rewrite friendship

      Прошло три недели.       Двадцать один день. Он не планировал вести этот счет, но цифры сами всплывают в голове в тихие моменты: когда учитель диктует задание, когда он ждет зеленый свет на переходе, когда спешит в здание, убегая от холода.       Шелест ткани дутой куртки раздражает слух, теплый мягкий шарф лезет в рот, заставляя поморщиться, капюшон все время так и норовит слететь с головы под дуновением ветра. Недовольно поджимая губы, парень проходит через школьные ворота, наконец-то оказываясь во дворе. Ученики вокруг сонно плетутся на первый урок, в глаза слепят огни фонарей. В полвосьмого утра еще не рассвело — зима. От этого еще больше хочется спать, а вставать с кровати становится все сложнее. Бодрость напрочь покинула их с наступлением декабря.       Поправив рюкзак на плече, Чимин вместе с остальными толпится у входа, медленно пробираясь внутрь. Вздыхает, на миг прикрывая веки. Тяжело. Он устал.       Дни пролетают с поразительной скоростью. Но в то же время тянутся так долго, что это доводит до отчаяния. Он помнит каждый день по часам. Но одновременно с этим не может поверить, что прошло столько недель. Точно ли он ничего не пропустил?       А мог ли?       Его жизнь протекает слишком спокойно, чтобы можно было бояться что-то упустить. Дом, учеба, дом. Беспокойная мама, досаждающие учителя, милая соседка во дворе. Еда, душ, сон. Уроки.       Вешая куртку в раздевалке, Пак протяжно зевает в кулак. Закидывает на плечо рюкзак и следует за своими одноклассниками. Первым уроком математика. В аду отдельное место для тех, кто додумался поставить математику первой в расписании на понедельник. Чимин их тихо ненавидит, но послушно проходит в кабинет, занимая привычное место в самом конце у окна. Раскладывает вещи и, ожидая звонка, обращает внимание на одиноко горящий фонарь на стадионе. Видит фигуры спортсменов. Футболисты, вытянувшись в линию, бегают по полю, разминаясь. Как всегда, они здесь с самого раннего утра. И как им только сил хватает бегать в такой мороз?       Чимин узнает того, кто бежит первым. Чонгук находится интуитивно. Он выделяется среди всех, даже если очень постарается слиться с остальными. Есть в нем что-то такое, что заставляет задержать на нем свой взгляд, отличить его от его товарищей. Или Пак слишком хорошо его знает. Может, и так.       Наблюдать за Чоном издалека стало его новой рутиной. Любимое занятие на предметах, кабинеты которых расположены прямо напротив стадиона. Так он хотя бы может иметь представление о том, что происходит в жизни человека, которого он так некрасиво потерял. Тот не выглядит счастливым. И это ранит больнее, чем собственные чувства.       Стоило ли промолчать? Чимин устал об этом думать. Устал об этом плакать. Об их ушедшей, завядшей дружбе. Им было ведь так хорошо, зачем он все испортил? Мог ли поступить иначе? Мог, но не поступил. И плакать теперь не имеет смысла. Но что поделать, когда рана в груди кровоточит, а перед глазами все время тот, кто любовно посыпает ее солью?       Чимин просто решил смириться. Им не быть вместе? Он это и так знал. Не стоило влюбляться. Всего лишь придержать свои чувства при себе, и все бы у них было в порядке. Но он не сумел. Придется привыкать. Привыкать жить без Чонгука, без его улыбки и смеха, без его заботы и поддержки, без тепла его объятий и взглядов. Без его дружбы.       Голос учителя заставляет Пака отвлечься от наблюдения за спортсменами. Он берет ручку, списывает что-то с доски, но не вникает в суть теорем, не разбирается в формулах. Бездумно пишет, создавая видимость работы. Но в голове его, как и все эти недели, пролетают воспоминания. И вызывают тепло, благодаря которому он согревается.       Он вдруг понимает, что они вернулись в детство. С одним лишь изменением — теперь не Чонгук наблюдает за ним со стороны, а он за Чонгуком. И, в отличие от друга, он не такой смелый и настойчивый, чтобы подойти, поговорить.       Урок заканчивается. Он идет по школьному коридору, прижимая к себе учебники. Все как обычно: гам, толкотня, чей-то смех. Но для него теперь все по-другому. Он смотрит в пол, на каблуки впереди идущей девчонки, куда угодно, только бы не...       Чонгук.       Даже подумать о нем — словно ткнуть пальцем в синяк. Сначала резкая боль, потом тупая, ноющая.       Чимин не прячется. Он просто существует в параллельной реальности, где нет Чонгука. А Чонгук, кажется, переселился в зал для тренировок. Он ведь капитан футбольной команды, и сейчас идет подготовка к важным матчам. Это удобное алиби для всех, чтобы скрыть болезненную отсрочку приговора.       Он пытается злиться. «Хотя бы посмотри мне в глаза и скажи, что тебя тошнит от меня. Хотя бы плюнь». Но злость не задерживается надолго. Она стекает вниз, по ребрам, обнажая голый, невыносимый стыд. Стыд за свои чувства, которые оказались таким неудобным грузом. За то, что разрушил самое дорогое, что у него было. Он чувствует себя вандалом, который из лучших побуждений разбил уникальную, хрупкую вазу. И теперь, обнаружив себя среди осколков, не знает, что с ними делать.       На перемене Чимин стоит у окна в дальнем конце коридора, том самом, где они раньше делились булочками из столовой. Отсюда видно спортивный комплекс. Он не всматривается в него, не пытается найти, увидеть, уловить. Просто знает, что он там. За одной из этих стеклянных стен Чонгук бегает, пасует мяч, кричит что-то своим парням. Живет своей обычной жизнью, из которой просто вырезали один элемент. Вырезали его, Чимина.       В тетради по химии иногда появляются короткие строчки. Просто мысли, которые некуда деть.       «21 день. Молчание — это ведь тоже ответ?»       «Я стал для тебя пустым местом. Ты обещал, что этого никогда не случится».       «Мое сердце замирает каждый раз, когда в коридоре кто-то смеется, как ты. Нет, как ты, не смеется никто».       Он тут же черкает эти слова, пока они не стали слишком настоящими.       Мама спрашивает, все ли с ним хорошо. Она переживает. Причитает, что давно не видела Чонгука, этого негодяя, который совсем про нее позабыл из-за своего футбола. Чимин решает смолчать, не отвечать, что про него тоже Чон совсем забыл. Но явно не из-за футбола.       Дома он по десять раз на дню открывает их чат. Последнее сообщение от него. Галочки «прочитано» горят синим. Вот и весь их диалог за три недели.       Он набирает:       Привет       Стирает.       Можем поговорить?       Стирает.       Я все понимаю. Давай просто…       Стирает.       Ненавижу это       Прости       Он не отправляет ничего. Гордость? Нет. Страх. Страх сделать последний шаг и увидеть значок заблокированного аккаунта. Пока он не написал, технически все еще возможен любой ответ. Даже молчание — это не «нет». Это просто пауза. Чудовищная, бесконечная пауза.       Он ловит себя на том, что сканирует школьный двор каждое утро, толпу у раздевалки после уроков. Ищет знакомую стрижку, широкие плечи, особую манеру носить рюкзак на одном плече. Но Чонгук как призрак, появляющийся только тогда, когда его нет. Чимин видит следы его присутствия: смех в группе футболистов, промелькнувших в дальнем конце столовой; его имя на доске почета в холле; оставленную на скамейке в раздевалке повязку капитана, которую Чимин узнал с первого взгляда и обошел за три метра, как мину.       На уроке литературы учитель говорит о «неразделенной любви» в классической поэзии. Весь класс скучает. Чимин чувствует, как по его спине бегут мурашки. Каждое слово бьет точно в цель. Он смотрит в учебник, и буквы плывут перед глазами. Неразделенное. Это слово такое чистое, книжное. Оно не передает вкуса этой тишины, горького, как пепел. Оно не описывает ощущения, будто тебя стерли ластиком из собственной жизни. Будто перечеркнули на старой фотографии, где ты был безмерно счастлив.       Иногда, по ночам, когда истощение берет верх над тревогой, на него накатывает странное, ясное спокойствие. В эти минуты он почти понимает Чонгука. Он сбросил на него слишком много. Потребовал переписать десять лет дружбы за одну ночь. Их дружба не выдержала, треснула. И в этом нет ничьей вины. Почти. Он винит только себя за свою жадность, за то, что захотел большего, чем ему было отмерено.       Он засыпает, надеясь, что все в порядке.       Утро приносит новый, двадцать второй день, новую порцию молчания, и эта хрупкая ясность разбивается.       Он продолжает ходить в школу. Отвечает, когда спрашивают. Он учится жить с этой тишиной, как учатся жить с хронической болью. Не потому что становится легче. Просто ты узнаешь ее характер, привыкаешь к ней. Или очень хочешь привыкнуть.       И, что самое страшное, смирение. Смирение с тем, что в мире, где есть ты, больше нет его. Смирение с тем, что твое «я люблю тебя» повисло в вакууме и стало просто эхом в пустой комнате твоего собственного одиночества.       Чимин закрывает учебник. Звенит звонок с последнего урока. Он медленно собирает вещи. Домой не хочется, как и всегда. Он бросает идею позаниматься в библиотеке, как делал это ранее. Сегодня нет желания что-то делать.       Петляя между сбегающими с лестницы учениками, Пак обращает внимание на их лица. Он мало кого знает в школе, но иногда любит наблюдать за жизнью других ребят. Рыжая девушка перед ним почти летит вниз с широкой улыбкой на лице, крича своей подруге что-то про облегчение и освобождение. Высокий худощавый мальчишка с веснушками на щеках разговаривает с преподавателем по физике, неспешно спускаясь по ступеням. До Чимина доходят некоторые его фразы. Что-то про тяжелый понедельник и возможность провести лекцию у школьников помладше. Крепкий кудрявый парень в форме баскетбольной команды басисто смеется, напоминая своим друзьям о скорой вечеринке у него дома в честь дня рождения. Стройная милая учительница по химии улыбается стеснительной ученице, обещая ей в следующий раз дать контрольную посложнее, чтобы по достоинству оценить ее знания.       Чимин поднимается на последний этаж, оставляя яркость чужих жизней за спиной. Пропускает шум разговоров мимо, оказываясь в тишине полутемного коридора. Здесь почти никого не бывает, кроме технического состава. Он хмыкает, направляясь в сторону люка.       Ключ от него он получил от мамы, когда та еще работала в школе. Она взяла с него обещание не делать ничего криминального и не попадаться на глаза взрослым. Чонгук тогда был на седьмом небе от счастья. У них появилось новое место, куда могли попасть только они вдвоем, скрывшись от всего остального мира.       Сильный ветер мгновенно обдает его тело холодом, когда Пак выходит на крышу.       