, осторожно опуская то, что может выдать истинный смысл, окольными путями и намеками. Итачи смеется над шутками Мангецу, и Саске думает, что и не догадывался, что они знакомы; связь ощущается странной, будто семьями дружат – у Саске такое впервые.         Итачи хвалит Суйгецу за хорошее выступление, и Саске даже не обидно, что Итачи не хвалит его. По-хорошему, наверное, не за что, а на утешительные комплименты Саске не напрашивается, зато Суйгецу сияет, гордо задрав подбородок. Суйгецу правда молодец. Саске помнил его еще сопляком, который не мог пересилить себя эмоционально, морально не мог заставить себя бросить кого-то на татами, боялся сделать больно – и вот он, с золотой медалью где-то в сумке, победитель в собственном весе, гордость семьи и клуба. Саске гордится им, просто вслух не высказывает – да и Суйгецу, наверное, не нужно, он и так все знает.        – Вы что пить будете, колу? – спрашивает Мангецу, и Суйгецу хмурится.         – А есть варианты?         – Не прикидывайся, – улыбается, – как будто мы не знаем, что вы пьете.         – Чего? Мы не пьем, – Суйгецу цокает. Врет, как дышит, но упрямо стоит на своем, даже если никто в машине ему не верит. – Но если решите угостить, то, может, мы еще и подумаем.         – Вы не пьете, – обрывает его Итачи. – Из вариантов кола и сок.         Суйгецу дуется. Смотрит на Саске оскорбленно, и Саске невольно усмехается. Они и сами потом, может, отметят, вдвоем.         – И давно ты пьешь? – тянет Саске лениво, протягивая руку к сидению перед собой, покачивая подголовник.         – А ты? – улыбается Итачи в ответ, и Саске позорно закрывает рот.         Дорога утомляет. Саске – в уюте, комфорте и безопасности, с ощущением легкости на душе, спокойный. Липкий от пота, уставший и сонный, Суйгецу заваливается на плечо Саске, когда машина застревает в вечерней пробке на самом выезде из города, и Саске не торопится сбрасывать его с себя, а потом и сам засыпает, раскрыв рот и прижавшись к затылку Хозуки липким виском. Как через толщу воды Саске слышит, как Итачи тихо смеется, фотографируя мальчишек; слышит, как Обито рявкает и заставляет Мангецу заткнуться, чтобы тут же промурчать в трубку тихое «алло, Какаши?» Слышит, как ругаются, когда Обито не сбрасывает перед лежачими полицейскими, и вздрагивает, когда машина подпрыгивает на дороге – но глаза не открывает. Дремлет, словно ребенок.         И Саске думает, что таких вечеров ему по-настоящему не хватало – и забавно, что он и не подозревал насколько.         Маленький, выкрашенный в красный домик встречает запахом уютной старости, сухих трав и прогретой солнцем древесины. Распахивает объятия для чужаков и впускает на свою территорию, поскрипывая половицами, и Саске ступает неловко – всегда так, когда заявляется в гости. Бросает вещи на веранде, и Обито по-хозяйски тащит всех вглубь дома, по пути щелкая свет.         – Это твой? – спрашивает, осматриваясь. По-домашнему уютно, почти мило, но совсем не похоже на дом молодого парня. Сколько там Обито? Тридцать один, вроде. Относительно застеленных коврами полов и выцветшей на солнце мебели – молодой.         – Мадары, – бросает он, и Саске замолкает.        На улице – лето, и на душе – тоже, только слякотное, неприятное. Саске таскается по участку в одиночестве, спускается к протекающей рядом реке и усаживается на корточки, опуская в еще холодную воду пальцы. Пока Суйгецу вьется хвостом за Мангецу, а Итачи помогает с мясом, Саске осматривается: тихо, одиноко вокруг, сыро и серо. Там, на другом берегу реки, рядами растут такие же домики, где-то – облагороженные, обнесенные заборами, где-то – будто покинутые, покосившиеся от времени, облезшие от старости. Саске невольно задумывается, что, наверное, и там кто-то живет, кто-то пытается навести уют и тепло в абсолютной разрухе.  Что то, что для Саске ощущается развалинами и закатом человеческой жизни, для кого-то – пристанище и убежище, уголок тишины, возможность перевести дух от шума большого города, возможность вернуться к чему-то родному. Для Саске дом представляется иначе: душная комната в не менее душной квартире, обклеенная потускневшими со временем звездочками. Для Саске дом – это, наверное, она, родная комната, которую он не любит, которая душит его объятиями стен, но в которую он раз за разом возвращается просто потому, что там его место. Там – рядом с мамой и Итачи, рядом с котом, под крылом отца, который, может, и не показывает, но все равно любит – Саске чувствует. Там – его маленькая история, а здесь, на другом берегу реки, истории чужие, совсем далекие и не совсем понятные Саске. Здесь – истории о том, как солнца закатываются за горизонты. О том, как сменяются поколения, как люди учатся уходить вперед, чтобы рано или поздно, как Обито, возвращаться назад. Здесь – истории о том же росте, что и о стагнации; о том, как замирает быстротечное время, как удлиняются дни, как рождаются с закатами ночи. Каждый дом – это история, и Саске рассматривает вереницу построек лениво. Где-то лают собаки, где-то заводятся старые машины. Из дома за спиной льется визгливый смех Суйгецу и вопли Мангецу, после чего лает уже Обито, и снова повисает тишина. Саске устал.         Притворяться, что все в порядке, надоело.          Надоело закрывать за собой дверь в машину и думать о том, что на переднем сидении, с молочным коктейлем, оседающим на ладони липким конденсатом, ему нравилось ездить больше. Надоело провожать взглядами пары, будто оттаявшие по весне, и думать, что, может быть, и он бы хотел так же – просто таскаться по улице, держась за руки, и неловко целоваться, останавливаясь на каждом светофоре, позволяя греть свои ладони в чужих. Надело давиться кофе, потому что от чая тошно – он кажется то крепким, то слабым, то отдает сыростью водосточных труб, то пахнет лужами, то горчит, всегда и вечно не такой, больше не нравится, потому что не тот, потому что больше пьется не в том месте и не в той компании. Саске смотрит на дома на другом берегу реки и думает, что, может, среди них где-то затерялся тот самый, который зимой собирались продавать. Или, может, не продавать, а облагораживать – Саске не особо посвящали. Как будто не было важно, наверное. И он пересчитывает крыши домов, и он пытается отыскать тот самый, как будто он правда здесь, правда где-то затерялся, как будто Саске смог бы его отыскать, совсем ничего о нем не зная. И Саске устал, и Саске все это раздражает, и притворяться, что он пережил, что смирился и больше не обижается, не зная толком, на себя или на кого-то еще, надоело.         Потому что он бы мог сейчас сидеть не здесь, не на этом берегу. Он мог бы слушать не крики Суйгецу, а тихий, бархатный, глубокий голос. Он мог бы говорить, чтобы Саске не лез в воду, что Саске заболеет, и Саске бы правда не лез – или, может, лез бы специально, чтобы правда заболеть, и чтобы о нем заботились, отпаивали чаем, отогревали бы сначала одеялом, потом – объятиями. Чтобы его кормили жареной свининой и катали по окрестностям, чтобы угощали яблоками с собственного сада, чтобы прибили к этим яблоням гамак специально для него – и Саске бы сворачивал его, срывался бы, гнул бы яблони собственным весом, и никто бы его за это не отчитывал. Саске мог бы пить не колу, а вино – потому что ему бы разрешили. Компания Итачи Саске приятна. Ему льстит, что взрослые парни готовы проводить с ним время, что не он напросился, а они буквально притащили его сюда силой, что он здесь – желанный и нужный, но вечер в компании брата и даже не своих друзей, а его, – это все же совсем не то, что нежный, интимный вечер, густо перетекающий в теплую ночь. Честно? Саске не знает, злит ли его вся эта история или просто обижает, но смотреть на чужие дома напротив тяжело и грустно. Он должен веселиться, праздновать свое поражение, есть мясо и заливаться колой, пока не станет тяжело дышать – а он отчего-то скорбит. Думает, что, может, в другой вселенной, где Саске тоже другой – взрослее, удобнее, сговорчивее и проще, он сейчас так же сидит на другом берегу, ждет свое мясо, прожаренное взрослыми, некогда любимыми руками, по которым успел так соскучиться, и ничего его больше не заботит. Там он тоже нужен, там он желанный, просто по-другому. А здесь – пустота. Саске делает вид, что ему не обидно и совсем не жаль, просто потому что у него нет другого выбора. Что он изменит? Он не станет навязывать свое общество тем, кому оно не нужно. Здесь он делает вид, что все в порядке, потому что однажды он свыкнется, и все правда будет нормально. Даже если и надоело, даже если больно и порой хочется разрыдаться – Саске притворяется. Он учится отпускать.         – Пошли есть, Саске! – зовет Мангецу, высунувшись из окна, и Саске поднимается, вытирая ладонь о джинсы.          А здесь – все еще пустота, раздирающая изнутри на части, но мясо вкусное. Промаринованное, зажаренное прямо в саду, приятно пахнущее копотью. Нежными ломтями отдирается, тает во рту, оседает пряным послевкусием у самой глотки. Здесь – одиноко и холодно, но компания хорошая, и сидеть на старых скамейках во дворе, слушать дурацкие разговоры дурацких людей, улыбаться их дурацким шуткам, даже если через силу, приятно, отчего-то будто бы даже греет. Будто здесь, в обществе человека, которого так боялся признавать родным, в компании людей, что принимают его как своего, и есть его место; его маленький временный дом. Саске кутается в огромную ветровку – старую, стертую в локтях, и заливается смехом, когда Суйгецу заставляют напялить такую же.         – Саске, если ты заболеешь, нам обоим оторвут головы, – настаивает Итачи, подливая колы в стакан, и Саске не спорит – знает, что так и будет. Саске пьет колу и не возникает, даже не смотрит в сторону оставленного на столе пива. Просто чувствует себя мальчишкой в компании старших, и отчего-то Саске совсем не хочется ощущать себя взрослым. – Тебе кофту какую-нибудь на ночь найти?        – Какую кофту? Отстань от меня уже, – ворчит в ответ. Беззлобно, по-детски надувшись, цокая. Двигается, когда Суйгецу заваливается на скамейку рядом, и запрокидывает голову, уставившись в темноту вечера. Похолодало – но Саске совсем не мерзнет.         – Ну поговори мне еще, – усмехается Итачи криво, тут же забывая про Саске и переключаясь на Обито и Мангецу.         Пахнет хорошо. Свежестью сырой травы, разливающейся рядом рекой, так и не пролившим дождем. В дом идти не хочется, в саду уютно, и Саске позволяет Суйгецу забросить на себя ноги, когда тот разваливается на скамейке удобнее. На столе из оставленного Мангецу телефона негромко завывает тоскливая музыка – говорит, что для настроения, но Саске думает, что под такое только вешаться. Говорят ни о чем, прожигают часы дотемна, сплетничают и шутят, изредка уходя в сторону перекурить, чтобы не дымить на мелких. Так и говорят – мелкие. Саске думает, что звучит по-дурацки, но отчего-то даже приятно себя мелким для Итачи ощущать, будто Итачи был прав, и взрослеть Саске рано. Итачи ведь всегда прав, думает Саске, просто Саске его никогда не слушает.         И мысли тают в уставшей голове. Растворяются хлопьями, неуловимой пылью рассеиваются – и Саске думает, что сейчас самый момент времени хотя бы ненадолго замереть. Просто дать ему насладиться вечером, дать ему передохнуть от собственной головы, дать снова почувствовать себя не обиженным и брошенным мальчиком, а обычным Саске Учихой, который ничего себе не должен и ни в чем перед собой не виноват; который просто ест свинину, запивая колой, и пересчитывает звезды над головой. Здесь, за городом, они будто светят ярче. Саске думает, что правильно они сделали, когда снова обклеили потолок такими же.         Мангецу с Итачи пропадают. Возятся с оставленным беспорядком и убирают сад, чтобы Обито на утро не сошел с ума и не отказался везти их обратно. Обито снова зависает на телефоне, из раза в раз переспрашивая и повторяя что-то про теряющуюся связь. Саске следит за мельтешением лениво; шевелиться не хочется, но надо хотя бы из вежливости, и он собирает в пакет одноразовые стаканчики, будто без его помощи никто бы не обошелся. Итачи хочет прогнать его, но замолкает – видит, что Саске просто не хочет оставаться в стороне.         – А где мы спать будем? – спрашивает Суйгецу, раскинувшись на скамейке. Не ударяет и пальца о палец, но раздает Саске команды на правах победителя. До конца жизни теперь, наверное, будет вспоминать и гордиться – а Саске и вовсе мимо ушей пропускает.         – Ты здесь останешься, – бросает Саске в ответ, и Суйгецу, хитро ухмыляясь, кивает.         – Ага, конечно.         – Конечно, – тянет Обито, осматривая сад – порядок. – В доме спать нельзя, там плесень. Вынесем сюда матрасы, до утра потерпеть придется.         Суйгецу улыбается. Смотрит на Мангецу и ждет, что тот отшутится, скажет Обито замолчать и пообещает, что Суйгецу будет спать внутри, без жужжащих над ухом и кишащих под ногами насекомых, но Мангецу смотрит в ответ серьезно, и улыбка с лица Суйгецу тает.         – Чего? – подрывается он. – Я не буду спать на улице.        Саске теряется. Смотрит на старших почти испуганно, выискивая в полумраке Итачи – и Итачи тоже смотрит серьезно, ни намека на шутку. Перспектива спать в саду – так себе, и Саске хочется разругаться. Сказать, что останется спать в машине, что готов дышать плесенью и травиться, только бы не оставаться на ночь тут – морозно ведь ночью, насекомые летают, ползают муравьи, да и стыдно будет, если кто-то из местных увидит. Он не успевает раскрыть и рта, как Итачи колется – смешок пузырится в горле, и Мангецу подхватывает, заливаясь смехом вместе с ним.         – Уроды! – вопит, указывая на Мангецу пальцем. – Ты сам сегодня на улице спать останешься, понял?        – А я тут причем?         – А что ты ржешь?        – Тихо, – снова обрывает Обито. – Если заявятся соседи, все за забором спать останетесь.         Суйгецу затихает, но фыркает недовольно, жалуясь и злобно шипя Саске на ухо. Мангецу с Итачи раз за разом бросают на них насмешливые взгляды, и Суйгецу заговорщически предлагает Саске устроить им ночью какую-нибудь пакость. Не чтобы навредить – так, подшутить просто, чтобы тоже понервничали. Саске отказывается, но думает, как ему всего этого будет не хватать, когда завтра они вернутся в город.         Мелких оставляют на веранде.         Саске слышит, как где-то в доме продолжается возня; как со временем разговор утихает до осторожного шепота, как мягче становятся чужие шаги. Итачи закрывает двери на веранду, ожидая, что после долгого дня Саске с Суйгецу сразу отключатся, но сон не идет, и после душа, забравшись на раскинутую постель, Саске долго ворочается. Где-то за окнами по-прежнему тихо шумит речка. Редко каркают вороны, еще реже затухают моторы припозднившихся машин. Время переваливает за два, и Итачи настаивает, чтобы Саске выспался – вставать рано, Обито нужно возвращаться в город, но Саске не спится. С радостью пошатался бы с Суйгецу по району, если бы не пасли как детей.         – Спишь? – шепчет устроившийся рядом Суйгецу, и Саске мычит. Переворачивается на спину, глядя в темный потолок, и Суйгецу разворачивается тоже – так, чтобы плечом к плечу Саске прижаться. – Как голова?         – Все нормально, – повторяет уже на автомате, потому что у Саске все теперь нормально – по крайней мере на словах. – Я тебя так и не поздравил.         Суйгецу усмехается – Саске кажется, что грустно, но спрашивать не берется.          – С чем? Мне просто повезло.         – Нет, дело не в этом. Ты молодец и все сделал правильно.         И Суйгецу молчит. Саске принимает его немое «спасибо», склоняя голову ближе. У них всегда так было: один – грубый и резкий, другой – хамоватый и наглый, и ни о какой показной вежливости не заикаются. Саске не нужно, чтобы Суйгецу рассыпался в благодарностях, потому что Саске и так знает: признание равным для Суйгецу важно. Саске никогда ведь не считал его слабаком по-настоящему. Невнимательным, рассеянным, иногда просто ленивым – но не слабым. Отчасти поэтому, может быть, они и дружат – Саске его видит, чувствует его таким, каким Суйгецу пытается себя не показывать.         С Суйгецу нет никакой неловкости. О том, как несколько месяцев назад целовались в постели Суйгецу, как и обещали друг другу, Саске с Суйгецу, может, и вспоминают, но больше не говорят. Саске думал, что выйдет иначе: ждал, что Суйгецу будет снова и снова подкалывать его, отпускать позорные шутки; что та дружба, что у них была, испортится. Он ожидал, что Суйгецу оттолкнет его. Обзовет, может, каким-нибудь извращенцем, решит, что Саске имеет на него свои виды, и отдалится, чтобы рано или поздно совсем исчезнуть. Саске ожидал, что все может выйти иначе, и приклеится к нему уже Суйгецу – но все было в порядке. Дурацкие подколы про девку не исчезли, но стали острее и неожиданнее, и все шутки, что Саске и Суйгецу друг в друга выплевывали, тоже стали ощущаться по-другому. Какими-то личными, что ли. Саске казалось, общий секрет их даже сблизил, сделал для него Суйгецу будто роднее. Будто если Суйгецу решит исчезнуть, то только умерев от рук Саске, потому что такие вещи Суйгецу должен либо держать при Саске, либо уносить с собой сразу в могилу. Поэтому Саске с ним хорошо. Саске доверяет Суйгецу, и рядом с Суйгецу ему спокойно.         – Даже Карин притащилась, – цокает, ухмыляясь криво. – Скажи честно, ты ее позвал?         – Нет.         – Врешь?         – И зачем бы я ее звал? Мы даже не общаемся.         – Не знаю, – Суйгецу жмет плечами. Забрасывает на Саске ногу и тяжело вздыхает, тоже рассматривая потолок через густую темноту веранды. За окнами трещат кузнечики. Легко и тихо, свежо. – Вот это позор был бы перед ней проиграть… Ты только постарайся не расплакаться, ладно?         Саске пихает Суйгецу локтем.         – Я же шучу, – цокает. – Эта дура мой номер себе записала. Сказала, что хочет провести со мной время наедине.         – Прямо так и сказала? – Саске усмехается. Суйгецу замолкает, обреченно вздыхая.         – Ну не совсем так, конечно, но номер все-таки взяла, так что, может, что-то из этого и выгорит.          – А ты хочешь? – спрашивает, и Суйгецу не отвечает. Молчит подозрительно долго, нервно обдумывает, прикидывает в глупой голове тысячи разных исходов. – Чего заткнулся?         – Да не знаю. Ты же говорил, что она сука доступная.         Саске переворачивается на бок. Спихивает со своего плеча голову Суйгецу и толкает его ногами в бедро, пытаясь сбросить с общей на сегодня кровати. Суйгецу цепляется за него и хлещет, куда дотягивается, но все же слетает на пол и подрывается тут же, пытаясь удавить Саске подушкой. Учиха выворачивается, сдвигаясь к стенке, и Суйгецу снова падает рядом, переплетая на груди руки.         – Какая разница вообще, что я говорил? Хочешь таскаться с Карин – таскайся. Кто я тебе, чтобы ты меня слушал, мать твоя?         – Ты моя девка, – важно, и Саске снова толкает его ногой – не спихивает, но угрожает. – Зачем ты тогда лил на нее все эти гадости?        – Ну так а чего она… – Саске вздыхает. – Она мне как раз ничего не сделала.        Суйгецу глупо смотрит на него, скривившись. Опять чушь несет – специально, чтобы на эмоции вывести; Суйгецу понимает, но все равно ведется.        – Ты придурок?        – Может быть, – усмехается Саске, устало улыбается, – еще и человек неприятный, – и Суйгецу цокает. Глаза, наверное, закатывает – Саске не видит. – Погуляй с ней. Тебя никто ни к чему не обязывает, не понравится – разбежитесь.          – Думаешь?         – Почему тебя вообще волнует, что я думаю?         – Потому что мы с тобой не чужие люди. Ты мой человек, Саске, – ласково и тихо, и Саске не находится с ответом – теряется, выбитый чужой искренностью из колеи. – Я думал, она тебе совсем не нравится.         – Она мне и так не нравится, – уверенно, чтобы раз и навсегда уяснилось. Саске не понимает, почему должен разжевывать для Суйгецу очевидное, но терпеливо раскладывает по полочкам все, что в его дурацкой голове замешалось кашей. Спать отчего-то не хочется совсем, а общество Суйгецу – уютное и приятное. Саске перебирает пальцами его волосы. – Но тебе же нравится, причем тут я? Просто, если у вас с ней что-то и получится, сделай так, чтобы я про ваши отношения не слышал.         Суйгецу усмехается. Разворачивается на бок, глядя на Саске снизу вверх, и хмурится, прежде чем расплыться в тупой ухмылке.         – Почему? Ревновать будешь?          Не знает, будет ли – просто это странно. Никому не нравится слушать про чужие отношения, когда у него нет собственных. Вопрос даже не в том, что Карин не нравится Саске, или что Саске не будет рад нелепому счастью Суйгецу; вопрос в том, что любая его история, любая сплетня будет ощущаться плевком в лицо. Саске – человек одинокий. Отношения ему чужды, он их или не хочет строить, или не умеет, и потому слушать про чужие ему даже не столько неинтересно, сколько неприятно, будто его силой в собственную никчемность тычут. «Смотри, Саске, как у нас все здорово – а ты возвращайся домой и спускай в кулак» – вот так это ощущается. Саске не любит все это. Знать о том, что у Суйгецу могут наметиться отношения, – это одно, другое дело – чтобы Суйгецу делал его вынужденным третьим колесом. Саске не скажет об этом прямо, чтобы не обидеть, но будет каждый раз кривиться, слушая болтовню про эту дуру или пресловутое «мы с Карин». Саске неинтересно. Кому вообще интересны чужие отношения? Саске, может быть, обидно – просто не признает. Может, просто завидно. Сложно все это.         Суйгецу об этом знать не нужно, поэтому Саске просто кивает.          – Да.          – Кого? Карин или меня?          – Тебя, ты же моя девка, – улыбается, и Суйгецу щелкает его по лбу.         – Это ты моя девка, понял?          – Понял, – вздыхает, тоже поворачиваясь на бок, ближе к Суйгецу, почти цепляя его нос собственным.         Веранда тает, теряется в ночном сумраке пригорода. Саске осторожно опускает руку на бок Суйгецу, удобно укладывая предплечье на талии – не потому, что хочется обнять, просто так правда удобнее, так привычнее, так он кота к себе жмет ночами. Саске ждал, что замерзнет ночью, на деле же с Суйгецу под одним одеялом – почти как у печки.        – Хозуки, – зовет шепотом на случай, если в доме заснули не все, и Суйгецу мычит. – Давай в честь твоей победы потрахаемся?        – Ага, – недовольно цокает Суйгецу в ответ, спихивая с себя руку, что так удачно заскользила ниже. – Ты себе это вообще как представляешь?        – Не знаю. Между бедер?        – Это вообще странно как-то.        – Давай попробуем? – предлагает елейно, не особо надеясь на согласие, да и не особо желая правда попробовать, просто шутит, просто из любопытства чушь несет. Суйгецу молчит странно, долго, будто раздумывает. Так просто вышло: после той ночевки у Суйгецу разговоры на эту тему не особо заводились, ограничивались нелепыми шутками и забывались, но что-то все же изменилось – оно чувствовалось. Суйгецу стал близким настолько, что с ним, казалось, можно пробовать все, что угодно – потому что так Саске с ним дружить веселее. Без обязательств, без красивых слов и клятвенных обещаний, просто выкидывать свои дурацкие фокусы и делать вид, что ничего не было. Просто потому что они молодые, и им бывает так скучно. – Мы тихо.        – Саске, я сейчас вообще ничего не хочу, я устал, – тянет Суйгецу жалобно, лениво, и Саске закрывает тему, цепляясь за случайное «сейчас». Они оба знают, что разговор на этом не заканчивается – они ведь еще не раз станут это обсуждать, всерьез прикидывая варианты, где, как и куда – просто правда не сегодня. Просто иногда с Суйгецу – правда хочется, и Саске пока не понимает, просто побаловаться или попытаться во что-то осознанное – но Саске разберется.         В доме тихо. Ночь умирает за окнами чужого дома, мажется блеклыми разводами летнего рассвета, сменяется подбирающимся утром. Глаза режет от усталости, и Суйгецу тоже начинает клевать носом. У Суйгецу день эмоционально тяжелее выдался, но спать он не лег просто потому, что не заснул Саске – Саске не догадывается. Где-то вдалеке уже просыпаются птицы, с криком кружат над крышами чужих домой здесь и за речкой. Через пару часов вставать, возвращаться в город, снова в ту жизнь, в которой Саске наконец стал чувствовать себя осознанно, где все начинает становиться понятным. Он кутается в одеяло и прикрывает глаза.        – Слышишь, Учиха, – шепчет Суйгецу. Саске смотрит на него – Суйгецу тоже, завернувшись в одеяло, укладывается спать. Светлые волосы разметались по подушке, и он укрывается до самой переносицы. Красивый. – Как думаешь, мы с тобой всегда будем дружить?        «Всегда» для Саске – слишком сложно и страшно.         