Отряд. Природа галлюцинаций.

      Страницы этого выцветшего блокнота посвящены тебе, Авель. В нем хранится наша история, которую тебе ни в коем случае нельзя забывать, даже если пройдут столетия. В нем — Ты сам, каким я тебя всегда знал. Прочитай его от корки до корки.       Но падая на колени перед тобой и соскребая слезы с лица, я прошу, je t'en supplie, ne te fais pas ça, — не читай это послесловие. Ты ведь видишь, что вся красота моего почерка растворилась от дрожи моих ладоней, часть слов смешалась со слезами. Эти буквы, эти строки, все эти страницы — это моя могила, а для тебя будет лучше забыть, насколько глубоко закопан мой гроб.

Мне больно. Мне страшно. Не за себя, а за них.

      Этот день отпечатался на моем теле глубочайшим и страшнейшим клеймом, которое не скрыть ни тональным кремом, ни гримом, ни белой краской. Единственное, что я мог бы сделать, это сбросить стертую в труху и покрытую многочисленными ссадинами, потертостями и шрамами кожу, как обычно делают рептилии, и вырастить поверх новую. Однако, je te parle franchement, в этом нет никакого смысла, ведь эти строки — моя последняя воля.       Меня ожидает лишь беспроглядная и бесконечная бездна, выбеленная самой глубокой и насыщенной краской до такой степени, что никакой цвет в ее пределах представить невозможно. Меня ждут множество пар детских глаз, в чьих зрачках я буду читать истории о насильственной смерти, делая вид, будто это для меня обыденность.       Вправду, насильственная смерть — обыденность. Я пишу эти строки старым, деревянным карандашом, найденным под сиденьем треклятого автомобиля, ставшего мне тюрьмой. На грифеле остаются пятна крови. Мои ладони содраны о плотную металлическую сетку со множеством состарившихся от времени комков грязи, копоти и ржавчины. Я пытался отодрать ее со всех сторон, пытался открутить винты, но меня заметили и отобрали отвертку вместе с несколькими зубами. Теперь я гнию в этом автосалоне, гнию неимоверно быстро, по целой конечности с каждым ударом гранаты о землю.       Раньше счетчиком были вкрапления криков знакомых мне людей, изредка раздающиеся среди многоголосого и яростного вопля толпы, однако я с таким усердием пытался их различить, что полностью утратил способность слышать. Теперь в моих ушах лишь звон, хотя перед глазами — взрывы и оранжевое, обжигающее яркостью и раздражительностью пламя, разрубленное на множество квадратиков сеткой, через которую я смотрю. Я вижу, как место, ставшее мне домом, сгорает в чужой скорби, боли и тоске, к которой не имеет никакого отношения. Вижу не ясно, размыто, будто часть какого-то кино. Моя глухота только усиливает это чувство.

Потерян. Я потерян. Я уже не знаю, кому пишу эти строки.

Mon cher, tout ça c'est en carton.

Mon amour, ce ne sont que des mensonges

Mon cœur, je n'y crois pas

      Я все бы отдал, чтоб быть сейчас рядом с тобой. Но мне уже нечем платить. Здесь присутствует лишь мое тело, лишь свинцовая боль в голове и сердце, полностью поглощенном страхом с отчаянием. Белоснежное нутро, прозванное в народе душой, ушло вместе с последним твоим придыханием.       Мне не впервые довелось увидеть, как ты кашляешь и задыхаешься от той дряни, призванной уничтожать и разумных, и неразумных мутантов, но лишь теперь я понял весь ужас этого кашля. Лишь на одно мгновение, когда автомобиль сворачивал к обочине, я смог увидеть тебя через крохотную щелку в ткани, прячущей от меня лобовое стекло. Ты задыхался на пороге дома, подхватив под руку Машеньку, и не мог понять грядущего ужаса, но предвкушал его каждой клеточкой своего тела. Твое лицо исказили морщины, между бровями выросли горы, а на шее выступили вены. Это ампула застряло в моей голове. Я видел его мгновение назад, когда моргал, и вижу теперь — пока смотрю на бумагу.

Это мои последние воспоминания.

Мы ничего не сделали, пока могли.

Сегодня мы все умрем.