Он подходит к самому краю, к невысокому парапету, и облокачивается на холодный бетон. Город внизу горит сотнями огней. А сверху только темное небо и редкие, бледные звезды, пробивающиеся сквозь городской туман. Здесь, на высоте, его мысли наконец перестают метаться.       Он не думает сейчас о признании, о той проклятой ночи. Он думает о простых вещах. О том, как они впервые встретились. Чонгук был новеньким. Активным, веселым, жизнерадостным. Чимин же был слишком серьезным для своего возраста. Изменились ли они?       Он вспоминает, как Чонгук смеялся. По-настоящему, до слез. Это было часто, но каждый раз чувствовалось как награда. Чимин собирал эти моменты, как драгоценности, даже не понимая тогда, зачем.       Ветер на крыше становится сильнее. Чимин закутывается в легкую кофту. Он не додумался надеть куртку.       Он вспоминает их разговоры. О чем они только не болтали. О глупых сериалах, которые смотрели вместе у кого-то дома, пока родители думали, что они делают уроки. О страхе перед экзаменами. О будущем. Чонгук говорил о футболе, о желании стать настоящим капитаном, нести ответственность. Чимин слушал и думал о том, какой же он сильный. Он всегда восхищался этой внутренней стойкостью друга, его умением молча переносить трудности.       А потом были тихие моменты. Когда не нужно было говорить вообще. Сидели в парке на одной скамейке, каждый в своих наушниках, но плечом к плечу. Или просто шли домой после кино, и молчание между ними было теплым, живым, наполненным общей усталостью от полученного удовольствия.       Когда же все изменилось? Чимин смотрит на тусклую звезду прямо над школьной трубой и не может найти точку отсчета. Чувства пришли незаметно. Сначала это была просто радость от встречи. Позже — легкая тревога, если Чонгук болел или пропадал на сборах. Потом та самая странная, щемящая нежность, когда он видел, как тот сосредоточенно завязывает шнурки или хмурится, читая сообщение.       Он пытался бороться с этим. Убеждал себя, что это просто очень крепкая дружба. Что так и должно быть. Но однажды он поймал себя на мысли, что смотрит не на подругу Чонгука, а на самого Чонгука. И думал: «А почему бы и нет?». Это «почему бы и нет» стало навязчивой идеей. Оно росло, и в конце концов вырвалось наружу в тот дождливый вечер.       И сейчас, стоя здесь, он понимает, что не жалеет о сказанном. Жалеет только о том, как, возможно, все сделал. Может, нужно было готовить его постепенно. Может, не стоило было обрушивать это на него так резко, так грубо. Но и молчать дальше он уже не мог. Эта любовь, легкая и огромная, стала слишком тяжелой ношей для одного сердца.       Он любит его. Не как брата, не как друга. Просто любит. Любит его упрямый характер и яркую улыбку. Любит, как тот морщит нос, когда не понимает шутку. Любит его преданность делу и ту скрытую мягкость, которую он показывал только самым близким.       И от этой любви сейчас некуда деться. Она не исчезла, не сгорела от молчания. Она просто осталась с ним, как часть его самого. Болезненная, нежеланная, но настоящая.       Он смотрит на звезды и чувствует странное, горькое утешение. Где-то там, внизу, в этом городе, живет Чонгук. Спит, готовится к завтрашней тренировке, живет своей жизнью. И Чимин любит его. Даже если его никогда не полюбят в ответ. Даже если эта любовь теперь будет всегда окрашена в цвет этой трехнедельной пустоты.       Ветер стихает. Но он дрожит. Наступает почти полный покой, нарушаемый только далеким гулом машин. Чимин выдыхает, и из его рта вырывается облачко пара. Он чувствует себя невероятно усталым и на удивление спокойным. Боль никуда не делась. Тоска — тоже. Но к ним добавилась какая-то ясность. Он сказал правду. Самую важную правду в своей жизни. И теперь должен жить с ее последствиями.       — Я все равно люблю тебя, — тихо говорит он в пустоту, обращаясь к звездам, к городу, к тому, кто его теперь не слышит. — И, кажется, всегда буду любить. Прости, если это тебе мешает.       — Какому идиоту это может мешать?       Чимин вздрагивает, оборачиваясь.       — Трэвис, — слетает с его губ чужое имя.       Футболист улыбается, направляясь к нему.       — Не ожидал?       Пак отрицательно машет головой, когда спортсмен подходит ближе к нему, накидывая на его плечи свой бомбер. Благодарно хмыкает.       — Что-то случилось? — спрашивает он.       Трэвис вздыхает, кусая нижнюю губу и на мгновение поднимая взгляд к небу.       — Надо поговорить, — кивает он. — О Чонгуке.

➳༻★༺➳

      В пустом помещении стоит привычный запах пота, шампуней и гелей для душа, которые используют ребята после каждой тренировки. Чонгук тяжело вздыхает, стягивая через голову широкую черную футболку. Небрежно закидывает в лежащую на полу небольшую ручную сумку и, достав банные принадлежности из нее, идет в общие душевые.       Под холодной струей воды, что быстро стекает по его волосам и слегка обжигает разгоряченное после тренировки тело, Чон усердно трет кожу лица, пытаясь снять с себя усталость сегодняшнего дня. Вокруг никого нет. Стоит приятный запах свежести, хлопка и кокосового геля. Глаза жжет от яркого света, будто если Чонгук в ближайшее время не прикроет веки, то от них ничего не останется, будто они рискуют иссохнуть. Мышцы спины ноют, заставляя морщиться от привычных, но все еще неприятных ощущений. Голова болит, но он этого почти не замечает — привык к постоянному потоку мыслей, что сопровождают его уже третью неделю.       Размышления все те же. Они не покидают его ни на минуту, какие бы тяжелые упражнения он ни делал. Чонгук устал. Устал бороться со своими чувствами, со своим сердцем. Со своими страхами, тревогами, предрассудками. Он близок к тому, чтобы сдаться. Уже завтра у них отборочный тур. А с бесконечными мыслями, что не дают сосредоточиться ни на чем больше, тренер явно не позволит ему выйти на поле.       Он подводит команду. Что вовсе не в его стиле. Только сейчас ему кажется, что он всплыл из-под толщи воды, осознав, каким идиотом был все эти дни. Товарищи переживали, не понимали, что происходит, а наставник не знал, что делать, какое принять решение. Чон вел себя эгоистично, ужасно, просто непозволительно для него. Он понимал это, но ничего не мог с собой поделать. Его мир перевернули три простых слова, а как с этим жить, как это принять, как привыкнуть — никто не объяснил. Считается ли это за оправдание? Ни в коем случае. Он и не пытается оправдаться.       Чонгук аккуратно массирует корни волос, пытаясь расслабиться и дать себе передохнуть от постоянного напряжения. Медленно, не спеша смывает всю пену с тела теплой водой, согревая его после холодной.       Он покидает душ с тяжелой головой, обмотавшись полотенцем. В раздевалке все так же никого нет. За окном темно, а в помещение проникает теплый свет фонарей и полной луны. Чон одевается в чистую футболку, толстовку и широкие джинсовые штаны. Обувшись, он садится на скамейку, просушивая волосы небольшим полотенцем из микрофибры.       Он уже не пытается отрицать. Спокойно соглашается с происходящим, разрешая себе перестать тонуть в пучине разочарования и недоумения. Прошлое кажется обманом? Пусть. Воспоминания приобретают новый, ранее пугающий характер? Так тому и быть. Чувства душат его, желая доказать свою силу, свое несоответствие его прежним убеждениям? Ладно. Что он может с этим сделать? Лишь смириться.       — Дай угадаю, ты думаешь о Чимине, — раздается чей-то голос над ним.       Чонгук поднимает голову, замечая товарища. Хмурится. Он не слышал, как тот зашел. Разве все не разошлись еще час назад? Как он тут оказался? Давно тут стоит? И почему его волосы влажные? Чон не видел его в душе.       — С чего ты взял? — тихо выдыхает он, откидываясь на стену позади, чуть ударившись затылком.       Младший хмыкает, складывая руки на груди и опираясь бедром о шкафчик. Осматривает брюнета с ног до головы, словно раздумывая над ответом, и поднимает взгляд выше, сталкиваясь с чужими карими глазами. Некоторое время они молча наблюдают друг за другом. Тишина в раздевалке смягчается, не давит на виски. Чонгук чувствует умиротворение, прикрывая веки. Он хочет поймать это ощущение, задержать его. Слышит дыхание друга.       В последние дни его посещают тревожные мысли. Он страшится, что сокомандники могут возненавидеть его за все то, что он творил эти недели. Могут перестать уважать, захотят сместить его с должности капитана. И дело вовсе не в статусе. А в том, что он боится потерять этих людей, боится потерять их доверие. Но сейчас, в это мгновение, он успокаивается. Потому что Джеф не кажется озлобленным, расстроенным, разочарованным. Он такой же, как и всегда. Смотрит на него, как и раньше. В его взгляде нет осуждения, ненависти. Это однозначно утешает.       — Я звал тебя трижды, но ты был слишком погружен в себя и не слышал, — отвечает парень. — Так обычно бывает, когда ты с Чимином или думаешь о нем.       Чонгук возвращает внимание футболисту, с подозрением оглядывая его равнодушное лицо. Говорить о серьезных вещах с таким бесстрастным выражением — его фишка. Поначалу это казалось странным, но позже все привыкли. Он славный малый, несмотря на излишнюю безэмоциональность.       — Но стоило мне произнести его имя, ты тут же меня заметил, — продолжает Джеф.       — Не морочь мне голову, — цокает Чон и ловит сползающее с волос полотенце, закидывая его на плечо.       — Думаю, ты и сам с этим прекрасно справляешься.       Чонгук вздыхает, поджимая губы. Этот парнишка слишком проницателен. Всегда таким был. Это и бесит, и привлекает одновременно.       — Пришел копаться в моей душе? — усмехается он. — Как ты умеешь.       — С этим у тебя тоже все хорошо, — не соглашается Джеф.       Он на мгновение задерживает взгляд на ногах старшего, словно задумывается. Кивает сам себе и, опустив руки, садится рядом с Чоном.       — Ты же знаешь, что команда переживает за тебя? — уточняет он, сложив локти на коленях.       Чонгук толкает язык за щеку, глядя на свои кроссовки. Сглатывает, втягивая больше воздуха. Это облегчение? Вроде того.       — Теперь да.       — Чонгук, заканчивайте, я серьезно, — хмурится товарищ. — Обними его, поцелуй, потрахайтесь и все. Ничего сложного, че вы растягиваете это как девственницу в первую брачную ночь.       — Как ты?... — недоумевает Чон, ломая брови в растерянности.       — Забыл гетры тогда, — коротко отвечает младший, пожимая плечами.       — Ты не понимаешь, — не соглашается брюнет, решив не задумываться над тем, сколько всего услышал Джеф в тот вечер. Чонгук знает, что ему можно доверять. — Я не… не такой.       — О мой бог, капитан, это самое гомофобное дерьмо, которое ты только мог сказать.       — Черт, я не это имел в виду, — прикрывая лицо ладонями, вздыхает Чон.       Повисает тишина. Чонгук закрывает глаза. И перед ними всплывает десятилетие общих воспоминаний. Тепло его улыбки. Уверенность, что с ним все по плечу, все получится, все будет хорошо. Та самая щемящая нежность, которую он так упорно игнорировал и списывал на привязанность, на дружбу. Неужели?       Да разве может такое быть? Он ведь всегда смотрел на него, как на брата, как на члена семьи. О каких поцелуях вообще может идти речь? Джеф ошибается так же, как и ошибается его разбушевавшееся сердце.       Вдруг он лжет самому себе, допуская подобное? Вдруг он под давлением слов друга позволил себе наглость думать, что тоже чувствовал совсем не то, в чем был уверен эти годы? Его сбило с толку признание Чимина, он посмел предположить тот вариант, который ни за что не может оказаться правдивым.       Ведь так? Или это снова то, в чем он лишь пытается себя убедить?       Вся их «дружба» для него была пронизана какой-то необъяснимой ценностью. Он выстраивал свой мир так, чтобы Чимин всегда был в нем. Считал это само собой разумеющимся. Нормой. Самым прочным и безопасным, что у него было.       Но оно таковым не было? Или да?       — Не говори мне, что не знаешь, — отрезает Джеф. — Я пять лет в этой команде, кэп. Я видел, как ты на него смотришь. Все видели. Просто ты сам, видимо, не видел. Или не хотел видеть.       Чонгук и правда не знает. Как он смотрит? Как он мог это видеть? Он облизывает губы, зарываясь пальцами в свои волосы, и крепко стискивает зубы.       — Это сложно.       Быть может, те слова не создали ничего нового? Они сорвали крышку с того, что копилось годами. И он, увидев эту бездну внутри себя, испугался? Испугался так сильно, что предпочел схорониться в молчании, в тренировках, в попытках жить так, будто ничего не случилось. Но жить не получалось. Все разваливалось и разваливается до сих пор. Футбол, учеба, самоконтроль.       Потому что, вынув Чимина, он будто вынул стержень из собственной жизни, из себя. Свой персональный стержень, который дарил ему силу, питал его энергией и… любовью?       — Нисколько, — отрицательно машет головой парень. — Это ты усложняешь. Вы оба.       — Я ведь всегда был по девочкам, Джеф, — звучит приглушенно.       Слышится тихий смешок.       — Ты уверен, что вообще был по кому-либо, кто не Чимин? — спрашивает он без всякого стеснения.       — У меня были девушки, — несогласно мычит Чон.       — И все один в один похожи на Чимина, — кивает младший.       Чонгук замирает. В ушах вдруг снова всплывают слова Энн. «Ты никогда не замечал сходства в своих партнерах? Всегда высокие, почти все азиатки с карими глазами и пухлыми губами, чаще всего крашеные блондинки. А если нет, то ты тонко намекаешь им покраситься, как мне. Тебе никого это не напоминает?». Она имела в виду Чимина? Все это время она намекала ему на его лучшего друга?       — О боже, — выдыхает он, оттягивая вьющиеся пряди, чтобы хоть как-то привести себя в чувства.       Он и вправду неосознанно выбирал девушек, похожих на Чимина? Описывая свой идеальный тип девушки, описывал Чимина? Говоря о своих любимых глазах, думал о глазах Чимина? Желая сделать подарок, выбирал то, что понравилось бы Чимину? В конце концов, занимаясь с ними чертовым сексом, воображал вместо них Чимина?       Получается… он всегда видел рядом с собой только его? Представлял его, как своего партнера, сравнивал каждую девушку с ним, понимая, что ни одна не подходит. Или как это еще можно объяснить?       Он был уверен, что у него будет семья. Прекрасная жена, милые дети, их собака и пара кошек. Фантазировал об идеальном союзе, как у его родителей. Мечтал об этом. Он рос в уюте, тепле и любви. И желал создать такую же комфортную семью в будущем, после того, как реализовал бы себя в футболе или другой высокооплачиваемой профессии. Но также он никогда не забывал о Чимине. Тот всегда был в его идеальном будущем. Как лучший друг, как самый близкий человек, как часть его самого.       Ближе, чем жена. Гораздо.       Теперь все это чудится ему абсурдом. Так нельзя. Нельзя, чтобы его партнер был для него менее дорог, чем друг. И в то же время невозможно, чтобы Чимин был для него менее дорогим, чем кто-либо другой.       Иного варианта не было изначально, ведь так?       — Слушай, дикарь, — шепотом привлекает внимание Джеф. Чонгук вопросительно мычит, давая понять, что слышит. — Быть геем — не плохо. Это факт. Как быть рыжим или левшой. Это часть тебя. Не самая важная, просто часть. А вот быть трусом, который прячется от себя и ломает жизнь себе и тому, кто тебя любит, — вот это плохо. Вот это — пиздец как плохо.       Он делает паузу, давая словам улечься. Молчание зависает легкой необходимостью. Чонгук, кажется, не дышит, вслушиваясь в слова, что прокручиваются в его голове снова и снова. Он понимает, что это правда. Он знает это. Знал всегда. Но, услышав это от другого, словно осознал эту правдивость. В груди будто что-то раскрутилось, распуталось.       Сжав волосы между пальцев, Чон кивает. Отпускает, приглаживая пряди ладонями, словно пытается расслабить свою напряженную голову. Вновь прикрывает веки, делая глубокий вдох. В раздевалке пахнет его кокосовым гелем для душа. Пахнет Чимином.       И он опять, как и всегда, возникает перед глазами, улыбаясь своей нежной улыбкой, которая неизменно дарит тепло, уют. Чонгук неосознанно поднимает уголки губ. Он не может это контролировать. Он слаб. Слаб перед ним.       Он помнит, как в детстве, когда Чимин дул губы, обижаясь на него, Чон тут же сбегал на кухню, чтобы сгрести все сладости с полок и принести их другу, желая вновь увидеть его радостным, счастливым. Помнит, когда друг плакал от боли, сломав ногу, Чонгук не сдержался и расплакался вместе с ним, обнимая его и прижимая к себе, что в итоге Паку пришлось его успокаивать. Чон не мог терпеть его слез. Помнит, как Чимин грустными глазами смотрел на витрину в магазине, где стояла виниловая пластинка его любимой группы, на которую ему было жалко денег. Чонгук на следующей же неделе подарил ему ее, заработав самостоятельно, чтобы друг не смог отказаться из-за стеснения перед его родителями. Помнит, как он получил низкий балл на экзамене, возвращаясь домой подавленным, но Чимин в тот день сдал все на отлично и улыбался так широко, что Чонгук тоже не смог сдержать улыбки. Он не рассказал о своем проваленном тесте, чтобы не расстраивать друга.       Он и не мог никогда. Всегда был слаб перед ним.       — Ты его любишь? — вдруг обращается к нему Джеф. Прямо, без намеков, без подготовки. Как обычно.       А Чонгук внезапно и не думает. Впервые, вероятно, отказывается от этого.       — Да, — срывается с его губ. И это становится самым легким и самым страшным словом в его жизни. — Боже, да. Кажется… кажется, всегда любил.       Не как друга. Просто любит и любил. И эта любовь была такой огромной и привычной, что он принимал ее за воздух, которым дышал. Пока ему не перекрыли кислород.       Признаваться в этом он не позволял себе уже три недели. Это оказалось не так сложно, как он думал. Стоило лишь разрешить себе. Он и правда любит? Это просто невероятно. И его чувства взаимны? Они, черт возьми, взаимны! Это ломает ему голову.       Они были друзьями все это время. Девять лет. Девять долгих, наполненных счастьем, весельем и радостью, лет. Иногда печалью, которую они неизменно делили на двоих. Как давно он любит? И как давно любит Чимин? Как он смог это осознать, как он принял это? Потому что Чонгуку трудно, все еще трудно. Он не этого ожидал, он и подумать об этом не мог, и не представлял подобного. Это пугает и предвкушает одновременно.       Он ведь не ошибается? На этот раз нет?       Джеф ощутимо хлопает его по колену, словно желая вправить мозги.       — Ну вот и че ты тут сидишь? Ты же капитан, Чон. На поле действовать умеешь что надо, а в жизни спасовал?       Он встает, осматривая старшего сверху вниз. Чонгук поднимает голову, ловя его взгляд.       — Он по школе ходит призраком, тоже, наверное, с ума сходит. А ты тут сопли распускаешь из-за того, что ориентация не та, что ты ожидал. Соберись. Иди и разберись, скажи ему хоть что-то. Не обязательно «давай встречаться, я люблю тебя». Скажи «я тебя услышал» или «спасибо, что ты рядом». Скажи «мне нужно время, но я не хочу, чтобы ты уходил». Скажи что угодно, черт возьми, кроме этой ебаной тишины, которая вас обоих гробит.       Чонгук кивает несколько раз. Да, кажется, он понимает. Наконец-то понимает. Все, что было до, совсем неважно. Они были счастливы, разве не в этом суть? Счастливы вместе. А значит, что и будут в дальнейшем. Даже если перспектива сменится, а дружба больше не будет таковой. Он всегда хотел, чтобы Чимин был рядом. И он будет. Как друг или парень — он будет.       Джеф поворачивается к выходу, поправляя сумку на плече, но на пороге оборачивается в последний раз.       — И, капитан, завтра победа за нами, будь уверен, — обещает он. — Но футбол никуда не денется. Команда никуда не денется. А человек, который любит тебя десять лет подряд, — таких в жизни больше не будет. Не потеряй.       Дверь закрывается за ним. Чонгук остается один, но пустота внутри уже совершенно другая. Она заполнена не страхом, а гудящим, невероятным осознанием. Он любит Чимина. Все это время любил. Его паника, его побег, его апатия — это не было разочарованием. Это был животный ужас перед правдой о себе самом, которую он так тщательно прятал даже от себя.       Он поднимается с лавки. Ноги дрожат, но они держат его. Подходит к своему шкафчику, щелкает кодовым замком. Внутри, среди формы и экипировки, висит фотография, а рядом с ней старая, потертая бейсболка. Чимин забыл ее у него года два назад и так и не забрал. Чонгук берет ее в руки, осматривает, прижимает к лицу. От нее пахнет стиральным порошком и чем-то неуловимо чиминовским. Вспоминаются все дни, когда Пак был в ней. Как он ронял ее в лужу, как с ней падал в сугроб, как бросал ее в Чона, как терял ее в комнате отдыха, как уронил ее в реку. Она хранит в своем аромате сотни улыбок, слез, смеха. Она хранит в себе Чимина, Чонгука, и их дружбу.       Он не знает, что скажет. Не знает, что будет дальше. Но он знает, что должен найти Чимина. Пока не стало слишком поздно. Пока тишина не съела их обоих окончательно.       Завтра они выиграют отборочный тур. И Чон знает, что станет его наградой.