Саске привык, что ничего хорошего, что с ним случается, не длится «всегда». Оно и долго-то обычно не длится, исчезая так же внезапно, как и случаясь. Загадывать не хочется. Саске не знает, есть ли у него это «всегда» в принципе, есть ли что-то впереди, абстрактное будущее, в которое он страшится заглянуть. Жить сегодняшним днем или хотя бы моментом – приятнее и проще, и Саске не знает, как по-другому. Поэтому и не загадывает. Поэтому и не знает, где окажется через неделю, через месяц, где окажется хоть когда-либо, с кем, зачем и на сколько. Саске плывет по течению.        И он не знает, правда ли он сложный, или просто люди, которые когда-то ушли, не посчитали его своим. Не знает, правда ли у него противный характер, правда ли он не умеет выстраивать с людьми отношений, не уверен, что они ему не нужны – потому что нужны ведь, потому что Саске – не об отчужденности, а о собачьей привязанности; не о попытке оттолкнуть от себя всех, а о страхе, что оттолкнут его. Потому что Саске приятно, когда его замечают, и он никогда не скажет прямо, не признается до конца даже себе, но Саске тяжело одному, ему невыносимо – и ему нужны люди. Он не знает, как все закончится. Может быть, он поступит в столицу, переедет в большой город, построит счастливое будущее и обзаведется новыми знакомыми; или, может, подавится своими амбициями, останется здесь, сходит в армию, будет служить с отцом и наблюдать, как жизни некогда знакомых становятся лучше будто в насмешку его собственной – как у всех все будет налаживаться. Может быть, он останется здесь один, и в столицу поступит тот же Суйгецу. Может, это и вовсе их последнее лето вместе.         Время будто ускользает из-под пальцев, утекает песком. Саске думает, что последнее лето вместе – словно последнее лето в принципе. Грудь Саске наполняется странным чувством, будто готовая разорваться. Сейчас, на фоне мнимого заката собственной юности, провожая один из немногочисленных дней, что им осталось разделить, Саске вдруг ощущает себя странно, будто всего ему в этой жизни хватает, но само чувство настолько необычное и незнакомое, что и описать его у Саске не получится.         Он не знает, где окажется Суйгецу в этом абстрактном «всегда». Не знает, где будет сам, но уверен, что, где бы они ни оказались, Саске всегда будет рядом, даже если не физически. Он будет напоминать о себе колкими сообщениями и поздними нетрезвыми звонками, будет приезжать к нему хотя бы иногда, бросать под его окнами велик и до утра занимать его своими дурацкими историями. Имя Суйгецу будет срываться с его губ в разговорах с новыми людьми как теплое воспоминание о том, что он так гнал от себя, но так и не смог избавиться. Суйгецу будет другом Саске, даже если перестанет его таким признавать – Саске знает. Саске думает, что после всего, через что они с Суйгецу прошли, после того, как они вместе выросли, как они растили друг друга, как они вместе в этом районе умудрились не потеряться, не уничтожить себя, как они сделали из себя, может, и не самых хороших и приятных, но достойных людей – Саске Суйгецу никогда и никуда не отпустит.         – Нет, – снова прикрывает глаза. – Я уеду и общаться с тобой больше не буду.         – Серьезно? – спрашивает, и Саске согласно мычит. Суйгецу отворачивается, и Саске прижимается к нему ближе, закидывая на него руку – еще не обнимая, но уже не желая выпускать. – Тогда я тоже не буду с тобой общаться.         Саске засыпает, уткнувшись лбом Суйгецу между лопаток.         Жизнь, кажется, налаживается.         Саске думает об этом, снова следя за переменой пейзажа за окном. Выезжают рано, потому что Какаши подкинул Обито будто бы внезапные, неотложные дела, а Итачи как самый ответственный и, вероятно, глупый решил, что выдвинутся с ними.         – Приедем домой, и ляжешь отсыпаться, – настаивал, вытаскивая Саске из чужого дома едва не за шиворот. Сонный и злой, он скулил половину дороги, пока не вырубился, снова завалившись на Суйгецу.  Саске правда всего этого очень не хватало. Он еще не осознает в полной мере, как ему будет не доставать этого совсем скоро, как он вот-вот потеряет то, что даже не до конца уверен, что обрел. Этому нет названия – это просто чувство, от которого в голове так легко, а на душе – тепло и мягко. Чувство, что ты нужен, и что ты приятен. Чувство, когда брат, которого ты уже успел потерять, сам снова тебя находит, когда находятся родственники, с которыми прежде не удавалось даже пересечься. Когда выходные пролетают не по сетке на набитом сервере, а в обществе сверстников, за нелепыми разговорами ни о чем, за сплетнями, тянутся молчаливыми вечерами где-то на школьном стадионе, в сырой траве, чтобы раскинуться под темнеющим небом и тихо пересчитывать звезды. Саске знает, что скоро им всем придется распрощаться, и грудь распирает и щемит так, что разом становится даже не грустно, а по-хорошему тоскливо. Теперь Саске есть, что терять.         Впереди – вся жизнь.         Долгая или короткая, счастливая или жалкая, полная чистой, безусловной любви, или же одинокая, серая и унылая – неважно; просто впереди – вся жизнь, по-своему беззаботная, полная новых знакомств и возможностей. Впереди у Саске – тысячи алых рассветов, что ему еще предстоит встретить, и тысячи солнц, которые ему выпадет шанс проводить за горизонт. Тысячи умирающих в сумраке вечеров, отражений Луны в течении реки, что кажется вечной, бесконечной и самой чистой, родной. Столько же еще не пройденных дорог и тупиков, о которые только предстоит удариться. У Саске впереди – столько ошибок, которые только предстоит совершить, столько поводов извиняться, смеяться, расстраиваться, злиться и плакать; столько эмоций, что еще только предоставит испытать. У Саске – будущее, его маленькая неопределенная вечность, его собственный путь от себя, к себе, к чему-то большему, что пока не удается обозначить чем-то конкретным. Впереди у Саске – столько всего, что он пока даже не может вообразить.         Большие города и маленькие, хорошие машины и старые автобусы, дребезжащие на поворотах; дорогие рестораны и фастфуд-забегаловки с сомнительными бургерами и молочными коктейлями, которые однажды он снова полюбит. Девушки, которых он научится любить, или парни, которых любить перестанет стесняться. Карьера или семья, престиж или аскетичное затворничество, красота и нежность во всем существовании или безобразие, гнусное и уродливое. У Саске впереди – чистое, здоровое тело или тело, забитое случайными татуировками, о которых он когда-нибудь обязательно пожалеет. У Саске впереди – такое же чистое сердце, отпустившее все обиды, все прошлое, за что однажды удастся больше не цепляться, доброе и спокойное, тихое; или все такое же больное, израненное, гниющее в груди месивом, душащее затхлостью. Как бы ни было, куда бы ни свернула его дорога, какой бы сложной или извилистой ни была, сколько бы он ни падал, у Саске впереди – все.          Саске – о смирении. О тихом принятии происходящего и об умении искать свое спокойствие там, где бушуют самые сильные ветра. Саске – о взрослении.         И жизнь идет дальше, маленькая, глупая. Она идет своим чередом, не заканчиваясь, не обрываясь на неудачах. Она не заканчивается, когда Саске проигрывает на соревнованиях, и не заканчивается, когда давно построенные с Наруто планы увидеться приходится менять, раз за разом перенося встречу. Жизнь не заканчивается, когда Итачи снова уходит в ночи. Когда Саске отвергают, когда он выставляет себя дураком, когда что-то идет не так, как ему бы хотелось, и когда он оказывается не самым лучшим, неидеальным, когда он оказывается неудобным – жизнь все еще не заканчивается.         Шаркая кроссовками по плавящемуся на августовском солнце асфальту, Саске думает, что жизнь – это, наверное, и есть череда обыкновенных неудач. Одна за другой, маленьких или побольше, совсем глупых мелочей или катастроф, которые переживать придется, едва не хватаясь за сердце. Неудач – потому что они про эмоции. Неудач – потому что они про рост, про возможности, про новый опыт. Саске думает, что жизнь – хорошая штука, когда улыбается ему в ответ, и еще лучше, когда дает подзатыльник, чтобы не расслаблялся, чтобы не забывался, продолжал идти дальше, расти, развиваться и жить – не для кого-то, не чтобы нравиться, не чтобы с ним было удобно, а для себя – потому что больше не для кого. Саске у себя один, и его жизнь – про поиск.         Саске думает, что счастье – в мелочах. В том, как нежно рассветное солнце бросает на его заспанное лицо свои первые лучи, как теплый ветер треплет его отросшие волосы и забирается под широкую футболку, как ласкает его спину, его острые лопатки. В том, как приятно ноют колени после интенсивных тренировок. В том, как на улице в восемь утра тихо и пусто, и так ярко, и так солнечно, и так все неподвижно, кроме травы и листьев на деревьях, что весь мир и вовсе кажется замершим, будто ненастоящим, выдуманным. Мимолетное счастье – в том, чтобы зеленый свет загорался на светофоре именно в момент, когда Саске подходит к переходу; в том, как удачно к остановке подъезжает нужный автобус. Саске провожает последнее беззаботное лето, то и дело видясь с кем-то из друзей, которых он учится признавать; и счастье в том, что Фугаку, не заставляя готовиться ко второму триместру, позволяет. В том, что Джуго, с которым Саске еще недавно думал перестать видеться, зовет его не к себе, а в бар – но не чтобы помогать с разгрузкой, а просто угостить колой и потрепаться ни о чем. В том, что Сакура снова соглашается покататься на великах, что не поддается Саске и раз за разом обгоняет его вдоль набережной, смеясь даже порой некрасиво – потому что не пытается понравиться, а просто наслаждается моментом. В том, что школа скоро закончится, что закончатся ненавистные уроки, что он больше никогда не вернется на уроки истории или биологии. В том, что Карин, кажется, правда нравится Суйгецу, и что изредка она отчитывается перед Саске о том, как они погуляли, как будто в благодарность за то, что подтолкнул ее к нему. Саске рад, что у всех все налаживается. Рад, что жизнь продолжается, даже если еще несколько месяцев назад ему так хотелось сдохнуть. Рад, что голове становится легче, и он забывает о тех, кто когда-то сделал ему больно. Время не излечило – просто подлатало, и шрамы ноют, как на погоду, когда он предается воспоминаниям, таскаясь по местам, где когда-то ему было хорошо, но Саске эту боль принимает. Мирится с ней за неимением других вариантов.          Маленькое, секундное счастье Саске в том, чтобы обнимать Суйгецу при встрече. Не в сожалениях о том, что случилось или чего не случилось вовсе, а в том, чтобы смотреть в его шальные глаза и притягивать к себе за шею, гадая, что еще только может между ними произойти.         В том, чтобы подрываться по будильнику с рассветом даже на каникулах, потому что знает: Наруто точно так же подрывается, чтобы уехать с Саске на реку. Просто валяться в траве у воды целый день, таять на солнце и ныть вечером, когда обгорит переносица. Наруто тащит к воде арбуз и пытается резать неумело, больше ломает, больше роняет, и каждый раз Саске его отчитывает. Мог бы помочь, но наблюдать за Наруто веселее – дурак ведь. Так будет и сегодня: уедут, пока у реки никого, и займут место, которое вдруг отчего-то стали называть своим. Саске торопится к Наруто, зная, что Наруто все равно опоздает, потому что по-другому не может – просто хочется поскорее увидеться. Саске скучает.         Саске думает, его спокойствие – в том, что он уже имеет. Счастье есть, пока его ищут. Большие попытки жить совсем маленького человека.         – Куда ты так вырядился? – смеется Саске, крича Наруто через переход. Дурак перебегает на красный и с широкой улыбкой налетает с объятиями – а Саске не пытается оттолкнуть. Делает вид, что не рад, но по спине Наруто все равно лениво гладит.         – Что не так? Жарко же, – хмурится. На Наруто – шорты дурацкие, выше колен, выглядят не то детскими, не то клоунскими, шлепки по асфальту хлопают с каждым шагом. Он тащит за спиной рюкзак, набитый полотенцами и водой, и порывается забрать рюкзак Саске. – Да давай уже.         – Отвали, – цокает. – Что я, не донесу?        – А плечо твое как?        – Да нормально плечо, хватит уже, – Саске пихает его перед собой.         Глядя на Наруто, Саске вдруг думает, как же ему повезло, что Узумаки оказался придурком и не отвернулся от него, когда ему на то давали десятки тысяч причин. Миллионы просто, каждый день от себя отталкивали – а он все еще здесь, греет теплом своей дурацкой улыбки и светит солнцем так, что хочется отвернуться или зажмуриться, только бы не ослепнуть.         