Отряд. Природа галлюцинаций.

      На календаре поверх выцветших цифр «2038» нарисовался новый красный крестик. Он означал еще один прошедший день. Один из бесконечного множества однообразных дней; даже не дней, а скорее ночей. Они представали в образе человека в серой водолазке, дырки на которой никто не хочет залатывать, с узким подбородком с множеством шероховатостей, большим прыщом под бровью, неровной козлиной бородкой и большими, пустыми глазами. Человек преследовал Сонию Ульянову уже много десятилетий. Их отношения были нездоровыми. Созависимыми. Но избавиться от них не получалось – они плотно въелись в сознание Сонии и теперь представить жизнь без этого собеседника, без бесконечного цикла «день-ночь», «день-ночь», было невозможно.       Должно быть, ей мешало чувство ответственности перед разрушенным миром.       В тысяча девятьсот шестидесятых (1960-х) мир охватила эпидемия. Количество погибших оказалось настолько велико, что привычные политические, экономические, социальные и прочие институты развалились. Мир пришел в упадок, люди упали на колени. Они провозились в саже, оставшейся от сгоревшей цивилизации, глине и грязи несколько десятков лет. Тогда все определяло оружие, топливо, физическая сила и способность адаптироваться под резкие изменения, за что современные псевдоисторики прозвали этот период «Дикими временами». Со временем самые сильнейшие смогли подчинить себе слабейших и установить новую систему власти — так появились первые города-заставы и руководящие ими советники, простые люди вышли в поля и встали за оставшиеся со времен до эпидемии станки на заводах; экономика начала восстанавливаться, сложился социалистический уклад. Социализм стал символом возрождения человечества. Голод постепенно затих, у каждого появилось койко-место, дырявая крыша и пара ботинок, несравнимых с обувью до эпидемических времен. Но и этим люди гордились — дикое время научило их ценить даже самое малое, что имели. Большие бетонные памятники с грубыми, без эмоциональными лицами советников устремились в небеса у выходов из бараков. Вернулись гитары, песни и детские сказки.       Но культурное настроение быстро перешло из праздничного в лавкрафтовский ужас. На землях, где прежде разгуливала эпидемия, нечто овладело животными и изменило их тела, волю, инстинкты. Люди, жившие «До», не признали бы в них земных существ: животные увеличились числом и размером, отрастили новые конечности, научились развивать невероятную скорость при беге и все как один частично потеряли зрение; на месте зрачков зияла пустота — теперь ни души, ни разума даже в самых умных, вроде собак, не было. Приручить этих тварей не получилось, огнестрельного оружия для защиты не хватало, а наспех расконсервированные советниками танки — для их поиска и активации была развернута целая операция, памятники героям которой теперь украшают улицы столицы — не попадали по быстрым целям.       Появился гениальный ученый, — позже его прозвали Малым М. — который предложил решение: выставить против мутанта такого же мутанта, только с человеческим разумом. Он нашел способ подчинить мутацию и управлять ею, подарил отобранным профессиональным военным Способности. Военные оправдали ожидания и скоро сформировались первые спецотряды из одарённых, отдавшие присягу во имя защиты городов. В одном из них когда-то была Соня Ульянова.       Но это — дела давно минувших дней. Она дослужилась до капитана, но прозебала свою жизнь в захолустье далеко на севере. Многие дома здесь были построены еще «До». Кровать Сонии стояла под стеной, отделанной к низу темными панелями из дуба, и скрипом возмущалась на каждый поворот девушки. Свет давал небольшой торшер, музыку — граммофон. И вся комната напоминала бы утонченную обитель молодого и обеспеченного дворянина, если бы не хлам. Хлам был здесь всюду: на полу лежала одежда и клочки выпавших волос, на подоконнике упаковки от сигарет, стены украшали пожелтевшие фотографии и рисунки — Сония Ульянова не умела рисовать, но знала человека, который мог вместо еды и сна три дня подряд изображать гарпию в окружении морских скал, криков и костей — пахло застоявшимся воздухом и одиночеством, погибал цветок в горшке, щели в паркете забивал цветной бисер. Он вместе с домом подскочил от раската громкой музыки, похожей на одновременный скрип десятка дверей, и рассыпался по полу.       