➳༻☆༺➳

      Школьные коридоры всю неделю не переставали греметь обсуждениями, ожиданиями и ставками. Ученики с радостью, возмущением и порой с полной уверенностью в своих предсказаниях спорили, кто же из двух команд пройдет отборочный тур в эту субботу.       Сегодня внутри здания царит особая атмосфера, стоит привычный шум, раздаются возгласы пришедших зрителей, спешащих поскорее занять места на трибунах. Стены украшены огромными плакатами с рекламой матча и лучшими фотографиями «Псов». На входе раздают футболки с названием команды, цветные шарфы и прочую атрибутику, символизирующую футбольную сборную школы. Люди вокруг взбудоражены, веселы, возбуждены. Они предвкушают долгожданную игру, которая обещает быть интересной.       Густой, теплый воздух в раздевалке пахнет лекарственной мазью, стиральным порошком, смесью дезодорантов и кожей потертых бутс. Ожидание кажется самым трудным. Оно дается им сложнее, чем вся игра.       Чонгук сидит на скамейке, упирая локти в колени и прикрывая лицо ладонями. Он уже в форме. Темно-синие гетры обтягивают икры, белоснежная повязка капитана лежит рядом. Он наденет ее последней, прямо перед выходом на поле.       Вокруг гудят голоса, слышен прерывистый смех, хлопки по плечам. Райан напротив затягивает шнурки так туго, будто от этого зависит их выигрыш. Джеф, невозмутимый, медленно раскатывает щитки. Тэхен бесконечно шутит, расслабляя всю команду перед важным матчем. Его лицо спокойное, но Чонгук видит, как нервно подрагивает мышца на скуле. Все здесь на взводе. Сегодня решающий день. Победа — и они выходят в лигу. Поражение — и весь сезон насмарку.       В голове у Чонгука настоящий хаос: беспорядок вариантов, решений, идей. Тактика. Он снова и снова прокручивает ключевые моменты. Быстрый левый фулбек соперников, который любит прорываться. Их здоровенный нападающий, играющий грязно без всякого зазрения совести. Он знает это наизусть, но мысли все равно бегут по кругу, проверяя, все ли на месте.       Но под этим слоем, чуть глубже, он думает и о другом.       О Чимине.       Это ощущается странно. Одна часть его здесь, в этой пропахшей потом комнате, с этими шумными парнями, с этой огромной ответственностью. Другая где-то там, в городе. Наверное, в школе. Или уже дома. Там, где Чимин.       Его больше не пугает новое знание о себе. Правда, которую он теперь носит как тихую, сокровенную тайну. Он любит Чимина. Любит далеко не как друга. Это почти не кажется таким диким, как раньше. Это просто есть. Как цвет глаз или рост. Но что с этим делать дальше? Как с этим жить, какое принять решение, что сказать и кем друг для друга быть? Он не представляет. Но хочет попытаться.       — Давно хотел надрать зад этому высокомерному мерзавцу, — падая рядом с Чоном, усмехается Трэвис, толкая капитана в плечо.       Чонгук кивает, понимая, о ком идет речь. Парни согласно мычат, продолжая тему о неприятном нападающем противников. До тех пор, пока дверь в раздевалку не открывается, пропуская внутрь высокого мужчину.       Гам моментально стихает, все внимание устремляется на него. Тренер обводит парней тяжелым, оценивающим взглядом, который останавливается строго на Чонгуке. Несколько недель назад этот взгляд был полон разочарования. Сейчас в нем читается что-то другое. Вызов? Похоже на то.       Чон не опускает глаз. Стойко смотрит в ответ, не показывая слабости. Знает, что нельзя, что не может. Иначе окончательно потеряет уважение одного из главных людей в своей жизни. Он не посмеет.       — Все, что мы отрабатывали, все эти месяцы — для сегодняшнего дня, — звучит хриплый голос без приветствия, без прелюдий. Как всегда. — Они сильные. Они быстрые. Они хотят выиграть так же сильно, как и мы, хотят пройти в Лигу. Но... — он делает паузу, складывая руки на груди. — У них нет того, что есть у вас. У них нет веры, нет чести, нет уважения. У них нет того, что рождается здесь, в этой вонючей раздевалке, когда вы терпите друг друга, ругаетесь и снова становитесь командой. У них нет вашего капитана, в конце концов.       Чонгук чувствует, как по спине пробегают мурашки, когда темные радужки вновь смотрят на него. Он кивает.       — Чонгук вернулся, — продолжает тренер, обращаясь уже ко всем. — Я видел, как он бился, все вы видели. Он здесь, с вами, с нами. И сегодня он поведет вас за собой. Потому что я знаю, и вы знаете — когда ему есть за кого играть, за кого бороться и за кого побеждать, его не остановить.       Слова мужчины заполняют тишину. Это первый их матч после назначения капитана. Первый матч Чонгука с такой огромной ответственностью.       Он видит, как товарищи переглядываются. Видит легкий кивок Джефа. Видит, как Трэвис выпрямляет спину. Видит, как Тэхен и Райан подмигивают ему. Как Джексон молча хлопает его по плечу. Как парни обращают на него свои полные доверия и уверенности взгляды. И в этот момент он понимает: он играет не только за победу, не за попытку доказать свою значимость. Он играет за них. За их веру в него, за то, что они простили ему его эгоизм, что они все еще здесь, готовые идти за ним, рядом с ним.       — На поле, — резко командует тренер, хлопая в ладони. — Покажите этим соплякам, с кем они имеют дело!       Ребята вскакивают со скамеек. Поднимается гвалт, слышны ободряющие крики, хлопки. Чонгук медленно встает и берет повязку капитана. Полоска ткани кажется невесомой, но в его руках она ощущается тяжелой, давящей. Так быть не должно, но мысли все еще не здесь. Ему надо собраться, забыть обо всем, что происходит вне поля. Он наматывает повязку на левую руку, чуть выше локтя, и закрепляет липучкой.       Чимин будет там?       Он выходит из раздевалки последним. Перед тем, как переступить порог, он на секунду оборачивается. Пустая комната. Разбросанные полотенца, открытые шкафчики. Место, которое он едва ли не потерял из-за собственной трусости, слабости.       Чонгук проходит в узкий коридор, ведущий к полю. Оттуда уже доносится гул трибун. Приглушенный, но мощный. Он делает глубокий вдох. Воздух пахнет уже по-другому. Травой, вечерней прохладой, адреналином. Он думает о победе. Той, что осязаема, желанна. О мяче в сетке ворот, о криках радости, счастья, об объятиях парней.       И он думает о Чимине. О его улыбке, которую он так боялся потерять. О тишине, которая больше не должна быть такой громкой, и о будущем, которое пугает, но больше не кажется невозможным.       Сегодня вечером, после всего, что бы ни случилось на поле, он попробует сказать. Попробует подобрать слова, чтобы сломать эту стеклянную стену. Чтобы шагнуть навстречу. Хотя бы на один шаг.       Он выходит из туннеля на край поля. Свет прожекторов бьет в глаза, слепит. Он щурится, поднимает голову и замирает.       На мгновение забывает, куда и зачем шел.       Впереди стоит он. В технической зоне, что отделена для тренеров и запасных. Озирается по сторонам, слушая, что ему пытаются донести Трэвис и Джексон, наперебой о чем-то рассказывая в оба уха, явно стараясь перекричать зрителей и фанатов. Джеф же что-то шепчет прямо ему в затылок, и Чон уверен, что только он и будет услышан. Чонгук впервые видит его таким. Сердце ускоряет свое биение, отдаваясь пульсом по всему телу, дыхание сбивается так не вовремя, так предательски.       Растрепанные блондинистые волосы Чимина развеваются на ветру, то и дело прикрывая его глаза, из-за чего он невольно морщится и откидывает их назад, продолжая молча кивать на слова футболистов. Он обнимает себя двумя руками, но не спешит застегнуть куртку, из-под которой виднеется знакомая толстовка с эмблемой «Псов». Это его, Чонгука, толстовка, которую ему выдал спортивный клуб. Он думал, что потерял ее.       На щеках Пака горит морозный румянец, полные губы слегка дрожат, пальцы рук крепко сжимаются в кулаки. Чонгук не знает, почему вид его лучшего друга вводит в ступор, но он не может отвести взгляд. А в душе все трепещет и волнуется, словно они не виделись годами. Потому что он только осознал свои чувства, впервые посмотрел на Чимина совсем не как на друга, а на человека, которого ждал все эти недели? На человека, которого он боится потерять, без которого не может полноценно жить, который в один миг перевернул весь его мир?       На человека, которого он любит?       Становится неожиданно тепло, пока зимний порыв треплет его пряди, ударяя ими по лбу, словно желая привести в себя. Но это удается с трудом. Потому что их взгляды, наконец-то, сталкиваются.       Треск в груди кажется ему чересчур громким, очевидным.       Чимин перестает слышать, что ему говорят спортсмены. Стоящий прямо перед ним Чонгук чудится ему ненастоящим, нереальным видением. Иллюзией. Дрожащий, неровный выдох срывается с его губ. Он словно не видел друга настолько близко несколько долгих, болезненных лет, а не эти ненавистные двадцать три дня тишины. Его вьющиеся локоны, падающие на брови, смягчают и без того нежные черты лица, выражение которого кажется таким разбитым, что Пак тут же вспоминает вчерашние слова Трэвиса на крыше.       «Я иногда не верю, что это он, наш дикарь. Таким… равнодушным? Пустым? Я даже представить его не смел, не то что увидеть наяву. Помоги ему, Чимин, сделай хоть что-то. Мы переживаем».       И Чимин видит тоже. Глаза Чонгука раньше так ярко, так ослепительно горели азартным огоньком, когда он готовился выйти на поле, зная, что победа за ним, за ними. Сейчас же в них столько смятения, непонимания, безмолвных вопросов и жалобной растерянности. Он не пуст, нет, ни в коем случае. Но он чересчур беспорядочен в своих мыслях, чтобы сосредоточиться на игре. Чего никогда прежде себе не позволял.       И Пак знает, что это его вина. Но также он знает, что у них у обоих есть шанс. Джеф уверенно просил его об одном, и Чимин не верит, что действительно сделает это, что это поможет, что это приведет Чонгука в чувства. Но футболист был непреклонен, а у Чимина сердце не на месте от одной только мысли. Оно разрывает грудную клетку с такой силой, что он ничего не слышит, не улавливает, кроме этого бешеного биения. Кончики пальцев немеют, губы сохнут, заставляя беспрерывно их облизывать, а ноги становятся словно свинцовыми, не давая ему шевельнуться.       Время идет, а они все также молчат, не разрешая себе двинуться с места, навстречу друг к другу, сделать хоть шаг вперед.       Весь мир вокруг теряется. Они смотрят друг на друга. В одних глазах — сожаление, покаяние, неуверенность, в других — недоумение, озарение, надежда. В груди неизменная вера, вера в лучшее, в их счастье, в их будущее.       Чимин не видел его так долго, так непозволительно долго. Человека, с которым бок о бок прожил почти десять лет. С которым он вырос, который стал ему больше, чем знакомым, другом, семьей. Так неправильно ощущалось время без его улыбки, без его звонков, без его задорного смеха, без его глупых шуток, без объятий и взглядов. Он уверен, что и не жил вовсе. Потому что каждая минута, каждый час слились в единый, непрерывный день. А сейчас он словно так долгожданно пришел к завершению, и солнце, в конце концов, встало. Его солнце, стоящее в паре метров от него, совсем близко.       Чимин смотрит и знает, что не сможет. Он убежден, что не решится, что ничего не выйдет, что у него не получится, не хватит храбрости, сил.       Чонгук знает, что готов. Он уверен, что да. Что именно человек напротив тот, ради кого он постарается изменить свое мировоззрение, посмотреть на жизнь под другим углом.       