Наруто, как и обещал, приходил. Заваливался к Саске даже без приглашений, притаскивал чипсы или, если на улице особо жарило, мороженое, зависал с ним в приставку, что Саске бессовестно стаскивал у Итачи, и пару раз оставался на ночь – спал на полу, потому что душно, и храпел так, что Саске не мог уснуть, пинал его, толкал и будил, только бы заткнулся. Потому Саске и стал выпроваживать его под вечер – потому что невыносимо. Наруто не обижается. По-хозяйски разваливается на его кровати, общается с его мамой как с родной и поливает одинокий кактус на столе, про который Саске никогда не вспоминает сам. Наруто сам себя в жизнь Саске вписал, давно уже, намертво, и Саске пытается перестать его из нее вычеркивать. Закрывает рот, когда Наруто снова начинает раздражать, или сбавляет обороты, когда понимает, что выводит придурка на скандал. Саске пытается сглаживать углы, даже если получается не всегда или просто плохо. Наруто его ценит. Видит, что Саске хочет дружить с ним, что спустя столько лет знакомства он наконец, пусть и мелкими шагами, но все же идет ему навстречу, и потому тоже терпит. Саске был прав: с ним непросто – а Наруто именно так и нравится.         – Мы из-за тебя опоздаем на электричку, – ноет Саске, сверяясь со временем на телефоне. Прикрывает залитый солнцем экран ладонью и цокает. – Ты билеты взял?        Наруто молчит. Делает вид, что не слышит, и копается в телефоне, сверяясь с картами.         – Никуда мы не опоздаем, есть еще время.         – Билеты где?        – Да у меня билеты.        – Покажи.        Наруто дергается. Вытягивает мятые билеты из бокового кармана рюкзака и гордо сует Саске под нос. Не то чтобы Саске не доверял Наруто, но рассеянность и невнимательность в данном случае – не то что человеческий фактор, а черта характера Наруто, что ли, его первое и второе имена, его характеристика в словаре жизни Саске. В прошлый раз, собираясь за город, Наруто забыл билеты на электричку, и им пришлось в спешке возвращаться и так же в спешке снова мчать на вокзал – поезда уходят раз в четыре часа, поэтому вариантов уехать на реку немного: или утром, или глубоко за полдень, когда солнце уже не греет и готовится садиться. Саске мог бы озаботиться билетами и сам, но дело ведь не в билетах даже: Наруто оставит дома если не билеты, то свою дурацкую голову.         – Знаешь, что? – спрашивает Наруто, когда Саске наконец впихивает его в пустой автобус. Падает у окна на нагретое солнцем сидение, тут же прилипая голой кожей бедер к дешевому дерматину. – Мне как-то не очень нравится, что ты вечно на меня все сваливаешь.         – А на кого мне сваливать? – Саске вскидывает брови. Повышает голос, но тут же одергивает себя и просто садится рядом. – На кого еще, Наруто? Ты же у нас везде отличиться успеешь.        – Это еще как понимать?        – Да как хочешь, – толкает. – Мы из-за тебя вечно опаздываем.         – Из-за меня?!         Опаздывают всегда правда из-за Наруто – у дурака находится миллион причин задержаться. Наруто отчего-то отказывается признавать свою неправоту, а Саске слишком гордый, чтобы спорить со стеной.         Дорога до реки занимает не больше полутора часов. Единственная проблема в том, что добраться до тех краев Саске с Наруто могут только поездом; на велосипедах – далековато и опасно, на такси – дорого, а автобусы и вовсе не ходят. Глухая деревня, забытый богом уголок земли, приезжим или приезжающим неинтересна; поредевшая, она раскидывает свои просторы вдоль Тэнрю. Сюда же они ездили с Итачи совсем недавно – оказывается, где-то южнее, если спускаться по реке к лесу, в зелени прячется дом Мадары. Саске потому Наруто сюда и потащил однажды. Дорога запомнилась: от станции – по прямой к домам, свернуть у старого цветочного налево, пройти вдоль улицы и за почтовым отделением, когда дома совсем поредеют, нырнуть в чащу – и река раскинется под ногами, все такая же живая и холодная. Иногда Саске пытался найти взглядом тот самый дом, где они ночевали после соревнований, но каждый раз сдавался – терялся. Сюда они все равно приезжали ради другого.         Наруто предлагал взять Сакуру. Не то чтобы Саске был против, но исход он знал наперед: снова из-за Наруто опоздают, придется бежать на последнюю электричку, а если опоздают и на нее, Сакура распустит руки и устроит скандал – если и вовсе от безысходности и мысли о ночи на вокзале не заплачет. Саске в целом не против компании. Голову все не отпускала мысль, что в этом городе они все вместе, даже если и не совсем, провожают последнее совместное лето. Сакуре в этом городе точно ловить нечего – она, наверное, в столицу поступать будет, там перед ней больше дверей откроется, да и на врача здесь учиться особо негде. Суйгецу тоже хочет уехать, но не учиться – так, просто куда-то, где его не будет душить обыденность серых районов. Саске сомневается, что Суйгецу оставит мать на одного только Мангецу, но мысленно уже готовится с ним прощаться, а где он, там и дура Карин – пусть с ней Саске и не общался раньше, в последние месяцы, кажется, они становились ближе. Наруто, может, останется. Может, забьет на себя и выберет гнить здесь – или, может, получит по своей дурацкой башке от матери и тоже уедет в поисках лучшей жизни. Саске не знает, чего ожидать после школы, но отчего-то на душе становится тоскливо: ни с кем и не дружил особо, а так прикипел к каждому, и так жаль, что осознал это поздно. Сколько всего Саске упустил, пытаясь всех от себя оттолкнуть.         – Мы сейчас точно опоздаем, – Саске дергается. Наруто, усевшийся на корточки, почесывает бездомного кота за ухом. Тот мурчит, ластится к ладони, и Наруто сам едва не мурчит в ответ. Саске думает, как забавно – к Наруто, оказывается, тянутся даже животные. – А ты еще и лишай подхватишь.         – Мы не опоздаем, – игнорирует он последнее. – Смотри, хороший какой.         – Хороший. Пошли уже.        – Не хочешь домой забрать?         Саске вздыхает. Потирает переносицу, устало запрокидывая голову к палящему солнцу, и толкает Наруто коленом, едва не переворачивая на горячий асфальт.         – Если мы опоздаем, я следующую электричку ждать не буду и домой поеду.        Наруто поднимается. Тащится за Саске, громко шаркая шлепками, и снова сверяется с картами. Из-за Наруто пришлось выйти на остановку раньше – придурок окрестил внезапный зов природы непредвиденными обстоятельствами. Если срезать через дворы, они еще успеют на электричку – если, конечно, Наруто не найдет поводов задержаться снова.         – Что у тебя за привычка вообще дурацкая бездомных животных трогать?         – Чем они тебе не угодили? Киба даже щенка с улицы подобрал, и никто не умер.         – Киба – это отдельный разговор, – цокает. – Он бессмертный, его в лабораториях выводили. Увидишь, он еще сам эту несчастную собаку бешенством заразит.         – Что ты начинаешь опять? – Наруто кривится в ответ. Крутит телефон с картой, осматриваясь в незнакомом районе, и пропускает половину слов Саске мимо ушей. Саске хлопает себя по карманам в поисках сигарет.         – Да ничего не начинаю, просто друзья у тебя – все как на подбор. Один дворняжек подбирает, другой херней какой-то занимается.         – Это кто херней занимается, ты?        – Шикамару. Таскается непонятно с кем.        Наруто хмурится. Хочет съязвить, но отвлекается на карты и сворачивает резко – так, что Саске приходится догонять его по газону. С Саске всегда так было, он вечно чем-то недоволен. Наруто знает, что все те гадости, что льются из его рта, Саске говорит не со зла, просто человек он сам по себе не самый приятный и вежливый – а потому и игнорирует, не пытаясь отстаивать или защищать кого-то из тех, кому опять прилетело. Он смотрит на Саске, криво усмехаясь, и думает, что за все те годы, что они пытаются дружить, Саске совсем не изменился.         – Давно это Неджи стал непонятно кем?        – А как еще называются люди, которые так себя уродуют?         Неджи Хьюга был тем, кем Саске думал, что станет когда-нибудь сам.         В том, что произошло с Неджи Хьюгой, на самом деле не было ничего удивительного; случилось именно то, что должно было случиться с человеком, выросшим в этом поганом городе – он сам испортил себе жизнь. Он выпустился в прошлом году, и Саске не общался ни с ним, ни с его компанией, но маленький город полнится слухами, поэтому о ситуации Саске в общих чертах все-таки знал. Рано осиротевший и больной на голову Неджи Хьюга поругался с опекуном, который хотел для него лучшей жизни и пригрел место в хорошей компании, и, чтобы этой самой лучшей жизни в хорошей компании избежать, в истерике набил тату на лице. Теперь Неджи Хьюгу не возьмут на нормальную работу. Теперь на Неджи Хьюгу не посмотрит ни одна нормальная девушка. Чем думал и на что рассчитывал – неясно, но поставленной цели добился: дядя едва не сошел с ума и выставил за порог. Что связало Шикамару с Неджи, Саске не знает, но последний год Шикамару все чаще пропадал на съемной однушке Хьюги. Саске пророчил себе что-то похожее: отвергнутый семьей, никому не нужный, без настоящего и будущего – такой, чтобы еще и пальцем показывали, чтобы гнали от себя, чтобы каждый день смотреть на себя в зеркало и жалеть обо всем, что сделал, о существовании своем жалеть. Этот город – он как червоточина, по-другому здесь не бывает: ты либо уезжаешь, либо приспосабливаешься, вылепляя из себя не человека, а его подобие.         – Саске, я промолчу о том, с кем дружишь ты, – мычит Наруто лениво, перебегая дорогу. Разворачивается на середине и дергает Учиху за собой – неправильно смотрит карты.         – А я ни с кем не дружу, Наруто, – улыбается.         – Что, со мной ты тоже больше не дружишь?         – Я никогда с тобой не дружил.         Наруто игнорирует. С Саске всегда так, он привык.         – Ага, как же.         А пока Наруто мечется, крутя карту в телефоне, Саске думает о том, что они такие же: Саске сам занимается херней, а Наруто раз за разом подбирает его, как дворняжку, несчастного и побитого. Странно и необъяснимо, но Саске ловит себя на этой мысли уже не впервые. Смотрит на Наруто и думает, чем он вообще его заслужил, ведь по-хорошему Наруто уже давно должен был если не забить Саске насмерть, то хотя бы бросить и забыть – а он все тут, приклеился и не отпускает. Саске не признается вслух, но Наруто и не нужно, он и без того знает, что Саске не хочет, чтобы он его отпускал.         Он смотрит на Наруто и смотрит. Смотрит, как солнце мягко расцеловывает веснушчатый нос, как Наруто щурится, прикрывая глаза ладонью как козырьком, как снова и снова сверяется с картой – снова, как тогда по сетке, не понимает, как ее читать. Саске смотрит, как Наруто мечется, тащится за ним и просто следит, как дурак начинает паниковать. Потерялся.         – Наруто, – зовет, и Наруто смотрит на Саске – и Саске сам едва под его взглядом как под солнцем не сгорает.         – Что? – глупо и неловко улыбается, растерянный.        Наруто – сам солнце.         – Ничего, – Саске едва заметно улыбается в ответ.         И Наруто бросает совсем тихо, неуверенно, отходя от Саске на шаг:         – Саске, ты только не ори, но мы, по-моему, все-таки опоздаем.         И на удивление Саске правда не орет. Потому что, в общем-то, сразу знал, что этим все и закончится – с Наруто как будто в принципе по-другому не бывает. Он вздыхает и молчит в ответ, следя, как взгляд Наруто с растерянного и виноватого становится сначала тревожным, затем – просто грустным, и цокает, разворачиваясь на пятках. Даже если бы они домчали до вокзала на случайной попутке, даже если бы она пришла прямо сейчас и погнала бы за двести хоть по встречной, они бы все равно не успели на электричку. Ну, потерялись. Случается. Никакой им сегодня, в общем, речки.          – Давай хоть раменом тебя угощу? – мычит виновато, и не то чтобы Саске правда в чем-то его винил, но отказываться поесть за чужой счет совесть не позволяет.         