Еще на прошлой неделе ничего кроме птиц и редкого голоса медсестры не беспокоило капитана. Сония недолюбливала это женщину, поэтому сжила со штаба в город. Они встречались только по необходимости, а все остальное время в доме стояла гробовая тишина. Но теперь раздавалась эта громкая музыка, топало множество ног, стоял запах каши на десяток человек, в щелях мелькали крохотные глазки-пуговки, кто-то брюзжал и разговаривал. На столе появилась груда личных дел, справок и заявлений, сместив предметы быта — книги, ручки, свечи — в сторону.       На голову Сонии Ульяновой свалили неугодных Способных, которые из-за поведения, слабости способности или характера и бог-знает-чего были признаны дефектными еще до выпуска из училища. Официально из них сколотили отряд и отправили защищать самый тихий и далекий участок, поскольку с более сложными заданиями они бы не справились. По сути в правительстве их дело карандашом подписали: «Отряд аутсайдеров» и просто по-тихому избавились без лишней крови. «Только как я связана со всеми этими воспитательными мерами и играми за власть?» — подумала Ульянова, накидывая поверх пижамы белый халат с оторванной нашивкой под фамилию. Рукава и подол халата были чудаковато расшиты бисером; работу делал не мастер, даже не адекватный человек — все узоры переплетались странным образом, где-то их было неуместно много, а где-то неуместно мало — но с большим старанием. Бисеринки так блестели и переливались на свету, что потускневшие глаза Сонии казались чуть светлее. — Ну и что вы тут устроили? — огласила капитан, уперев руки в бока. Ее поджатые губы и ровный тон звучал совсем недружелюбно. — У нас всего два граммофона. Один я отдала вам, намеренно придержав пластинки, чтоб вы не компостировали мне мозги и не устраивали в штабе дискотек а-ля «Америка двадцатых». Но вы притащили свои пластинки — это ладно, это мой недочет; но Христа ради, что за грохочущая музыка?       Ответом стал стук по журнальному столику. Он еле как различался под воплями солиста, но казался таким настойчивым и «липким», что никак не мог затеряться. Перед капитаном, прямо на полу, сидело олицетворение маргинальных слоев населения. По всей видимости, она не раз оставалась на второй год — девушке было сильно за двадцать, кожа на вытянутом лице зашлась мимическими морщинами, свойственными старикам и отщепенцам без гроша в кармане, узкий подбородок мог проделать дыру в шее. Брюки девушка намеренно разодрала до дыр, волосы заплела в подобие старо-африканских дред зелеными нитками — они шипели и перемещались с плеча на плечо, словно змеи. Судя по цвету губ, она украла помаду у старой чиновницы. Вместо куртки, положенной по уставу, нацепила косуху с металлическими шипами, будто снятую со сгнившего сорок лет назад тела на Диких полях. Весь ее образ казался нелепым, несоответствующим возрасту, словно девушка намеренно подыгрывала какому-то амплуа. «Она застыла во времени своего подросткового бунта?» — невольно пролетело в голове капитана, но тут же естественным образом растворилось. Подопечная смотрела на Сонию большими малиновыми глазами, да так пристально, что можно было заметить каждое моргание — движение больших ресниц; от этого взгляда тело и мысли застыли, словно обратились в камень. — Твоя пластинка? Где ты такую достала? — продолжила Сония. В молодости она сама именовала себя панком, поэтому отчитывать за внешний вид не собиралась, даже если устав обязывал. Кто проследит за его исполнением в этой дыре? Ей бы раздражающе громкую музыку выключить и уйти дочитывать бумаги. Девица открыла рот, но вместо слов из него вырвалось неразборчивое мычание. Вместо языка в нем болтался лишь короткий обрубок. Лицо Ульяновой, не ожидавшей увидеть подобную травму у молоденькой ученицы Кадетского, на мгновение побледнело. — Ага, я немая, — раздалось заговорческим голосом в голове капитана. Щеки девицы украсила самодовольная улыбка. — И телепат. Вы не читали наши досье? Взять верх над шоком удалось почти сразу. — Прочитаю… — фурора, который ожидала девушка, не произошло. Сония лишь с недовольством скривилась от вмешательства в свои мысли. Ей