Moscow never sleeps

Громкая музыка басами шатает стены. Пульсирует пол. Яркий свет чередуется то красными, то белыми всполохами, лишая беснующуюся молодёжь всякого ориентира в пространстве. Лица смазываются, меняются. Пацан, танцующий с одной девчонкой, через миг окажется с другой. Девушки тоже его лица не запомнят. Молодой. Прыщавый. Футболка с принтом непонятной надписи в стиле граффити, болтается на нём, как на вешалке. Пушистая чёлка скачет вверх и вниз в такт энергичным прыжкам. Со всех сторон толкаются, пихаются, тоже двигаются в диком танце. Соседи сменяются. Пацан не ищет чего-то, он уже нашёл, уже в отрыве из красно-белых вспышек. Жарко. Хочется раздеться, но остатки пьяного разума велят держаться. Прыжки ритмичные, с ноги на ногу, на двоих, с ноги на ногу, на двоих. Руки трясутся в районе груди. По глазам ужасно мажет светом. Во рту сухо. Между острых худых лопаток мокро. В ушах долбит музыка, перекрикивая шум сердца. — А теперь! — подаёт голос диджей, не сбавляя громкости музыки, —Всем бодрствующим москвичам посвящается! Одни басы сменяются другими, но теряются в электронике, сливаются. Ритм становится быстрым, рваным. — Moscow never sleeps, — тянет мужской голос из динамиков. Световое шоу раскрашивается яркими лазерными лучами, беря каждого на прицел, разрезая толпу. Пацан замедляется, мажет глазами по толпе. Девушки с мужскими телами, мужские с женскими головами, иногда просто мужики с сиськами. Лазеры будто и впрямь их разрезали. А танцующие все взялись и перекрутились, как в блендере. Наверное, у него тоже чьё-то тело. Не его. Щупает себя руками, трогает худую грудь. Может все рёбра пересчитать. На месте и маленькие круглые соски. Смешно. Смеётся. Головой мотает, взгляд фокусирует. И среди всех этих бессмысленных тел, перед его глазами возникает идеал всех идеалов, красота всяких красот. Красные пухлые губы шевелятся, мокрый соблазнительный рот открывается и будто бы из него доносится манящее женское пение: — Я люблю-ю тебя-я, Москва. Она перед ним стоит. Москва эта. Поёт ему. Красные губы. Длинный ухоженный холодный блонд. Большие серо-голубые глаза с длинными накрашенными ресницами. Полные груди. Короткое красное платье открывает вид сверху и снизу. Невысокая, не сталинка. Такая Москва, в старых зданиях, где скрывается не роскошь, а молодая душа, требующая веселья, движа, ищет себя в других, в чужих. Пацан не может оторваться. Не может перестать двигаться. А она плывёт перед ним, улыбается. Все вокруг такие странные, а она идеальная. Парень смело толкается вперёд, вжимаясь в танцующую, она ему смеётся, мягкой рукой упирается в грудь. Ногти красивые, острые. красные. — Я люблю тебя, Москва, — продолжает тонуть женский голос в электронной музыке. Девушка двигается ему навстречу, недолго играясь в недотрогу. Сквозь дикую смесь запахов, он чувствует тот самый сладковатый, мясной запашок, вымоченный в поте. Тщетно она пытается скрыть его резкими духами. — Есть? — едва мурлычет, глядит глазами полными надежды. — Ага-а, — говорит будто кто-то другой, не пацан. Голос его в электронике и ритме тонет, растворяется, становясь единым целым. Она же его слышит, улыбается коварно, как жадный кровопивец. Пацан лыбится в ответ. Её нежная холодная рука в его горячей и потной. Она разворачивает его, тянет через толпу смешных тел дальше. Единственная путеводная звезда в ярких вспышках и взбесившихся лазерах.

***

— Бля, а че делать предлагаешь?! — голоса громкие, трезвые, пробиваются сквозь толщу звуков. В клубе играет новая музыка, её отголоски слышны на заднем дворе. На мокром после дождя дворе. Вокруг сырость. Пахнет железом и мокрой землёй. — Как обычно, — голоса мужские. Один надрывный, волнующийся, другой ровный, обычный. Обыкновенные такие. Не запомнить. Не различить среди тысячи других. Вибрация. Телефон. — Бляха, — надрывный ругается, нервничает, отвечает. — Да? Второй мужик ходит, шаркает ногами, обтирает подошву больших новеньких кросс в маленьких лужах. — И че? Ага, дядь, бля, — опять ругается, опять нервничает, трясётся. — Понял. Сделаем. Голос твердеет. Телефон затихает. — Как обычно? — ровный останавливается, ноги на ширине плеч, носки в разные стороны. Нервный кивает. В стороне трётся. Кроссовки разворачиваются на пятках к пацану. Подходят ближе. Тупыми носами тычутся в кровавую кашу лица. Обнюхивают. Чуют слабое дыхание. Нога заносится назад, кроссовок хищной кошкой готовится к прыжку. Хруст и темнота с горьким вкусом разбитого рта.