И он не понимает, за что Наруто извиняется, как будто жизнь на этом заканчивается. Дурак бормочет нелепые отговорки, рассыпается в извинениях и снова ищет себе оправдания так, будто Саске хоть в чем-то его винит, или будто настроение у него испортилось. Саске ведь не сама река была интересна, а компания Наруто: посидеть с ним наедине, поболтать ни о чем, просто провести время вместе. Наруто не догадывается, но Саске правда его ценит – научился, кажется. Саске учится замечать прелести окружающего мира в мелочах: в том, как по-дурацки Наруто бегает, выискивая остановку, как он делится с ним наушниками, как вечно пропускает его перед собой в автобус, будто девчонку, и разрешает ему сесть у окна, хотя Саске знает, что Наруто и сам так любит – прижимается к дрожащему стеклу лбом и пялится на дорогу, наверняка представляя себя героем какого-нибудь дурацкого клипа. Скоро все закончится. Наруто уедет, а Саске, наверное, останется – и разделять их будут уже не пятнадцать минут на автобусе, а два часа на электричке, и связь начнет обрываться. Может, не сразу, но постепенно, уверенно, корабли начнут расходиться по своим морям, и пока Наруто будет бороздить океаны, корабль Саске будет мягко уходить ко дну. Так – правильно. Так все и должно быть. Все кончится зимой, с окончанием школы, а пока есть лето, есть солнце над головой и рядом в автобусе, путающееся пальцами в комке наушников, Саске пытается наслаждаться моментом.         Даже если не всегда получается.         Даже если тоже устает – и даже если тоже сам от себя.         И Наруто вытягивает его из автобуса едва не силой на случайной остановке – Саске не знает маршрута. Дурак скулит о том, что не хочет расходиться, и предлагает погулять, сходить хотя бы к пруду, хотя бы в парке мороженое на скамейке поесть, выпить по коктейлю – да без разницы, если честно, только бы не прощаться так рано. Солнце поднимается совсем высоко, напекает голову, слепит и жарит – к полудню. Наруто говорит, что у них впереди – еще целый день, и они успеют нагуляться, и Саске мычит, что впереди у них – целая жизнь, и нагуляться они успеют, но не сегодня. Просто как-то странно, что ли. На Саске странная меланхолия накатывает.         Так просто иногда случается: день, вроде, в целом хороший – а вступаешь в него все равно как в лужу.          Оставаясь наедине с собственными мыслями, Саске давится собственными расстройствами и тревогами. Саске учится отпускать и привыкает к тому, что люди – явление в его жизни временное, но не потому, что он их отталкивает – просто люди взрослеют, меняются, идут своими дорогами. Отпускать, думает Саске, нормально, и он никогда не признается в этом никому из тех, кого научился называть друзьями, но ему жаль, что все выходит вот так, и что совсем скоро, едва ли через полгода, им придется прощаться. Мир как будто пустым кажется. Вроде, загруженный трафик – а дороги свободные и как будто шире обычного; вроде, выходной, день теплый – а на улице немноголюдно и тихо. Весь мир будто замирает. Саске неуютно.         – Может, Джирайю попросим довезти? – предлагает Наруто, заворачивая во дворы. Саске тащится следом и кривится. – Он же где-то в той стороне участок недавно взял. Не знаю, правда, далеко от станции или нет, но вряд ли он откажет.        – Он разве не в шалаше живет? – спрашивает Саске, и Наруто цокает. Игнорирует выпад – знал, что Саске не упустит шанса съязвить.        – Нет, не в шалаше. И вообще он водит, так что правда мог бы подкинуть.         – Давай уже в другой раз просто съездим?         – Почему? Сегодня и погода хорошая.         – Она всегда летом хорошая.         – Не всегда, – со знанием дела качает головой Наруто. – А если сейчас дожди зарядят? Там где-то ближе к выходным грозу обещали, не попремся же мы в грозу туда. Хотя, зная тебя, ты бы поперся.         – Ты меня совсем за дурака держишь?         Наруто улыбается. Мягко и дружелюбно, так, что внутри теплее становится. Знает же, что Саске не пытается спорить или ругаться – просто упрямится, как всегда, и вредничает в силу дурацкого характера. Он шаркает шлепками по асфальту, ныряя через мельком знакомые Саске дворы.         – Нет, но ты же правда дурак. И Джирайя бы не отказался подвезти. Если ты стесняешься к нему подходить, я могу попросить сам.         – Наруто, – перебивает Саске, жалобно изгибая брови и хныча все же совсем по-дурацки. – Я просто не хочу ехать с ним в одной машине, понимаешь? От него воняет. Я не могу, давай уже в другой раз, но только без Джирайи, пожалуйста?         А Наруто над маленькой трагедией Саске только смеется. Он помнил Саске таким еще с детства, с тех пор, как Джирайя только начал у них вести. Саске вечно ныл, что от него воняет – то соляркой, то сигаретами, то перегаром, да чем угодно, что только могло прийти в голову Учихи. От Джирайи никогда не воняло – но бывало, что все-таки пахло сигаретами, а Саске просто ломал комедию, истерил и трепал нервы; Наруто привык. Такого Саске он когда-то и полюбил. Выцепил его из всей толпы и решил, что свяжет с ним свою жизнь на долгие годы, что станет его другом или сделает своим – неважно; решил, что они всегда будут вместе. Саске вырос вместе с Наруто. С Наруто он научился быть собой: ругаться, если что-то злило, или капризничать, если что-то расстраивало; научился привлекать к себе внимание, если Наруто все забирал себе; отстаивать себя, если Наруто распалялся, и даже драться – не бороться, а махать кулаками – Саске учился на Наруто. Он и сам не заметил, как Наруто стал важной частью даже не его жизни, а просто самого Саске, как он сформировал его характер, как помог вырасти той личностью, которой Саске повезло или не повезло стать. Банально и нелепо, но Саске не представляет жизни без Наруто, и Наруто будто бы тоже не представляет своей без него. И пусть Саске капризничает, скулит и воет, пусть хоть в слезы ударится – Наруто стерпит. Посмеется, подаст салфетку и сделает вид, что ничего не было, потому что такой Саске ему особенно нравится. Дурацкий. Живой и настоящий, искренний, проигрывающий своим же эмоциям, нервный, угрюмый или истеричный – любой.          – От него вообще не воняет, – усмехается, и Саске качает головой.         – Нет, Наруто, воняет. От него несет как от скотобойни, – выплевывает, и Наруто разражается глупым смехом.          И он делает это специально.         Как будто специально тащит его к школе окольными путями, зная, что Джирайя там даже на каникулах – возится с бумагами перед началом нового триместра. Обходит незнакомые дворы, чтобы Саске не заподозрил неладное и не убежал обратно на случайном автобусе.          И Саске не винит Наруто в том, что они опоздали на электричку. Не винит в том, что они вообще вечно куда-то опаздывают, что Наруто дурак, что он не следит за временем. Да ни в чем он никогда его не винит по-настоящему, и Наруто должен сказать спасибо, что Саске не раскрывает рта сейчас – потому что сейчас, когда Наруто, в общем-то, не сделал ничего плохого, да вообще ничего не сделал, в маленьком мире Саске он оказывается виноватым сразу во всем.         Как тогда, в тот четверг, когда он притащил его к кабинету биологии, и его мир, в котором, как оказалось потом, ему было так уютно, раскололся частями. Как тогда, когда он тоже пообещал угостить его раменом, и Саске потонул в трясине, из которой до сих пор не может выбраться. Все барахтается в гуще, путается в тине и захлебывается, но никак не выберется – просто держится на плаву как получается. Не живет, а выживает.         Прямо как тогда. Вытаскивает его к школе под предлогом встретиться с Джирайей, чтобы в итоге Саске снова встретился с ним.         И Саске глупо смотрит на спускающегося со школьного крыльца Орочимару, заметно сбавляя шаг. Надеется, что он не заметит, но Наруто не затыкается, и Орочимару оборачивается на громкий смех – а у Саске весь этот его маленький мир, что он так старался держать в порядке, снова разваливается частями.         И Саске думает, о каком порядке вообще шла речь, если его выбивает из колеи один только взгляд на него. Думает, правда ли у него все было нормально, если теперь он едва не врастает в землю не в силах пошевелиться, будто забывает, как ходить, как дышать, как разговаривать. Здорова ли голова, здорово ли сердце, если разом вдруг становится так плохо – будто окатывает кипятком от затылка до ступней, будто прошивает током, жарит, давит, душит, выжигает в нем все, что Саске так старался в себе беречь.         Потому что он Саске не берег – а больше и некому было. Потому что в тот день, когда он просто не нашел в себе сил и настроения выслушивать капризы Саске, когда просто выплеснул в раковину его чай, в Саске что-то сдохло. Гнило внутри все эти месяцы, травило и уничтожало, и Саске правда пытался делать вид, что ему не больно и не обидно. Забивал голову учебой, убивался на тренировках, решал проблемы, которые ему совсем не доставляли хлопот – только бы не останавливаться в этой жизни ни на минуту, только бы занять себя хоть чем-то, чтобы не оставалось времени себя жалеть. Он добивал в себе все, что в нем не успели добить, лишь бы забыть, каково это было – когда его держали крепко, но нежно, когда целовали и заставляли чувствовать себя нужным, желанным и счастливым. Саске сам себя перевоспитывал, лепил из себя нового человека, притворялся, что все в порядке, что все у него хорошо, что все у него замечательно, лучше всех, что он счастлив был наконец распрощаться, просто чтобы однажды самому себе поверить и перестать, обнимая кота, жалко скулить в подушку по вечерам. Саске пришлось убедить себя, что сам он весь – о холодности и отрешенности, о безразличии, о равнодушии.         И Саске притворялся. Все эти месяцы, что он пытался пересобрать себя заново, что он зализывал свои раны, что он убеждал себя сам, что он справится, разом стираются, будто и не было; все его старания идут прахом, все пролитые слезы оказываются напрасными, когда Саске просто смотрит на него – а он смотрит в ответ. И ни в каком Саске не в порядке.          Ему больно так, будто чай в раковину был выплеснут только вчера. Будто он в лицо был выплеснут. Больно настолько, что хочется рассыпаться частями прямо здесь; снова вернуться в тот четверг и никуда с Наруто не пойти, чтобы никогда его не встретить. Вернуться в ту точку своей жизни, когда отец ругал, Итачи исчезал вечерами, Суйгецу ныл на другом конце провода. Пусть Наруто снова налетает с кулаками, пусть отчитывают за запах сигарет, за забытый на тренировку пояс – пусть он снова окажется тем Саске, все проблемы которого сводились просто к тому, что он непростой подросток. Он не выносит груза этой боли. Он просто смотрит на него – и Саске тошнит от волнения, от накатывающей паники, от того, как в глазах темнеет. Он смотрит перед собой и думает, как все это все-таки смешно.         Потому что Саске думал, что оправился. Убеждал себя, что все это к лучшему, и что целоваться с Суйгецу ему было приятнее, чем с ним. Убеждал, что совсем не скучает, и что в жизни все еще полно хороших людей и приятных вещей, с которыми Саске будет лучше. Что жизнь идет своим чередом, что она налаживается, что она устраивает его такой. Саске думал, что его маленький мир остался все тем же, и делал вид, что не замечает, каким пустым казался список контактов в телефоне без одного единственного номера. Как часто он проверял сообщения и не находил новых, и насколько реже стал пить чай. Саске делал вид, что отказался от коктейлей просто потому, что их стали делать слишком сладкими. Притворялся, что не ощущал, как дышать становится легче – но не потому, что спадает груз ответственности или обиды, а потому что в мире стало слишком пусто, слишком много воздуха, который больше не с кем делить, слишком много пространства, в котором он не знает, где от собственной головы прятаться. Саске смотрит на мир вокруг широко раскрытыми глазами, и мир улыбается ему в ответ, греет лучами погибающего для Саске солнца, встречает его каждым днем с объятиями, и все в мире хорошо и красиво – но всегда чего-то не хватает. Не хватает воздуха, не хватает места, не хватает таких желанных объятий и улыбок. Солнце светит и греет, но мир вокруг будто не отбрасывает теней; замирает ненастоящий, созданный для Саске кем-то, кто совсем не умеет шутить, кто совсем его не любит, не жалеет. Саске смотрит на него – и он тоже будто тени не отбрасывает. Будто его здесь нет, как не было уже давно, и Саске бредит, сходит с ума, бьется в предсмертной агонии. Потому что невыносимо. Потому что Саске думает, что после такого не выживают.         И ничего у Саске не было в порядке. Саске так гадко, что лучше бы он развалился на части вместе со всем своим придуманным миром, и пусть бы его придавило его обломками, размазало бы безжизненной массой по нагретому асфальту. Так – и никак по-другому, потому что по-другому Саске уже не сумеет.          Он просто умирает, глядя на замершую фигуру Орочимару. Умирает, как и боялся.          И снова во всем виноват поганый Наруто.         