уже приходилось иметь дело с телепатами. Вместо страха грудь защемила худощавая рука возмущения, закованная в жемчужный браслет. Сонии не нравилось, что кто-то вторгается в разум, занимает место бисеринок и заглушает их мелодичное и успокаивающее пение, копается в грязном белье, подслушивает подтрунивания совести и подтрунивает сам. Она холодно отразила свое негодование взмахом руки. — Не используй на мне телепатию. Язык жестов знаешь? Раньше его использовали на операциях, требующих исключительной тишины. Во времена моей молодости. А сейчас, полагаю, только в ситуациях, как твоя. — Правильно полагаете. Знаю, — девица ухмыльнулась и села ровнее. Ее большие глаза зацепились за душу капитана; нечто вязкое и сладкое, словно патока, обняло черствое нутро и согрело. — Давайте поговорим. Только забудьте мое имя, когда узнаете его из досье. Называйте меня Медузой. Ме-ду-зой. — Хорошо, — внешняя строгость не сходила с лица Сонии Ульяновой. Не важно, как обращаться к детям; если странное позывное приятнее собственного имени — пускай будет позывное. Главное, чтоб на него отзывались. — Так откуда у тебя эта пластинка? Никогда подобного не слышала; клянусь, в прошлом веке о таких мотивах даже не догадывались, а тех, кого посещали догадки, признавали сумасшедшими. — Это современная музыка. Новая. Рок. — Не ври мне. Пластинки не производят. — Это среди высоких бетонных домов и военных баз не производят. А в местах поменьше, поскромнее — барах и клубах — очень даже.       Медуза зашевелила ногами в тяжелых сапогах, застучала подошвой по полу, затрясла браслетом с нанизанными бусинами; она рассказывала историю, но Сония, к сожалению, не умела читать по шорохам. Она оценивала собеседницу: лицо, телодвижения, одежда — все в Медузе кричало о самовыражении и связи с подпольными барами, залитыми светом керосиновых ламп, мастерами татуировок, портящих кожу, и байкерами; и первое было проблемой, а второе, наверное, величайшим счастьем. — Если умело распоряжаться временем, то можно успевать и учиться, и жить полной жизнью. — Видимо, у тебя не получилось. Поэтому ты здесь, — назидательно сказала Ульянова. — Не получилось, — ухмыльнулась Медуза. Ей будто было все равно. Она хитро бегала взглядом от капитана к граммофону, от граммофона к капитану. — Вот знаете, я на вас смотрю и думаю — не может быть такого, чтоб вам не нравился рок. Вы явная рокерша. Я вижу ваш шипастый браслет под рукавом. Может, все-таки послушаете? Вдумчиво, с чувством, а не как до этого. — Нет. У меня от этой музыки голова болит. — У вас мигрень? Ну, тогда просто сделаем потише. Вам понравится, — настойчивый тон ясно дал понять: Медуза не отступит, пока капитан не сядет рядом и не прислушается к року. — Да и завтрак нескоро будет, тот узкоглазый парнишка полчаса копался с плитой.       Оставалось только согласиться. Сония Ульянова опустилась на кожаный диван: заплатка с непристойным узором, нашитая еще двадцать лет назад, зияла на подлокотнике, а одну из ножек заменяла энциклопедия по ботанике в толстом, но ветхом переплете. Напротив дивана раскинулся камин, над ним — устав Способных в неуместно покрашенной под золото рамочке, на гвоздике болтался список дежурных по кухне, бане и метле; несколько глиняных горшков прятали потертости на полу. Зелень в них цвела и пестрела, хотя еще неделю назад вяло и сухо умоляла прекратить свои страдания. Именные значки почета и медали Ульяновой мешались с кружками от чая, кофе и бог-знает-чего на всех прочих поверхностях.       Казалось, Ульянова намеренно захламила весь дом такими грязными чашками, чтоб не видеть ни регалий, ни фотографий; она запретила детям наводить порядок в месте, которое им не принадлежит — то есть везде, кроме спален — но теперь, смотря на позеленевшие растения, почувствовала чуточку радости вместо досады. Заиграла престранная и грубая музыка. Медуза, не зная ограничений, во все глаза наблюдала за ее эмоциями. — Вам нравится. — Да, быть может, — призналась Ульянова, затягиваясь сливовой сигаретой. — Но ты сильно не радуйся; просто сигареты в этот раз продали хорошие — вкус стал ярче. Медуза ничего не ответила. Только положила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Мол — «Делайте как я. Слушайте музыку»