На поле выходит команда соперников, вызывая мощный гул фанатских голосов. И это отрезвляет обоих.       Пака толкают в плечо. Мимо проходит Джеф, направляясь к остальным, собирающимся показаться зрителям в ближайшие же пару мгновений, как они встретят противников. Дыхание учащается так сильно, что, кажется, таких показателей и не существует вовсе. Джексон и Трэвис хлопают его по спине, тоже присоединяясь к товарищам. Чимин остается один, а напротив все еще стоит причина его тахикардии. Он уверен, что внутри него происходит рождение самой настоящей сверхновой, иначе он не может объяснить, растолковать эту дикую, убийственную пульсацию, эту волнительную до боли тошноту, дрожь своего разбушевавшегося сердца. Оно, он клянется, готовится взорваться прямо под его истерзанными ребрами, чтобы сломать их окончательно, раскрошить к чертям и не оставить от него живого места.       Он не осознает, на что идет, когда вокруг вдруг раздаются возгласы, среди которых он слышит название команды. Он краем глаза видит, как тренер «Псов» приближается к Чону, чтобы, очевидно, направить его к выходу, но Чимин уже не обращает ни на что внимания. Его уши закладывает, а тело внезапно перестает слушаться.       И он вдруг бросается вперед, сам того не замечая, не понимая, что делает и как вообще сможет справиться с этим после. Его это не волнует.       Ноги, оказывается, действительно не держат его. Он практически налетает на Чонгука, судорожно хватая его за шею и притягивая к себе с таким рвением, что тот едва ли не падает. Воздух вдруг пропадает окончательно, когда их холодные губы резко сталкиваются в самом неожиданном, но до безумия желанном прикосновении.       Прикосновении, от которого у Чона моментально перехватывает дыхание. Адреналин, и без того зашкаливающий перед игрой, бьет в виски бешеным пульсом. Чонгук не ощущает ничего, кроме родных губ, — замерзших, дрожащих, отчаянных, — на своих губах. Он не может думать. Он может только чувствовать этот взрыв.       Он не может. Этого не может быть. Он спит, он тонет в себе, он фантазирует. Это галлюцинация перед матчем. Его разум отказывается принимать все это. Чимин. Целует. Его. Прямо здесь, на глазах у всех, у сотни болельщиков, учителей и учеников, у их друзей и противников. Он ведь только осознал, только понял, только разрешил себе помечтать, как эта же мечта стала его действительностью.       Чимин действительно это делает? Тот самый Чимин? Его Чимин?       На миг он забывает, что происходит, где он и зачем. Он лишь прикрывает веки, неосознанно обнимая парня в ответ, сжав в руках его поясницу под расстегнутой курткой.       Чимин чувствует, как разбивается на осколки с каждой секундой, пока Чонгук держит его, прижимая ближе к себе, и отвечает на этот преступный поцелуй. Первый, его первый поцелуй! Чон не оттолкнул, не скривился, не высказал своего отвращения, не дал ему пощечину, в конце концов. Он ответил. И это провоцирует внутри него немыслимое множество порхающих бабочек, щекочущих низ живота с поразительной мощностью.       Он весь пылает, поднимаясь на носочках выше, боясь рухнуть на землю, если не сольется с парнем в единое целое. Он не умеет, не умел никогда целоваться. Но сейчас делает это с таким рвением, с таким трепетом и желанием, будто всегда мог, всегда умел. Двигает губами в такт губ Чонгука, не стесняясь, не ощущая неловкости, неправильности, стыда. Потому что он чувствует абсолютную уверенность в этой правильности. По-другому и быть не может.       Адреналин не перестает наполнять его сосуды вместо крови, голова гудит от собственных бесконечных мыслей, которые он даже не пытается уловить, неспособный угнаться за их незаконной скоростью.       Губы Чонгука на вкус как причина жить. И он не может сказать точно, что это происходит с ним по-настоящему, не в его снах, иллюзиях. Хочется застыть в этом моменте на вечность. Хватит ли ее, чтобы успеть насладиться тем, чего он был лишен все эти годы, имея возможность лишь смотреть и ни за что — дотрагиваться.       Их вечность длится десять, от силы пятнадцать секунд. Звуки возвращаются оглушительным ревом: где-то вдали свист охраны, кто-то ахает, с трибун доносится недоуменный гам, а рядом с ними раздаются возгласы веселых футболистов.       Чимин отрывается так же резко, как накинулся. Тяжело дыша, смотрит прямо в темные глаза напротив, не веря, что сделал это. Облизывает распухшие губы, сглатывая вязкую слюну и пытаясь собраться с мыслями за те короткие мгновения, что у них остались. Он не верит, что сделал это. Что сумел. Это правда их реальность?       Чонгук рассматривает знакомое румяное лицо, бегая взглядом по родным чертам, по алым щекам, словно видит их впервые. Он не знает, что происходит, но его сердце почти вырывается вперед, готовое упасть под ноги Чимина. Он не может осознать, что случилось прямо здесь и сейчас, но чувствует, что это самое правильное действие за всю его жизнь. Таким окрыленным он никогда себя не ощущал.       Чон медленно переводит дыхание. Адреналин теперь кружится в нем новой, незнакомой дрожью: жгучее возбуждение от предстоящей игры и пьянящее, сбивающее с ног головокружение от только что случившегося. Шок отступает, оставляя после себя странное, но такое необходимое умиротворение.       — Чон, черт возьми, на поле! — раздается прямо в ушах, когда его с силой отрывают от Чимина, поворачивая в сторону выхода.       Он успевает лишь обернуться в последнюю секунду, прежде чем его вытолкнут вперед, и видит, как припухшие губы, вкус которых он познал лишь пару мгновений назад, шепчут ему самое важное, нужное:       «Я верю в тебя».       Он поворачивается к свету и почти вылетает на поле первым, а следом идет вся команда. Шум трибун тут же обрушивается на них, но теперь он слышит в нем что-то другое. Свой пульс, стучащий в ушах, звучит громче любого крика. Он прикасается языком к губам снова. Сладость все еще там. Реальная. Живая. Сладость Чимина.       Игра еще не началась, а он уже чувствует себя так, будто только что забил самый важный гол в своей жизни, будто выиграл самый лучший кубок во вселенной. Или готовился это сделать. Он еще не может решить. Но одно он знает точно — все только начинается. И это «все» теперь пахнет не только травой и потом, но и его дрожащими, холодными губами.

➳༻★༺➳

      — Клянусь, я знал, что так и будет.       Слабый зимний ветер из окна словно подхватывает слова, растягивая их и давая повиснуть в воздухе уверенным звоном. Ребята смеются, кивая и похлопывая друг друга по плечам. Атмосфера в раздевалке совершенно не похожа на ту, что была до матча. Теперь здесь царит радость, спокойствие и удовлетворение. Аромат общего шампуня забивается в ноздри: ненавязчивый кокос витает в помещении легким, приятным облаком. Футболисты, уставшие, но довольные, общаются негромкими голосами, почти шепотом, не позволяя себе нарушить эту ленивую, расслабляющую обстановку.       По очереди покидая душ, парни одеваются не спеша, будто больше ничего их не волнует. Эта медлительность отражает не только их утомленность, но и желание провести вместе эти тягучие полчаса после тяжелой победы, ради которой они не покидали стены спортивного зала изнурительными днями и ночами.       Каждая их тренировка, каждая утренняя пробежка, каждый совместный обед перед турнирами неизменно ведут к сближению, создавая между ними нерушимую связь, которую все они, безусловно, ощущают. Во взглядах, в объятиях, в словах. И это по-особенному влияет на их команду, сплачивая, делая сильнее и непобедимее.       Чонгук любит эти минуты. Когда позади очередная игра, которую они с блеском выиграли. Когда позади напряжение последних дней, которое давило на крепкие плечи, омрачая мысли. Когда позади волнение, страх, предвкушение и тихая, упорная вера в себя и своих товарищей. Они все чувствуют одно и то же, он знает. И знает, как ребята любят эти мгновения так же сильно, как он. Иначе бы они давно разошлись. Но они сидят. Сидят здесь, позволяя себе продлить эти секунды, вместе испытать это наслаждение, это спокойствие. Кажется, именно ради таких моментов Чон никогда не сможет бросить футбол. Ради моментов, когда он и его команда становятся чем-то большим, чем-то необходимым для душевного равновесия.       Их выигрыш был громким. Трибуны взрывались аплодисментами, криками, поздравлениями. На траву летели плакаты, игрушки, цветы, фанаты показывали огромную любовь к «Псам», к их блестящей игре, их невероятному пониманию друг друга на поле. Тренер с гордостью в глазах оглядывал своих учеников, его лицо, как и всегда, не выражало никаких эмоций, но во взгляде читалось тепло. Этого было достаточно.       Но Чонгук искал другой взгляд. Он надеялся, он верил, что найдет его. И нашел. Чимин смотрел на него так, будто больше никого вокруг не было и быть не могло. В его карих радужках блестели слезы, но он не разрешал им скатиться по замерзшим румяным щекам. Он был счастлив. Но и взволнован. Чон видел, как он переживает, как сжимает пальцы в кулаках, как дрожит, но молчит. И тоже начал волноваться, не зная, что им теперь делать.       Этим вечером он выйдет отсюда совершенно другим, не таким, каким пришел сегодняшним утром. Страшно ли ему? Безумно. Но этот страх перекрывает другая, более трепетная эмоция: предчувствие, от которого между ребер взмывают бабочки, щекоча его и заставляя покрыться мурашками по всему телу.       Что их ждет? Он понятия не имеет. Но верит, что это будет самое правильное, самое лучшее, самое сокровенное, чего не хватало в его жизни.       — Видели бы вы лицо этой выскочки, когда мы обвели его вокруг пальца, — смеется Райан, закидывая на плечо спортивную сумку.       Футболисты поддерживают его, продолжая с интересом обсуждать самые громкие моменты матча. Медленно собираясь, они уже готовятся покидать раздевалку.       — Эй, капитан, прием.       Чон поднимает взгляд на товарища, выгибая вопросительно бровь.       — Идем уже, — указывая на выход, отвечает Тэхен.       Чонгук осматривает помещение, замечая, что все парни собрались, уставившись на него. Он кивает, быстро натягивая через голову свою толстовку, после надевая и застегивая куртку. Схватив сумку, он подгоняет ребят к выходу, словно не его они ждали всей командой, заставляя парней закатывать глаза.       — Надо было молча смотреть на него, пока бы он не почувствовал что-то неладное, — фыркает Джексон, заставляя всех усмехнуться.       — Это жутко.       — Да ладно, зная его, мы задержались бы там до утра, — цокает Райан.       — И то только потому, что Джеф, устав терпеть, пнул бы его, — добавляет Тэхен.       Спортсмены подхватывают его шутку, смеясь и соглашаясь, заполняя узкий туннель своими тихими басами, эхом отскакивающими от стен.       — Вы же в курсе, что неприлично обсуждать человека в третьем лице, когда он рядом с вами? — нарочито недовольно вздыхает Чон, скрывая небольшую улыбку за капюшоном толстовки.       Кажется, все вернулось на свои места. Он вернулся на свое место.       Толкнув большие стеклянные двери, ребята наконец-то оказываются снаружи, вдыхая свежий ночной воздух. Стадион давно опустел, и только технический персонал, убирающий за зрителями на трибунах, свидетельствует о том, что всего лишь час назад здесь была интригующая игра лучших футбольных команд двух конкурирующих школ.       Чонгук позволяет аромату искусственной травы вновь проникнуть в его легкие, на мгновение отключившись от реальности. Он прикрывает глаза, делая глубокий вдох и выдох, выпуская изо рта облачко пара. Разговоры товарищей доносятся до него словно под толщей воды, далеко не здесь, на фоне.       — Чонгук?       Он вмиг распахивает веки, услышав знакомый голос. Впереди стоит Чимин. Конечно, это он. Его голос невозможно не узнать. Между ними чуть меньше метра, всего пару шагов — и вновь окажутся в той же близости, которую позволили себе прямо перед матчем на глазах у сотни людей. Безумие.       Куртка Пака все также расстегнута. И это первое, на что обращает внимание Чонгук, после замечая и дрожащие пальцы, и поджатые плечи, и обветренные губы. Он не отвечает, делая эти несчастные пару шагов, без спроса сокращая всякое расстояние, что имело наглость разделять их. Подходит почти вплотную, хватая замок дутой куртки, и тянет ее вверх, до самого подбородка.       Чимин может поклясться, что его сердце остановилось именно в это мгновение, перестав качать кровь и поддерживать его жизнеспособность. Ноги подрагивают, рискуя уронить его на землю, а в глазах вновь скапливается предательская влага, когда лицо Чона оказывается непозволительно близко к его, а длинные родные пальцы на секунду дольше нужного задерживаются на подбородке, касаясь покрасневшей кожи нежными подушечками так невесомо, так ласково, что это восстанавливает работу его сердца, заставляя его биться стократно быстрее.       Он больше не чувствует холода, не мерзнет, не обращает внимания на разлетающиеся от ветра волосы. Его накрывает жар, он краснеет от кончиков ушей до самых пальцев ног. Весь горит. Чуть наклоняет голову, словно это поможет ему прочитать эмоции на лице напротив. Он ничего не понимает, но чувствует, что что-то изменилось. Плохо это или хорошо? Не знает, но верит, что это лучше, чем то молчание, в котором они тонули три мучительные недели.       — Снова пренебрегаешь своим здоровьем, кусачка, — шепотом упрекает брюнет, опуская руки и вглядываясь в зрачки напротив.       Свет от фонаря отражается в них сверкающими бликами, завораживая. Тяжелое, сбитое дыхание Пака ощущается на его шее так по-родному, что Чонгук лишь сейчас осознает, как же он чертовски соскучился. По чувству уюта, комфорта, по теплу в груди, по умиротворенному сознанию, по Чимину. По его ладоням на своих, по его волосам, аромат которых забивался в нос, по его улыбке перед глазами, по его смеху над ухом. По его объятиям. Как же хочется обнять его прямо сейчас.       Родное обращение слетело с губ неосознанно, так привычно и просто. Чон, очевидно даже не заметил этого, не придал значения. А Чимин вновь покрывается мурашками, пока в голове звучит немного хриплый голос, заботливо называющий его детским прозвищем.       — Кэп, ты с нами? — раздается чей-то голос за спиной.       Чонгук не оборачивается, наблюдая за тем, как Пак переводит внимание на футболистов позади, поджимая губы и понимающе кивая. Точно, они ведь каждую победу празднуют вместе. И ждут своего капитана, без которого явно не могут провести этот особенный вечер.       — О, Чимин, — улыбается Тэхен, когда ребята подходят к ним, останавливаясь рядом в замешательстве.       Повисает молчание. Странная неловкость так ярко ощущается между ними, будто они только познакомились и не знают, что обсудить, чем заняться, что делать дальше.       — Ты тоже с нами пойдешь праздно… — не успевает Райан договорить, как тут же получает подзатыльник от Джефа, замолкая и недовольно хмурясь.       Трэвис, быстро заметив напряжение Чимина и абсолютное безразличие Чона, толкает Тэхена вперед, кивая парням и подгоняя их.       — Вы че, все слепые, что ли? — цокает он, пока до футболистов только начинает доходить случившееся. — Уходим. Чимин, Чонгук, пока! — прощается он, едва ли не пиная товарищей ногой.       С трудом им с Джефом удается убедить спортсменов отпраздновать победу без капитана. Ребята все оборачиваются на друзей, все также стоящих напротив друг друга. Пак смотрит им вслед, неловко кусая щеку изнутри, и даже поднимает ладонь, пытаясь помахать онемевшей конечностью.       Он бы хотел возразить, но может лишь в растерянности свести брови на переносице. Неужели они не собираются ждать Чона? Или… или они поняли слишком много, увидели между ними то, о чем знать не должны были?       Возможно, он им будет благодарен за предоставленный шанс, за проявленное внимание, за такую искреннюю поддержку. Но только после того, как поймет, что все это было не зря. Что слова Джефа перед игрой были правдивыми, а действия Чонгука он расценил верно.       — У меня в шкафчике есть светящиеся презики с клубникой! Для друзей не жалко! — внезапно кричит напоследок Райан, наконец-то осознав, что происходит.       Чимин чувствует, как краснеет до кончиков ушей, тут же отворачиваясь и вновь сталкиваясь со взглядом Чонгука, который, кажется, и не отводил его все это время.       Он переживает, кажется, чересчур сильно. Взволнованность отчетливо читается в его глазах, готовых, вероятно, снова наполниться слезами от переизбытка эмоций, от стресса, от чрезмерного беспокойства. Чонгук же, напротив, выглядит таким спокойным, будто все в порядке, будто ничего особенного не случилось и не случается прямо сейчас.       Чон догадывается, о чем думает друг, знает, почему дрожит всем телом, понимает, чего страшится и что заставляет его быть таким напряженным. Он вздыхает, хватая парня за запястье и кивая в сторону скамейки, стоящей сбоку от них в паре шагов.       Чимин ничего не говорит, тяжело сглатывая и следуя за брюнетом. Они садятся рядом на холодные доски, но отчего-то не позволяют расстоянию между ними сократиться до миллиметра. Оно кажется до смешного нелепым после всего, что они себе позволили сегодня, но будто сохраняет некоторую дистанцию, которая так необходима им, чтобы оставаться в здравом рассудке. Так надо, насколько сильно ни было бы противно им обоим, иначе вряд ли они смогут поговорить. А им жизненно важно это сделать.       — Прости, — шепчет Чонгук, не выпуская покрасневшую от мороза ладонь. Он поглаживает ее, не объясняя, за что извиняется, не дополняя, не собираясь даже. Но Чимин кивает, понимает. Всегда понимал.       Прости за молчание. Прости, что прогнал, что не дослушал, не дал объясниться. Прости, что стер из своей жизни, что не разрешил нам разобраться. Прости, что был трусом, полным идиотом, не сумевшим принять свои чувства, признать их. Прости, что причинил боль. Ту, которой ты никогда не был достоин. Прости, что разочаровал. Прости, что не осмелился посмотреть тебе в глаза, те самые, которые всегда смотрели на меня с любовью. Те самые, в которые я сам, как оказалось, был влюблен.       Чимин слышит все это в одном тихом слове, и принимает. Прощает, потому что не может иначе. Чонгук всегда прощал его, и вот настало время, когда это должен сделать он. Даже если не согласен, даже если не считает виноватым. Им это нужно.       — Расскажи мне.       Чон хочет знать все. Он сжимает чужие руки, согревая их в своих, и безотрывно смотрит на родные черты лица, пытаясь разглядеть в них ответы на свои вопросы. Теплый свет от фонаря падает на румяные щеки, подсвечивает темные ресницы, оставляет тени. Чимин вдруг перестает дрожать, замирает. А Чонгук не верит, насколько же слеп был. Действительно, стоило лишь узнать о своих чувствах, как они тут же стали очевидны, будто всегда были на поверхности. Ведь кто еще, если не он? Всегда был он. И будет тоже.       Чимин выглядит по-другому или ему кажется? Ощущается по-другому. От него вдруг трепещет сердце, в груди все мечется и волнуется. С ним такое впервые. Это удивительно.       — Я не знаю, когда это случилось, Чонгук, — выдыхает едва слышно Пак. — Просто в какой-то момент я заметил, что у тебя очень красивая родинка под губой. И подумал, что хотел бы ее коснуться губами. Я не думал, что это поцелуй. Мне было двенадцать? Не знаю. Я тогда не понял, что это, просто принял, — тихо признается он, чувствуя тепло, исходящее от Чона. Становится не так страшно, холод вокруг внезапно больше не обжигает его щеки, а мысли перестают беспорядочно кружиться в его голове, давая возможность объясниться. — Потом было слишком много мыслей. О том, как провести время с тобой, чем нам заняться, как мне увлечь тебя, как вновь увидеть твою улыбку. Осознавать, что я неприлично долго смотрю на твою улыбку… — он замолкает, поджимая губы. Чон аккуратно поглаживает большим пальцем его раздраженную кожу, подбадривая, показывая, что слушает, — было непросто. А потом ты вдруг начал казаться милым, когда хмуришься недовольно, делая уроки. Выглядеть красивым, когда играешь в приставку, когда веселишься с Бамом или читаешь книги. Стало интересно за тобой наблюдать со стороны, хотя, я уверен, это звучит как самое скучное занятие на земле. Просто часами смотреть на другого человека? Глупость. Но мне эта глупость нравилась, даже если все вокруг считали меня не по годам умным.       Чонгук не перебивает. Он молча вникает в каждое слово, вспоминая их детство, словно прокручивая старую пленку, на фоне которой играет голос Чимина. Понемногу пазлы собираются. Все становится яснее, картинки приобретают новые, насыщенные, правильные оттенки, которых им не хватало прежде. И Чон наконец-то понимает, в чем же была причина.       — Я не придавал этому значения, — продолжает Чимин. — А потом ты влюбился, — усмехается. — Ты ушел к ней. На свидание. А я подумал, что это время мы могли бы провести вместе, но ты решил выбрать ее. И стал понимать, что слишком нуждаюсь в твоем внимании, что не хочу им делиться, как бы эгоистично это ни было. Я всегда был жадным, жадным до твоего внимания. Но не видел этого раньше, потому что ты всегда был рядом. Лишь когда в твоей жизни стали появляться люди, способные занять тебя так же, как и я… я словно почувствовал конкуренцию и осознал, что все не так легко, как бы мне хотелось. Я долго не признавался себе, что это ревность, но однажды все же смог принять и ее. Потому что в твоей жизни становилось все больше чужих, больше девушек, которых я не мог бы заменить при всем желании. Мне пришлось смириться.       В тишине стадиона его слова звучат удивительно громко. Чонгук вслушивается в каждое, боясь упустить что-то сокровенное, важное. Он и не может по-другому. Каждый раз, когда Чимин открывается ему, кажется самым ответственным для него.       Ему сложно поверить во все это, но он пытается. Чимин любит его так долго. Он боролся с этими чувствами совершенно один, без какой-либо помощи и поддержки. Он не испугался нового знания о себе так, как это сделал Чон. Он принял. И все это произошло так незаметно, что Чонгук даже не узнал. Чимин много лет шел к пониманию себя, учился жить со своими чувствами, скрывая их и не позволяя им разрушить их дружбу. И Чон не знает, правильно ли он поступил. Благодарен ли он за это или Паку стоило признаться раньше?       Но был ли он сам готов? Если сейчас ему потребовалось так много времени, чтобы отойти, чтобы набраться смелости, чтобы понять и перестать трусливо прятать хвост при одном намеке на Чимина. Смог бы он справиться с этим раньше? Если нет? Если бы ему понадобились годы, чтобы вернуть их дружбу или создать что-то большее?       Он не знает. И, вероятно, не хочет знать. Ему больно, больно за Чимина, за пережитый им страх, за времена, когда ему приходилось прятать свои чувства, раскрыв которые спустя столько лет молчаливой борьбы, он оказался отвергнут. То, чего он, наверное, боялся больше всего.       Черт, какой же Чонгук идиот.       — С каждым днем было тяжелее смотреть в твои глаза и врать о том, какие же мы хорошие друзья. Шептать тебе, что ты мой лучший друг, пока в душе я мечтал стать чем-то большим. Стать твоим парнем. Даже понимая, что ты предпочитаешь девушек, — хмыкает Пак. — Было эгоистично каждый день рождения загадывать, чтобы ты полюбил меня так же, как люблю тебя я? — задает риторический вопрос, удивляя Чонгука.       Он и подозревать о подобном не мог. Так вот почему Чимин никогда не признавался ему в том, какое желание загадал?       — И каждое Рождество, и когда мы видели падающую звезду, и когда бросали монетки в колодец, и когда кидали салфетки в стаканы с соком в Новый год. Эгоистично, не так ли? Зная, что ты хочешь полноценную семью, детей. Но это было все, о чем я желал. Большего мне не надо было, мне хватало тебя. Но тебя у меня не было. Ты был у них, но не у меня.       — Забавно, что Энн сказала мне то же самое, — наконец-то говорит Чонгук, задумавшись.       Он вспоминает слова девушки. И, кажется, только сейчас понимает ее. Все, чем она была недовольна, — это не были необоснованные претензии. Это была правда, которую Чон упорно игнорировал, предпочитая не замечать, не видеть очевидного.       — Что? — поднимает взгляд на парня Чимин.       Он не разрешал себе смотреть в его глаза, пока говорил. Вряд ли он смог бы поделиться всем, что на душе, если бы позволил себе это. Сложно пытаться распутать комок своих чувств между ребер, когда темные радужки напротив запутывают их сильнее.       — Что меня не было у нее, — отвечает Чонгук, возвращая внимание блондину. — Что я был только у тебя.       — Разве?       Чон оглядывает его, хмуря брови. Молчит пару секунд, будто погрузившись в свои мысли. Тишина не кажется давящей, не напрягает. Чимин ждет. Чонгук вдруг отворачивается, не отпуская его рук, сжав обе в одной ладони, и наклоняется к брошенной на землю спортивной сумке. Достает оттуда что-то и вновь выпрямляется, кивая самому себе, прежде чем прикрыть светлые волосы друга.       Пак не сразу понимает, что это. Только когда брюнет надевает на его голову знакомую вещь козырьком назад, вспоминает ее. Кепка. Его старая, изношенная до дыр и потертостей кепка, которую он потерял. Он был уверен, что потерял.       — Она все это время была у тебя? — почти шепотом спрашивает он, глядя в карие глаза, в которых не может прочитать ни одной эмоции. О чем он думает, что собирается делать?       — Не мог ведь я ее выбросить, — пожимает плечами Чонгук. — Как и все твои потерянные кольца, которые лежат у меня в шкафчике. И тот нелепый шарф ужасного красного цвета. И очки сломанные, и цепочка с полумесяцем.       — Ты хранишь их? — не верит Чимин.       — Я сам не понимал, зачем, — признается Чон, не увиливая. — Энн сказала, что я придаю слишком много значения всему, что связано с тобой. Почти так сказала. Только сейчас я осознал, что она была права. И почему я никогда не мог выкинуть вещи, связанные с тобой. И почему всегда улыбался, когда видел их в шкафчике. И почему иногда прижимал их к груди, ощущая необъяснимое тепло. На них давно не было твоего запаха, он просто не мог не выветриться за столько лет. Но я почему-то его чувствовал, и это успокаивало. Дико, да?       Пульс учащается. Чимин облизывает губы, громко выдыхая, пытаясь успокоить вмиг ускорившееся сердцебиение. Он бегает взглядом по лицу Чонгука, разглядывает его покрасневший нос, очерчивает линию его челюсти, замирает на блестящих от слюны губах. Возвращается к глазам. Не верит своим ушам.       — Я не смогу объяснить свои чувства так же красиво, как это сделал ты, прости, — замечая его заинтересованность, начинает Чон. — Я и сам не до конца понимаю. Глупо, да? Из нас двоих меня всегда считали тем, кто разбирается в людях и их эмоциях. А в себе я разобраться неспособен. Просто… послушай, ладно? Ты поймешь, — просит он.       Чимин незамедлительно кивает. Он готов, давно был.       — Я люблю холод, зиму, снег, — устремляет взгляд вдаль Чонгук. — Открывать окна в душных помещениях, под нос ругаться на проходящих мимо людей, духи которых кажутся мне слишком резкими. Люблю читать книги в темноте, только со светом от ночника, собирать свою библиотеку и протирать пыль с полок каждую субботу. Люблю легкие, спокойные ароматы кокоса, полевых цветов, дерева, потертых страниц старых книг. Люблю слушать музыку в наушниках, представляя в голове сотни сценариев, сюжетов, историй. Люблю огромные худи со строчками из любимых песен, чтобы носить и считать себя частью чего-то особенного, чего-то своего. Люблю дождь и запах мокрого асфальта. Люблю учить красивые длинные стихи, трогающие каждым словом за душу, задевающие сердце, проникающие глубоко-глубоко, становясь частью меня. Люблю прятаться на крыше, чтобы отдохнуть от шума школьных коридоров. Люблю провожать закаты в обнимку и встречать рассветы, лежа на чужом плече. Люблю дальние дороги под покровом ночи, пока за путем наблюдают только одинокие звезды и полная луна. Люблю кошек, люблю гортензии, люблю лирику «Cigarettes After Sex».       Он резко выдыхает. Кажется, что он говорил все это без передышки, на одном коротком дыхании, боясь не успеть, потерять мысль.       — Люблю обедать во дворе школы, под трибунами, в саду. Люблю браслеты из ниток, серебряные кольца и, в конце концов, перечитывать «Маленького принца».       Чимин снова дрожит, но больше не от холода. Он не замечает, как по щеке скатывается небольшая соленая капля, падая на их сцепленные ладони. Чонгук, ощутив ее, тут же возвращает внимание на парня, растерянно хлопая ресницами. И понимает, что его глаза тоже затуманены пеленой слез.       — Все это… — запинается Пак, поджимая губы, когда их взгляды сталкиваются, — люблю я, — озвучивает он то, что и так известно им обоим. Как и ответ Чонгука.       — Да, — кивает брюнет. — А я люблю все, что связано с тобой. Потому что люблю тебя.       Признаться в этом оказалось легче, чем он думал. Сложнее пережить бурю эмоций в карих радужках, глядящих на него с таким неверием, таким удивлением и вместе с тем счастьем.       Чимин уже не слышит ничего, кроме своего сердца. Оно словно стучит прямо в его ушах, звенит в барабанных перепонках так громко и оглушительно, что доставляет почти физическую боль. Голова кружится как никогда прежде, а тело покрывается холодным потом, словно он идет на самый тяжелый экзамен в своей жизни, не выучив ни одного билета. Это пугает.       — Ты… уверен? — едва уловимо спрашивает он. Дает шанс отступить, не совершать глупостей, чтобы потом не пожалеть.       Чонгук не отвечает. Он, словно больше не имея сил терпеть, сокращает то расстояние между ними, которое позволяло ровно дышать, притягивая Пака к себе за бедро. Они оказываются вплотную, лица в нескольких жарких миллиметрах. Чимин ощущает дыхание друга на своем лице, не смея отводить взгляда. Слезы не перестают течь. Как и у Чона.       Это заставляет его поднять руку, коснувшись мягкой щеки брюнета, чтобы стереть соленые дорожки с холодной кожи. Он не совсем осознает, что делает. Он не управляет собой, своим телом. Все выходит из-под контроля.       Хватило лишь трех слов. Слов, о которых он мечтал годами. Не верил, что когда-нибудь услышит, был уверен, что этого не произойдет. Но мечтал, представляя в темноте сомкнутых век под волнующие строчки любимых песен. Вспоминая во снах, разрешая себе слабость в тишине частых ночевок.       Это ведь реальность? Та, которую он желал? Не очередная иллюзия, мираж, который растворится, стоит ему дотронуться до него кончиком пальца?       Чимин гладит его щеку. Чонгук не растворяется.       Он лишь смотрит. Пристально, внимательно. И чувствует, как сердце готовится выпрыгнуть из груди. Вот, оказывается, чего не хватало. Любви. Этого никогда не было, когда он был с другими. Ни один поцелуй с девушкой не трогал его так сильно, как мысль о поцелуе с Чимином. Он допускает эту мысль, прежде чем окончательно сдаться и податься вперед, наконец-то коснувшись приоткрытых полных губ напротив.       Чимин бы взорвался на месте, если бы это было возможно. Потому что внутри он уже это сделал. Не успев прикрыть веки, он отчаянно хватается за куртку Чонгука на его плечах, сжимая в пальцах плотную ткань.       Это не первый их поцелуй, но ощущается он именно таковым. Чимин будто забыл, какие губы Чонгука на вкус, как он стал зависимым от них после одного короткого прикосновения. Как смел он? Ни разу ни с кем раньше не целовавшись, он не чувствует дискомфорта. С Чоном все кажется правильным, самым верным. Он не знает, как и что делать, но его это внезапно не тревожит вовсе. Он просто чувствует, что все так, как и должно быть.       Страхи отходят в сторону, неверие отпускает его, а шок проходит. Чимин обнимает старшего за шею, двигая его ближе к себе, чтобы между ними не было места даже для воздуха, чтобы ничто не разделяло их, чтобы слиться воедино и забыть, где заканчивается он, а где начинается Чонгук. Он ждал этого момента столько лет, что боится потерять его, хочет взять от него все возможное, не желает отсиживаться, пытаясь осознать происходящее.       Чонгук ни за что бы раньше не подумал, что поцелуй с парнем может быть слаще, чем с девушкой. Что объятия парня могут оказаться теплее, что его руки на шее будут ощущаться нежнее. Но он уверен, что все дело в Чимине. Это Чимин, а не просто парень. И дело всегда было в нем, а не в других девушках и парнях.       Ему никогда не нравились девушки. Он никогда не смотрел на парней. Все это время он хотел только Чимина, и это единственная правда, которую он теперь готов принять.       Влажные звуки поцелуя кружат голову. Чонгук не замечает, когда язык Чимина проникает в его рот, но без стеснения позволяет это. Крепче хватает его за спину, поглаживая поясницу и вжимая в свое тело, будто желая впитать его в себя. Пухлые губы Чимина становятся единственным, о чем он может думать, что может желать прямо сейчас. Его тихие вздохи, полустоны, слезы, не перестающие стекать по щекам. Его дрожащие пальцы, пытающиеся зарыться в волосы Чонгука.       Он чувствуется таким до безумия живым, настоящим. Не страшится своих чувств, отдается им полностью, дарит всего себя, не боясь обжечься. Он поразителен.       Чимин теряет счет времени, а вместе с ним будто лишается воздуха в легких. Кислорода не хватает категорически, но опустить Чона кажется еще более невозможным с каждым мгновением. Он просто не может. Это словно впервые за многолетнее голодание дорваться до спасительной еды. Поглощать ее без разбора, без передышек, не смея думать ни о чем другом, кроме как поскорее съесть как можно больше. Вдруг отберут, вдруг исчезнет. Так он себя ощущает, до последнего не отпуская обветренные губы Чонгука, лишь бы побольше распробовать, поточнее запомнить каждую трещину и отодранную кожицу.       Они отстраняются друг от друга, кажется, спустя долгие часы. На деле не более нескольких жалких минут. Тяжело дыша, смотрят в глаза, не веря в происходящее. И впервые понимая, что такое настоящее, искреннее счастье.       Чимин вдруг улыбается. Так ярко, что Чон не сдерживает любопытства, вопросительно выгибая бровь. Продолжает держать парня за поясницу, сидя вплотную. Руки на его шее смыкаются, притягивая ближе. Их носы соприкасаются, когда Чимин, наконец-то, шепчет в самые губы:       — Снег идет.       — Как банально.       Смех заливает тишину ночного стадиона, как снежинки, покрывающие траву белоснежным полотном.       Действительно банально.