И Наруто не отделается за это раменом – Саске его с того света достанет. Ткнет мордой в собственную могилу, развезет им грязь. Только это он и умеет – делать грязно и больно. С ним ведь тоже только так всегда и поступали.         – Это что, химик твой? – спрашивает Наруто, будто не узнал, и здоровается с Орочимару громко, машет рукой как старому приятелю. Орочимару кивает из вежливости. Надо же, думает Саске. – Джирайя в школе еще?         – Да, у себя, – мягко в ответ, и Саске хочется наизнанку вывернуться от одного его голоса. Он не слышал его так давно. Он так по нему соскучился.         – Саске, я сейчас, – обещает, взбегая на крыльцо. – Ты меня тут подожди, я на пять минут, только спрошу, и потом пойдем поедим. Или, может, даже поедем, – улыбается.         И Саске снова хочется сказать, что его «только спрошу» он давно уже знает. И Саске хочет попросить не бросать его. Готов броситься за Наруто следом, готов перетерпеть общество Джирайи, послушно ждать, сколько потребуется, только не здесь и не с ним – но Саске прикусывает язык, растерянно глядя, как Наруто исчезает в дверях школы.         И Саске снова остается один на один с собственной головой, в водовороте собственных мыслей, от которых так старательно бежал все эти месяцы. Он остается наедине с нежным образом, что так старательно гнал от себя, к которому пытался воспитать в себе ненависть, который пытался забыть. Он смотрит на Орочимару, потому что больше некуда – все в мире исчезает, будто и не было, зрение становится тоннельным, сводится к одной фигуре, слепит и выжигает глаза. Саске кажется, что между ними – пропасть, в которую он не прыгнет сам, но в которую его самого утащат; та пропасть, что разверзлась за месяцы, что они не виделись. Саске пережил слякотную весну и доживал свое последнее беззаботное лето, и вот Саске гибнет – безвозвратно рассыпается в лучах полуденного солнца.         И Саске смотрит на него, будто оставшийся во всем мире в одиночестве. Так ведь он его и заставил себя чувствовать.          Саске хочется сбежать. Отвести стыдливый взгляд и броситься назад, в незнакомые дворы, потеряться для него и никогда больше не найтись. Саске и так исчез с радаров. Перестал писать и звонить, не напоминал о своем существовании, и он не лез к нему тоже – Саске думал, что это уже говорит о многом. Саске исчез – а его и не стали пытаться искать. Бросили в прятках, чтобы уйти играть с другими.          – Привет, – зовет вдруг Орочимару, и Саске смотрит на него исподлобья.          Все такой же: красивый разворот плеч, бледный, фарфоровый будто – ненастоящий; длинные волосы собраны в слабый пучок, закатанные рукава легкой рубашки открывают татуировки. Орочимару ждет, вложив руки в карманы брюк. Саске думает, что Наруто, наверное, не обидится, если сейчас он просто сбежит и снова исчезнет, и Саске правда хочет бежать – только ноги не двигаются, будто стаяли на солнце и приросли гудроном к горячему асфальту. Орочимару кивает в сторону машины, намекая на очевидное, и Саске кривится.          Орочимару.          О-ро-чи-ма-ру.          Саске давно не слышал имени, не произносил его вслух сам. Саске мысленно перекатывает его во рту, пробует на язык, и оно ощущается чужим. Слоги не должны складываться в слово, имя не должно звучать так, не должно скрипеть как мелом по доске, не должно царапать так, что внутри все сдавливает. Саске думает: «Орочимару», и само имя вдруг теряет смысл. Оно будто не принадлежит больше никому, будто само слово – просто набор звуков, не несущих в себе ничего. Имя Орочимару ощущается незнакомым и неправильным, чем-то давно потерянным; чем-то, что Саске когда-то умел произносить вслух, но навсегда разучился.         Он смотрит на Орочимару и думает, хорошая ли это идея. Хорошей ли идеей вообще был Орочимару?          У Саске ведь всегда так, его губит собственная голова и любопытство. У Саске все с любопытства начинается – и им же, думает Саске, все должно закончиться. Так Орочимару должен для него закончиться, сейчас и здесь, как бы плохо ни было.          Он идет к машине следом, и Орочимару вежливо открывает ему дверь.          В салоне прохладно, чисто, и все совсем как тогда, весной: все тот же запах, все те же папки с документами на заднем сидении, все та же жвачка на приборной панели. Машина Орочимару Саске нравилась: она была быстрой, тихой, новой – очевидно дорогой; она была комфортной. Здесь он держал его за колено, и здесь же они поцеловались впервые. Саске оглаживает пальцами сидение, и на душе становится паршиво. Погано настолько, что его снова мутит как тогда, после бонга у Джуго. Саске думает, как иронично выходит, по какому кругу он идет, есть ли вообще выход из собственной тоски. Орочимару садится рядом, тихо блокируя двери. Впервые за столько месяцев Саске видит его так близко – и впервые он ощущается таким далеким и незнакомым.          – Двери открой, – требует, опустив взгляд к ногам и нервно сцепив в замок пальцы. Орочимару молчит. Рассматривает мальчишеский профиль внимательно, тепло, придвинувшись ближе, и Саске не то чтобы некомфортно – просто странно. Просто то, что в голове варится, словами не объяснить – это только выблевывать на асфальт, выворачиваясь наизнанку.         – Чтобы ты опять убежал? – спрашивает Орочимару тихо, и Саске цокает, фыркает важно, отворачиваясь к окну.         – Я бы тогда изначально сюда не садился.         И Орочимару кивает. Снимает блокировку, выпрямляясь в спине, и тянется за жвачкой. Вытягивает подушечку, но тут же швыряет пачку в бардачок, хлопая и тоже отворачиваясь. Саске чувствует – ему тоже неловко.          Просто Саске ему, наверное, тоже успел стать чужим. Он не решается к нему прикоснуться, не зовет его больше по имени, он на него даже не смотрит. Просто мальчик, с которым он оказался знаком, и не больше. Воздух ощущается сухо, густо, душно – Саске неуютно в повисшей тишине. Он слышит, как Орочимару дышит, как нервно барабанит пальцами по рулю, как открывает рот и тут же закрывает, не найдясь со словами. У самого ведь так же, только сердце в висках отбивается эхом, заглушает весь мир вокруг, весь тот вакуум, весь полдень, что решил задавить его сегодня. Саске смотрит в окно, и мир не меняется – все такой же солнечный, все такой же теплый и радостный, впереди – еще столько таких же часов до заката. Впереди – еще столько времени, чтобы быть счастливым. Просто, может быть, не в этой машине. Не с этим, может быть, человеком.         – Ты что-то сказать хотел? – спрашивает Саске наконец. – Если нет, то я ухожу.         Потому что так будет проще. Снимать пластыри с кровоточащих ран всегда проще одним рывком.          – Не уходи, – просит Орочимару в ответ. Саске разворачивает голову и вздыхает. Взгляд у Орочимару нежный. Все те же светло-карие глаза, все та же глубокая тоска, все то же тепло, которое никогда не удавалось объяснить самому себе. Он смотрит Саске в глаза, и Саске пытается не отводить взгляда, будто проиграет, если сейчас сдастся. Будто снова позволит вертеть собой, пользоваться, как игрушкой. Тяжело, нервно и неловко, но Саске смотрит в ответ, вскинув брови. – Я хотел поговорить. Как у тебя дела, Саске?         – Это все?          – Это для начала.          Какая же, думает, тварь.        Саске усмехается. Как у него могут быть дела? Как могут быть дела у мальчишки, которого так обласкали только для того, чтобы в итоге выбросить? Как он может себя чувствовать после того, сколько слез пролил, как он переживал, как он сам себя заново собирал и склеивал? Его ведь правда разбили. Сломали так, что пришлось пересобрать себя совсем новым. Не спокойным, но смирившимся. Не добрым – просто уставшим, никаким. Саске учится искать свое счастье, ищет красоту и удовольствие в мелочах, в друзьях, в семье – не потому, что он тянется к людям и переступает через собственную голову; просто ему больше ничего не остается. Просто, если замрет, если снова останется наедине с собственной головой, Саске снова накроет. Он не раскрывает рта, давит в себе переживания и улыбается миру в ответ, но раз за разом возвращается в свою комнату, под потолок, совсем недавно снова обклеенный звездочками, и тает на подушке, давится истериками, переживает. Саске не знает, как у него дела. Как они у него могут быть – да как они вообще должны быть? Сколько месяцев прошло, а Саске все еще не знает, куда себя деть.         Все эти месяцы для него – это бесконечные слезы, даже если невыплаканные, то задушившие, застряв в горле. Это косые взгляды отца, что раз за разом спрашивает, как дела, но никогда не получает внятного ответа. Это мамины объятия, которая принимает тоску как должное и не лезет, потому что не подпускают. Это Итачи, который знает все и пытается отвлекать приставкой, совместными вылазками в своей компании, чем угодно. Это Итачи, который всегда начинает говорить, когда в фильме начинают лобзаться; Итачи, который всегда переводит тему, если за столом спрашивают, не хочет ли Саске после проигрыша вернуться к дополнительным тренировкам. Вся его весна и все лето – это грусть по тому, чему никогда не было суждено случиться. Большая трагедия маленького человека, которому не повезло, наверное, влюбиться. Можно ли было назвать это так? Саске не знает. Как будто «влюбиться» – это слишком банально и пошло; как будто его «влюбиться» всегда было о чем-то большем, о чем-то глубоком.          И он смотрит на Орочимару. Рассматривает красивое лицо, думая, как скучал по его взгляду, по тому, как тонкие губы кривились в ухмылке, как он подцеплял их клыками, когда улыбался или смеялся. Скучал по его голосу и прикосновениям, от которых чувствовал себя самым важным и нужным на свете. Смотрит – и внутри кипит все. Разбегается по венам маслом, чиркает спичкой и бросает – чтобы сразу дотла, чтобы и снаружи, как и внутри, от Саске не осталось ничего. Саске – пепелище.         И он смотрит.          И смотрит.         И смотрит.         И заносит руку прежде, чем успевает подумать, чтобы звонко впечатать ладонь в красивое, некогда такое приятное лицо. Орочимару не успевает дернуться, и пальцы, неосторожно зацепившие ухо, на мгновение оглушают; пощечина пульсирует разом покрасневшим следом. Рядом с Орочимару Саске – не про спокойствие. Пощечина – это тоже для начала.         Он ждет, что Орочимару вышвырнет его снова. Что сам ударит в ответ, что раскричится, что сделает ему хуже или больнее, если это вообще возможно – но Орочимару только кивает. Не смотрит на Саске, поджав губы, а когда разворачивается, Саске снова вскидывает ладонь. Обрушивает кулаком по плечу и снова разжимает ладонь для пощечины в ту секунду, когда Орочимару перехватывает его за запястье.          – Как у меня вообще дела могут быть? – срывается.         Потому что у Орочимару нет прав задавать такие вопросы. Потому что Саске не может держать себя в руках – у Саске накопилось столько обид, что его разрывает. Он давится ими, ему тяжело, ему нужно все выплеснуть. И Саске правда не планировал устраивать истерик, не хотел кричать, надеялся разойтись тихо, сухо попрощавшись, но Саске не может – Саске паршиво настолько, что было бы проще, если бы Орочимару правда сам его в это машине и добил.          Потому что Саске знает, что хочет сказать. Он знает, что хочет сказать Орочимару, и услышать это нужно – просто невыносимо. Всего лишь бьет так, что хочется сдохнуть. Просто сердце из груди вырывает и под колеса его машины швыряет ненужным. Так случается.         – Саске, – зовет, и Саске дергается, вырывая руку из крепкой хватки. Не бьет больше, но не пытается прятаться – смотрит прямо и зло, агрессивно. Так, как смотрел тогда, торопясь за Орочимару по снегу. Тащился за ним побитой собакой и умолял обратить на себя внимание. – Давай поговорим. Захочешь ударить потом –ударишь.         – О чем? Исчез и теперь вдруг поговорить захотел? – шипит. Орочимару не пытается искать себе оправдания, и Саске запоздало понимает, что тоже ему оправданий не находит. Не выдумывает для него больше отговорок. Просто думает, что Орочимару оказался совсем не таким, каким его хотелось видеть, не идеальным, не придуманным кем-то, не созданным специально для Саске – а обычным человеком, тоже сложным, тоже неприятным, чьи недостатки Саске так удобно все это время игнорировал.         – Ты же сам ушел, – тихо, спокойно. – Хлопнул дверью и убежал.         – И ты не пошел следом.         – Саске, – обрывает.         И Саске думает: глупо. Глупо требовать от Орочимару того, чего он изначально не обещал. Придумывать им будущее на двоих, пусть и ближайшее, было нелепо, и думать об этом теперь стыдно. Орочимару не нанимался Саске в мужчины. Он и другом ему быть никогда не пытался, если говорить прямо. Просто так вышло, просто пересеклись и переспали – все.         Саске ведь знает, что так правильно. Правильно – покончить со всем здесь и сейчас, найти утешение в ком-то простом и хорошем, кто был бы ему близок, кто понимал бы его, под кого не приходилось бы подстраиваться. Найти свою отдушину среди сверстников, завести тайные отношения с кем-то, с кем мама не одобрит не в силу возраста, а просто потому, что мальчик – как будто так быть не должно; целоваться бы украдкой и засыпать в обнимку, и чтобы общие друзья шутили дурацкие шутки, даже не догадываясь, как близко подбираются к правде. Правильно было бы, наверное, так. Взрослые мужчины не должны касаться мальчиков так, как это делал Орочимару с Саске; взрослые мужчины не должны морочить голову мальчишкам – даже если это было так приятно. Даже если тогда было так хорошо.          Орочимару оказался кайфом. Гонял дрянь по крови и топил в эйфории, чтобы отпустить и уничтожить окончательно. Саске думает, отпустило ли. Отпустит ли когда-нибудь. Отпустит ли он сам.          – Давай прямо, Саске, по-взрослому, – просит, и Саске кивает. – Скажем все, как есть, и закроем тему.         – Давай. Тебе же стало со мной скучно после того, как мы переспали, да?         – Нет.          – Не ври, – Саске цокает. Нервно раздувает ноздри и поджимает губы, стараясь не кричать. Поддаться эмоциям – значит проиграть, и Саске умрет здесь, частями развалится, но не даст Орочимару снова увидеть себя побежденным. – Если ты думаешь, что можно было трахать меня и потом делать вид, что мы не знакомы, то ты ошибаешься.         – Саске, я так…         – Нет, ты так и думаешь, – перебивает, и Орочимару замолкает.         Ведь, наверное, если бы не думал так, просто поступал бы иначе. Просто Саске, может быть, требует слишком много, но разве простое уважение – это в его случае слишком? Орочимару ведь мог ему просто сказать: было весело, но на этом закончим. Мог бы просто распрощаться с ним по-хорошему, и Саске бы правда все понял; вместо этого просто кружил голову. Обнимал и лез с поцелуями, зная, как обойдется с ним в итоге. Орочимару был прав: у его крыши с ним не было шансов не потечь. Саске тошно и обидно за себя, за то, что все вышло вот так, что все произошло именно с ним. Это ведь даже не отношения были – так, просто близость, передружба, просто моменты безумия, которые Саске сам себе объяснил неправильно. И, может быть, Саске был в чем-то не прав, но в одном он уверен строго: Орочимару на правах взрослого просто должен был поступить иначе.          – Ты меня просто кинул, – бросает. Голос у Саске дрожит, и нервно кривятся губы. Обычно все заканчивается предсказуемо – и Саске держится, стараясь не плакать. – Выставил меня идиотом и говорил со мной как с собакой. Чай мой выплеснул. Кто тебе позволил себя так со мной вести?         А Орочимару молчит. Знает, что виноват – просто не совсем в том, в чем его винит Саске. Виноват хуже, глубже, тяжелее – просто Саске не осознает пока. Просто подсознание блокирует неприятную правду, зная, что она его окончательно уничтожит.          – Я приперся к тебе, когда мне было погано, и ты выставил меня за дверь. Пропал на месяцы и теперь спрашиваешь, как у меня дела? Ты надо мной издеваешься?          – Извини меня, Саске, – говорит мягко, и Саске затыкается, отворачиваясь к окну.          Саске не знает, на что он рассчитывает. Как он все это представлял? Что он накормит его пустыми извинениями, и Саске бросится ему на шею, забыв о том, как паршиво его заставили себя чувствовать? Как его растоптали безразличием и вышвырнули как ненужного? Саске ведь знает: Орочимару и не связался бы с ним, если бы они случайно не встретились сегодня. Он бы продолжил жить своей жизнью, встречаться со своими друзьями, заниматься своей работой. Он бы цеплял на одну ночь других малолеток или, может, однажды закрутил бы отношения с той своей подругой, что иногда, как рассказывал, оставалась у него на ночь. Жизнь Орочимару бы продолжалась, шла бы своим чередом без Саске. Однажды он бы и вовсе забыл, что был когда-то знаком с капризным, вредным, одиноким Саске Учихой; он так бы и не узнал, как изменил его, каким счастливым он его когда-то сделал и как сильно в итоге обидел. И Саске думает, что его жизнь должна продолжаться тоже – прямо как у Орочимару, без попыток цепляться за то, что прошло, без постоянных попыток оглянуться и снова что-то вернуть. Мир не ограничивается Орочимару, и жизнь с его исчезновением, наверное, не закончится.         Смотреть на Орочимару просто тяжело и больно. Он знает, чем это закончится, поэтому не поворачивает головы, прижавшись лбом ко стеклу.          – Что мне с твоими извинениями делать? – спрашивает тихо, едва не шепотом. – Оставь их при себе. Я перед тобой ни за что извиняться не буду.         – Тебе не за что.         – Я знаю, поэтому и не буду.         Но Саске, наверное, все же есть, за что извиниться – потому что повелся. Потому что строил свои воздушные замки и поверил в то, во что так старался не верить. Саске мог бы извиниться за многое: за то, что навязался, за все капризы, за истерики, за оставленный когда-то у подбородка синяк, за пощечину, за то, треплет нервы сам, что выводит на такие разговоры. Саске мог бы извиняться за многое, но Саске не станет – потому что не умеет извиняться правильно, и потом что его извинения Орочимару тоже не нужны. Потому что извинения эти – не для Орочимару, а сам он себя прощать за наивность будто не готов. Не извиняться привычнее. Так будет лучше.         Тяжелая ладонь осторожно опускается на колено Саске. Забавно, думает: ожидал, что дернется, инстинктивно сбросит с себя чужую руку – но спокойно выдерживает чужое прикосновение.          – Мне жаль, что все вышло вот так, Саске, – тихо мурлычет Орочимару. – Я не хотел тебя обижать, мы просто друг друга не поняли. Ты же знаешь сам.         – Не делай из меня виноватого.          – Я и не пытаюсь. Саске, мне правда жаль. Если бы я мог что-то изменить, я бы не звал тебя тогда. Тогда выдался просто плохой день.         – Если бы ты мог что-то изменить, ты бы сделал так, чтобы мы вообще не встретились?          А Орочимару молчит. Поглаживает Саске по колену, а в ответ – тишина, и Саске не нужно спрашивать снова. Орочимару был прав: тот, кто задает слишком много вопросов, всегда жалеет, когда слышит на них ответы.         И, может быть, дело никогда не было в том, что Саске – капризный и неудобный; не в том, что он мальчишка, что он младше, и что у него отец служит в полиции. Может быть, Саске правда не сделал ничего неправильного, и Орочимару просто оказался не для него. Просто встретился ему в неподходящее время или, может, в подходящее, но неподходящим человеком.         Рука тянется по бедру выше, и Саске рвано вздыхает. В простом жесте – ни намека на пошлость; в поглаживании бедра – попытка успокоить, достучаться, снова расположить к себе мальчишку, что вдруг агрессивно ощетинился. Орочимару тянется ближе – не настолько, чтобы стало неловко, но ощутимо, чтобы дыхание осело на побледневшем от волнения лице, и Саске разворачивается, чтобы снова заглянуть в его глаза. Утонет он в их золоте, погубит себя сейчас или все-таки выдержит, сможет пережить – в общем-то, наверное, уже неважно. Просто Орочимару молчит в ответ на совсем простой вопрос, и губы у Саске сами собой поджимаются. Значит, все-таки сделал бы. Значит, он тоже думает, что так было бы лучше.          Саске знает: из этого изначально не должно было выйти ничего хорошего.          Просто Орочимару – игрок совсем другой лиги. Такие, как Орочимару, водятся не с угрюмыми малолетками со сложными лицами или слишком длинными языками – им с такими нечего ловить. Орочимару – это про осознанность, про разврат, про отчаянную попытку в мимолетное наслаждение; Орочимару – это про отношения от заката до рассвета, чтобы выпить утром кофе и распрощаться навсегда. Ответственность Орочимару в том, чтобы не привязываться и отпускать, и Саске, наверное, стоило догадаться раньше, почему к своим годам он так и не обзавелся семьей. Орочимару не нужны люди, и Саске нужен был ему не как человек – просто как способ весело провести время.          Просто Саске сам к нему прикипел, приварился намертво. Так просто вышло. Не к Сакуре, которой он нравился с детства, и с которой у него могли бы сложиться отношения, которые не пришлось бы скрывать; не к Наруто или Суйгецу, с которыми он вместе вырос, с которыми не пришлось бы так сложно, и которые бы принимали его, с которыми бы не приходилось сдерживать слезы. Так получилось: из всех людей на свете Саске почему-то, сам того не желая, выбрал Орочимару. Между двух стульев Саске выбрал сидеть на полу.         И Саске думает: а могло ли в целом все сложиться иначе? Может ли он сейчас рассыпаться в извинениях, признаться, что скучал, что без Орочимару не сможет, что сейчас ему без него будет совсем тяжело, что совсем никак – и есть ли шанс, что Орочимару ответит тем же? Что просто поймет и скажет, что ему тоже было непросто, что он тоже скучал, и что Саске стал для него кем-то хотя бы немного больше, чем случайным мальчишкой? Сможет ли Саске переступить через себя, сможет ли он сам себе сдаться, забыть все эти месяцы, что он не жил, а выживал, и униженным вернуться к нему? Сможет ли он делать вид, что все в порядке, если в порядке уже ничего не будет? Если каждый раз, смотря на Орочимару, он будет думать только о том, как однажды тот с ним уже обошелся; если он снова и снова будет ждать подвоха, на любой неотвеченный звонок придумывать десяток случайных людей, с которыми Орочимару просто лучше и веселее; если на каждое неотвеченное сообщение он придумает сотню переписок, в которых Орочимару занимают сильнее? Саске ведь не сможет. Он сам себя сожрет, сам все свои раны вскроет ведь.          Саске думает, насколько все это правда. Думает, правда ли не сможет без него.          Он ведь дожил до лета. Оставил позади зиму и весну, холода и метели, оставил где-то в прошлом всю ту боль, что душила и не давала спокойно спать, есть, существовать нормально. Саске плохо, но лучше, чем было прежде – Саске привыкает. Саске – о смирении.         Но Орочимару говорит:         – Нет, не сделал бы. А ты?         И Саске тоже молчит в ответ, потому что и сам не знает.         Просто смотрит на Орочимару, и в глазах у Саске – океаны разливаются. Копятся солью в углах глаз, застилают гладью слез взгляд, тяжело оседают на ресницах. Саске старается не плакать, но выходит жалко; Орочимару стирает слезу со щеки большим пальцем. Саске фыркает, глаза закатывает, усмехается – защищается. Прятать свои эмоции за привычной маской надменности проще.         – Зачем ты меня позвал? – спрашивает Саске, отводя взгляд. Смотрит в окно – и никакого дурака Наруто, который мог бы вызволить его из всей этой ситуации, на горизонте. Вот так и всегда, вечно его пять минут на вечность растягиваются, никогда он не заходит к Джирайе «только спросить».          – Не надо из-за меня плакать.         – Это вообще не из-за тебя, – кривится, вытирая глаза. Орочимару осторожно поглаживает его по щеке, касается пальцами волос, убирает за ухо отросшие пряди. Прикосновения нежные, аккуратные – Саске совсем забыл, каково это было. – Еще что-то надо, или все, прощаемся?         – А мы прощаемся?          А Саске смотрит в окно, не решаясь снова повернуться – потому что знает, что не сможет уйти. Перед Орочимару он снова ощущает себя таким слабым и никчемным, настолько жалким, что даже стыдно. Перед Орочимару Саске – настоящий: ранимый, обиженный и грустный, с душой нараспашку, с растоптанным сердцем. Он ведь пытался прийти в себя. Собирал эти ошметки, латал свои раны, зализывал, излечивал себя сам, просто чтобы Орочимару вернулся и размашистым пинком снова выбил из него все, что едва живого осталось. Ведь Саске хочется просто броситься к нему – в объятия или на колени перед ним, неважно; просто хочется разрыдаться в изгиб его красивой шеи и просить больше никогда не исчезать, просить принять себя, заботиться о себе. Не бросать, даже если тоже от него устал. Даже если не дорожит им, даже если не терпит рядом, даже если все в Саске ему ненавистно – просто не бросать, пока он не поймет, как ему справляться самому. Саске тошно.          И что-то внутри толкает его ближе, что-то разрывает грудину, что-то тянет его к Орочимару, пока голова идет кругом, пока Саске глушит мыслями о том, что Орочимару – это про хождение по кругу. Что Орочимару приласкает его снова, только чтобы потом опять исчезнуть.         – Я не знаю, – бросает Саске, и Саске правда не знает. Саске не понимает, как правильнее. С Орочимару все черное ощущается белым, все белое – черным, а все неправильное – таким притягательным, что хочется снова толкнуть себя на плаху, только бы вернуться туда, где было хорошо.          – Я позвал тебя не попрощаться. Мы же можем видеться, можем общаться, ты всегда можешь на меня рассчитывать и приезжать, когда захочешь.         – Чтобы что? Просто чтобы лечь под тебя?         – Прекрати, – строго, и Саске затыкается. – Мы можем видеться, если ты сам решишь, нужно ли тебе это. Саске, я скажу прямо, и если ты взрослый человек, отнесись к этому серьезно. Ты же сам должен понимать, что все вот это, – он указывает пальцем на себя, на Саске и на себя снова, – изначально не могло быть по-другому. Сейчас ты можешь быть только моим секретом, а я – твоим, и ты можешь обижаться и плакать, но пока по-другому никак. Я не хочу с тобой прощаться, Саске, но ты должен подумать и решить для себя, устраивает ли тебя такое.         – Думаешь, мы встретились в неподходящее время?         – Думаю, был ли для тебя сейчас подходящим человеком, – говорит Орочимару мягко, прямо, и Саске думает, что никогда не видел его таким серьезным. У Орочимару глаза тоскливые. Непривычно.         И Саске думает, не был ли Орочимару для него заменой. Той химией, что помогала ненадолго избежать тлена собственной жизни; думает, не подсел ли на Орочимару, как на синтетику, как на тяжелую дурь, как на варево, с которого слезать остается только в могилу. Он смотрит на Орочимару – и Орочимару все тот же: строгий, но ласковый; по-прежнему красивый настолько, что смотреть на него – словно на солнце. Саске не знает. Саске вообще ничего не знает, и решать ему надоело. Всего этого мира вокруг для одного Саске Учихи слишком много.          Саске думает, что, может, будь он старше, все было бы проще. Если бы Саске был старше, если бы он был не мальчишкой, все было бы иначе, и Орочимару с ним тоже было бы проще. Они ведь могут видеться, правда могут общаться, пусть Саске пока и не понимает, что их может связать; Саске может приезжать к нему на чай, может правда решать с ним задачи по химии, может кататься с ним по вечернему городу и, может, все-таки уговорить его на велосипед. Саске может проводить с ним время так – но нужно ли оно ему? Хватит ли ему того, что Орочимару может сейчас предложить? Холодная отчужденность на людях и ласковые прикосновения наедине; никаких прав собственности на него, никакой исключительности, вечный статус просто знакомого мальчишки, просто сына и брата людей, которых Орочимару когда-то знал. Саске не знает, какие вопросы задавать себе. Хватит ли ему? Будет ли он счастлив? Рассчитывал ли он сам на что-то большее изначально?          Саске не знает.          Саске просто не знает, будет ли когда-то иначе, нужно ли ему, чтобы было иначе. Он просто смотрит на Орочимару и думает, вопрос ли это времени, и Орочимару его просто подождет, или он просто красиво говорит, чтобы Саске не плакал перед ним здесь и сейчас. Потому что Саске может строить из себя угрюмого и недовольного хоть до посинения, но оба они знают – он ведь не такой. Он же просто мальчик. Ребенок, которого когда-то сначала недолюбили, а затем перелюбили, и куда себя теперь деть, как ему теперь со всем этим справляться – он не понимает.         Всему свое время – или их время просто уже прошло?        – Я знаю, что тебе непросто. Так бывает, Саске, это нормально, просто все это нужно пережить. Может быть, пережить все свои обиды и попытаться начать все заново, или просто пережить меня. Что бы ты ни решил для себя, ты не ошибешься, – улыбается осторожно. – Мы с тобой разошлись на нехорошей ноте, и нам нужно решить хоть что-нибудь. Ты был красивым эпизодом моей жизни, Саске, и я не жалею ни о чем, но был ли я для тебя таким?        Саске тяжело сглатывает вставший поперек распухшей глотки ком.        – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Признался, что и ты для меня был каким-то эпизодом? Ты же и сам все знаешь, что тебе еще от меня нужно?        – Я хочу, чтобы ты подумал, как нам быть дальше. Чтобы ты посмотрел на меня сейчас здраво: на взрослого, занятого, не самого хорошего и удобного человека. Чтобы ты вспомнил, как тебе было хорошо со мной и как тебе со мной было плохо. Просто чтобы ты посмотрел на меня и на то, во что я тебя превращаю.        И Саске знает, что последует за этим. Знает – и потому совсем не удивляется, будто сам задавался этим вопросом уже давно.         – Разве так я тебе сейчас правда нужен? – спрашивает Орочимару, и Саске понимает, чем все закончится. Он знает, почему Орочимару засыпает его вопросами вместо того, чтобы сказать прямо. Потому что Саске обязательно станет спорить. Потому что Орочимару хочет, чтобы Саске сказал это вслух, чтобы он признал это сам.         А Саске смотрит в окно позади Орочимару, и за окном – все так же солнечно. Жизнь все так же продолжается, солнце все так же заливает пустую улицу, птицы все так же кружат в своем незатейливом танце. День сменится вечером, проводит солнце за горизонт и накроет город алым закатом, разбавит небо мрачными разводами, убаюкает и укроет звездным небом; и ночь умрет следом, сменится новым утром, новым днем, новым вечером. Время не замирает, Земля не замедляет своих оборотов, и жизнь продолжается во всех своих мелочах. Завтра мир будет таким же, как и сегодня, как и вчера; солнечным, свободным, вечным. Саске думает: как тяжело ему здесь, в машине, как его разрывают эмоции, как ему плохо, и как весь его мир рушится, ломается в собственных руках, а там, за окном – там все еще все в порядке. Все еще жизнь, что идет своим чередом. Все еще жизнь, которая не заканчивается даже без Орочимару.          И Саске смотрит на него прямо, и в горле сушит так, что становится сложно дышать. И Саске думает, что впервые в жизни все делает правильно. И Саске поджимает губы, и подбородок у Саске дрожит. Саске качает головой.         – Сейчас – нет, – шепчет рвано, – не нужен.         И Саске накрывает лицо ладонью, чтобы, ссутулившись, тихо, отчаянно, бессильно расплакаться.         Так просто случается. Может быть, подходящий человек в неподходящее время; может, в подходящее время, но просто неподходящий человек. Наверное, сейчас так будет лучше.         И Саске знает: у Орочимару внутри тоже все рвет. Он обнимает его ласково, нежно, аккуратно, прижимает к груди, и из осипшего горла вырываются первые всхлипы, что вот-вот перерастут в истерику. Саске плачет в его светлую рубашку, как ребенок, пятнает ее на память слезами, не прощается – но умирает по ощущениям. Просто перестает существовать в надежде, что возродится снова, лучше, светлее и счастливее.         – Хорошо, – гладит Орочимару по голове, прижимаясь губами к затылку. – Все нормально, Саске, не плачь.          И ничего у Саске не нормально – но когда-нибудь будет. Когда-нибудь Саске признает, что поступил правильно.         Когда-нибудь Саске вырастет и поймет, нужен ли ему Орочимару по-настоящему. Было ли все, что он испытывал, настоящим, нужен ли он ему сам. Он станет старше, он познакомится с миром взрослых людей в правильное время, научится расставлять приоритеты. Саске вырастет – и все станет легче.          Может быть, ничего не выгорит. Может, он вырастет и заведет семью, забудет свои подростковые проблемы, построит свое счастливое будущее с девушкой, которая будет любить его безусловно, и которую он тоже научится любить. Может быть, там, в придуманном им будущем, Саске забудет о том, что был когда-то такой человек, как Орочимару, и, вспоминая, как больно и обидно ему когда-то было, только улыбнется и спросит: «Из-за такой ерунды?» А может, Саске и вовсе ни о чем не вспомнит.          Или, может, он вырастет и снова притащится на порог Орочимару. Снова с ним познакомится, по-новому, будучи тоже новым, осознанным, по-настоящему взрослым Саске Учихой. Может быть, однажды он станет для него больше, чем просто секретом, и потом они уже сами вспомнят сегодняшний день с глупыми улыбками. И Орочимару тоже вспомнит, как надрывно Саске плакал, и тоже спросит: «Из-за такой ерунды?»          Саске не знает.         Саске не знает, как такой солнечный, приятный день обернулся для него таким мрачным, таким тяжелым, пасмурным. Не знает, как может быть так плохо, когда там, снаружи, так хорошо. Он обнимает Орочимару, зная лишь то, что не прощается с ним по-настоящему. Знает, что напишет ему позже, сегодня же вечером и напишет, когда приведет себя в порядок, что обязательно потребует для себя молочный коктейль в качестве извинений за то, до какого состояния он его доводит. Знает, что заявится к нему снова, что снова попросит показать змею, и что однажды Орочимару правда достанет ему ее из террариума. Саске знает, что снова залезет в его телефон и среди сотен документов и пейзажей найдет там свои фотографии, сделанные утром за завтраком с некрасивого, глупого ракурса. Он знает, что приедет, и что они снова выпьют чаю и досмотрят уже до конца хотя бы какое-нибудь кино – просто теперь уже в совсем другом статусе, пока не раздевая друг друга, пока не пытаясь сближаться снова. Знает, что они остаются друг у друга – просто начинают все заново, постепенно; не бросаясь в чувства, а узнавая друг друга, притираясь, пытаясь друг в друге разобраться. Саске поймет, как в таком маленьком сердце можно умещать так много чувств. Саске станет для него сильнее и лучше. Они начинают свою историю так, как и стоило начинать ее тогда, еще зимой. По-взрослому – это не о сексе; это о том, чтобы полюбить со всеми недостатками, убедившись, что человек – действительно твой. Саске знает: все правда будет хорошо – потому что они начинают осознанно, осторожно, просто начинать все заново всегда страшно – но Саске знает, что теперь на этом пути он будет не один.        Саске знает, что сейчас, начиная все с чистого листа, они не теряются вовсе, а обретают друг друга заново, новыми, правильными. Они не теряются – просто что-то пока будет иначе. Потом, вечером, завтра и на выходных, Саске снова придет к нему, а Орочимару снова впустит его в свой дом и в свое сердце, просто не здесь и не сейчас – сначала Саске нужно прийти в себя.  Саске напишет или позвонит ему уже вечером – просто пока что ему тяжело и тоскливо, но Саске держится.         Саске знает, что справится.         Знает, потому что встречается с губами Орочимару в последний на какое-то время раз, прижимаясь некрепко, мягко, почти осторожно. Знает, потому что Орочимару сжимает его в объятиях так крепко, что у Саске трещат ребра.          – Ну все, котенок, – улыбается Орочимару, и Саске некрасиво кривится, снова заливая щеки слезами.          Пока что так – правильно. Так Саске будет лучше.         И как любовника Саске отпускает его без обид. Отпускает, чтобы привести в порядок голову, чтобы повзрослеть, чтобы встать на ноги и вернуться снова, но теперь уже не любовником, не секретом – а кем-то, кем называться пока неловко и стыдно. Саске не ставит точку – Орочимару знает. Орочимару ведь тоже его никогда по-настоящему не отпустит.         А жизнь за окном продолжается. Заглушает теплым ветром, гуляющим между деревьев, тихий плач, заглушает треск швов, которыми Саске все свое изодранное нутро так старался латать.          Пока что – так. Учиться заново, привыкать, чувствовать друг друга. Пока что – узнавать и пробовать, разбираться, называть вещи своими именами. Саске – не про обиды, не про самопожертвование и все-таки не про саморазрушение. Саске – про принятие мира таким, какой он есть, про умение отпускать прошлое на пути к новому, чистому, красивому будущему. Саске – про то, чтобы уйти сейчас, чтобы немногим позже вернуться. Саске – про взросление. Мир не заканчивается сегодня, и Саске Учиха, тающий в ласковых объятиях Орочимару, не заканчивается тоже. Сегодня счастливый, любимый, настоящий Саске в них только начинается.         Саске – про принятие себя, жизни вокруг, про принятие обстоятельств. Саске – про то, чтобы брать паузу; про то, чтобы умереть сейчас, чтобы возродиться позже, когда настанет подходящее время, а он сам вырастет подходящим человеком.          Саске – про любовь.