➳༻☆༺➳

      — Я боялся потерять, не оправдав твоих ожиданий.       Холодный воздух мигом проникает в просторную темную комнату, стоит парню лишь слегка приоткрыть окно. Позади раздается глухой хлопок аккуратно закрывшейся двери. Чонгук вздыхает, на мгновение прикрывая веки. Прислушивается к своим ощущениям.       В комнате неизменно пахнет кокосовым кондиционером для белья и кокосовым гелем для душа. В ушах звенят тихие шаги, скрип матраса, родной голос. Столько всего им еще предстоит обсудить, узнать друг у друга, чтобы понять, разобраться во всем. Но сил нет никаких. Хочется просто упасть в его объятия, прижав к себе распаренное после душа тело, аромат которого не перестает сводить его с ума.       Как он раньше этого не замечал? И вправду был слеп или игнорировал, сам того не понимая? Его чувства были под самым носом, каждое действие, каждый поступок, каждое слово, слетевшее с губ, кричало о них так громко, что, вероятно, все вокруг были в курсе. Все, кроме него самого.       — Я не виню тебя.       Больше нет. Не может винить, зная, через что пришлось пройти Чимину, чтобы сохранить их дружбу, чтобы не разрушить ту хрупкую связь, которую они годами собирали по крупицам. Чон не знает, как бы смог выдержать такое давление, будь он на его месте. Это, должно быть, было чертовски тяжело морально.       Чимин всегда был сильнее него, что бы там ни говорили другие. И Чонгуку совсем не стыдно в этом признаться.       — Я обманывал тебя. Это то, из-за чего ты и разозлился, — напоминает Пак. — Я не должен был, но, думаю, ты и сам понимаешь, что я не мог иначе. Прости. Мне было страшно. Ты был первым человеком в моей жизни, который захотел со мной познакомиться, ты сам подошел и сам предложил дружить. Это было непривычно для меня, удивительно. Но ты проявлял инициативу, даже если я не делал ровным счетом ничего, чтобы понравиться тебе или стать твоим другом. Постепенно непривычное стало родным, необходимым. И я просто не мог позволить себе лишиться единственного близкого человека, даже если посмел в него влюбиться и опошлить все то сокровенное, что было в нас. Не мог пойти на этот риск, как бы эгоистично это ни было, — он отчаянно пытается объясниться, бегая взглядом по всей спальне, не зная, за что ухватиться, чтобы взять себя в руки. Он спешит, сам не зная куда, говорит быстро и без разбора, сжимая руки в кулаки, словно это поможет ему контролировать себя. — Как бы неправильно с моей стороны, и как бы некрасиво по отношению к тебе. Я слишком долго был одинок, чтобы не страшиться вновь вернуть то одиночество, которое было во мне до тебя. Это не было недоверием, правда, это было…       — Чимин, — вздыхает брюнет, оборачиваясь.       Блондин сидит на его кровати, сложив колени у груди и обняв их руками. Светлые волосы взъерошены, будто он зарывался в них пальцами, борясь с нервозностью. Пушистый белый халат слегка сползает с левого плеча, оголяя влажную кожу. Крупные капли воды стекают вниз по груди, заканчивая свой путь, впитываясь в мягкую ткань. Он поднимает голову, услышав свое имя, и смотрит на Чонгука потерянными, виноватыми глазами.       Красивый. Как и всегда. Но несправедливо печальный.       Чимин не знает, что еще говорить. Он хочет, чтобы Чон понял его, чтобы не судил его, не услышав всей правды. Они, кажется, собираются стать друг для друга чем-то большим, чем они были прежде. И начало чего-то нового, неоспоримо особенного между ними не должно таить секретов, обид и недопониманий. Он хочет разобраться раз и навсегда, чтобы быть уверенным, что они могут двигаться дальше.       — Я просто…       — Я знаю, — вновь прерывает его Чонгук. — Ты боялся, что я отвергну тебя и ты разобьешь нашу дружбу. Но ты не хотел лишать меня того, что было важным для меня, в моей жизни. Ты боялся, что я возненавижу тебя за испорченные взаимоотношения, которые были мне дороги. Ты боялся, что больше никогда не сможешь найти близкого человека, если потеряешь меня. Ты боялся, что больше никому не сможешь довериться, открыться. Ты боялся, что никогда больше не сможешь стать кому-то другом. Ты боялся, что вернешься во времена, когда все трудности приходилось преодолевать в одиночку. Ты боялся, что больше никто не сможет понимать тебя так, как понимаю тебя я. Что никогда больше ты не сможешь обрести что-то настолько глубокое и драгоценное, что мы обрели вместе. Это почти десять лет, Чимин, — подчеркивает он, приближаясь к парню. — Конечно, ты боялся, и это нормально. И я понимаю, не осуждаю, не виню.       Чимин выдыхает. Чонгук снова понял его, даже если он вновь не смог правильно изложить свои мысли. Он никогда не мог, а Чон всегда помогал.       — Но это задело тебя, — утверждает Пак.       Чонгук подходит ближе и кивает, не оспаривая, но и не соглашаясь:       — До того, как я узнал правду, — объясняет он, присаживаясь напротив на край постели. — Как я могу обижаться на тебя за то, что ты боялся за нас и столько лет боролся с самим собой, чтобы сохранить дружбу? Скорее ты должен быть обижен, что я не выслушал тебя и прогнал, не оставив и шанса.       Повисает тишина. Они молчат несколько долгих секунд, глядя друг другу в глаза, и лишь одно неровное дыхание на двоих. Чимин рассматривает его как в первый раз, желая уловить каждую эмоцию, чтобы не оплошать снова. Он все еще не способен до конца поверить, что Чонгук может что-то испытывать к нему. Но, кажется, это действительно было очевидно. Они оба не обращали внимания на самые открытые и искренние действия друг друга, которые говорили о них громче всяких слов и признаний.       Чонгук всегда выбирал Чимина. И Пак никогда не считал это необычным или неправильным, но неизменно чувствовал тепло. Лучшие друзья так и делают, разве нет? Оказалось, не всегда.       — Мне не нравится, что ты винишь себя одного, — шепотом упрекает он, отпуская свои колени, которые аккуратно ложатся на чужие бедра.       Для них тактильность никогда не была неловкой. Сидеть в объятиях при просмотре фильма, лежать, оперевшись друг на друга, просматривая телефон, делать массаж, постоянно касаться и нередко держаться за руки дольше положенного. Они привыкли быть рядом, ощущать друг друга телами. Они тянутся навстречу уже на ином уровне, неосознанно приближаются и оказываются вплотную, где бы они ни были и что бы ни делали.       Но сейчас, когда ладони Чонгука дотрагиваются до его икр, мягко поглаживая, Чимин едва сдерживает дрожь. Мурашки табуном расходятся по всей спине, а в животе приятно трепещут уже давно забытые бабочки.       — Но я не могу винить тебя, потому что я понимаю тебя, — возражает Чон, разминая между пальцев распаренную кожу. Отворачивается. Смотрит вперед, на висящую на стене картину. Это их карикатура, которую им нарисовали еще в детстве на ярмарке. Внизу прикреплена фотография, где они держат друг друга за волосы и кривляются, позируя художнику. Рассматривание ее помогает ему расслабиться и успокоить свои мысли. — Я знаю, почему ты так поступил, я понимаю твои мотивы, страхи и желания. Это все объясняет, поэтому не остается места для о…       — Как и я тебя, — перебивает его Пак. — Я тоже понимаю, насколько тяжело тебе было осознавать… — запинается, задумываясь, — происходящее. Признать, что многое, в чем ты был убежден, не являлось правдой. Пересмотреть свои взгляды и даже… даже ориентацию? — неуверенно предполагает. — Это трудно, ты имел полное право разобраться в себе и нашем прошлом, прежде чем наконец осознать, что готов на разговор.       Чонгук кивает, поджимая губы. Конечно, Чимин понимает его. Они оба друг друга знают лучше, чем себя самих.       — Да, но мне все же стоило сказать тебе об этом. Что мне потребуется время и все такое, — не совсем соглашается он. — А не игнорировать несколько недель. Сколько? Три? Это слишком.       — Нет, не стоило, — отрицательно машет головой блондин, наконец-то привлекая внимание парня. — Чонгук, у тебя есть чувства. Мне ли объяснять это тебе? Ты мог испугаться, мог не принять этого, мог разочароваться. Все это навалилось на тебя без предупреждения, слишком неожиданно. Ты человек. И ты не всегда можешь реагировать на резкие изменения в своей жизни с абсолютным спокойствием и рассудительностью, — глядя точно в карие радужки, уверяет он, заставляя Чона жалобно свести брови на переносице. — Все мы люди и часто действуем на эмоциях. И за них нельзя осуждать и уж тем более винить. А особенно самого себя. Не все могут поступать правильно. Да и что вообще такое «правильно»? Ты поступил так, как смог, как тебе было необходимо. И это нормально. Я никогда не буду тебя за это…       — Черт, Чимин, — шепчет Чонгук, не сдерживая слез в уголках глаз.       Чимин не успевает отреагировать, как оказывается в крепких объятиях, которые мгновенно выбивают весь воздух из легких. Чон прижимает его к себе, уткнувшись лицом в сгиб шеи и плеча. Кольцом оплетает поясницу, судорожно поглаживая ее через пушистую ткань халата, словно желает ощутить физически присутствие парня, будто боится, что он может исчезнуть.       Сердце неистово рвет грудную клетку, что удивительно, ведь на душе так спокойно, так тихо, полный штиль. Никогда прежде он не испытывал подобного противоречия. Подбородок щекочут шелковистые темные волосы, от которых исходит приятный аромат шампуня, моментально заполняя нос и действуя получше любого магния.       Прохладный ветер проникает в комнату, заставляя шторы издавать тихое шуршание. Но Чимину тепло, когда он обнимает парня в ответ, опуская свои ладони на согнутую спину. Тепло, когда проводит ими от лопаток до шеи: успокаивая и успокаиваясь. Тепло, когда кладет голову на плечо Чонгука, вдыхая естественный запах его кожи.       — Я доверяю тебе, — внезапно уверенно звучит его голос в тишине, прерываемой лишь их частым дыханием. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо сомневался в этом. Доверяю как никому другому. Гораздо больше, чем себе, в конце концов.       Он никак не мог забыть слова Чонгука. Ему было больно от одной мысли, что тот допускает, будто Чимин действительно может не доверять ему. Это никогда не было правдой и не могло ей быть. Ему важно убедиться, что Чон знает это так же хорошо, как он сам.       — Знаю. Прости, — бормочет Чонгук ему в ключицы, обдавая чувствительную кожу горячим дуновением. — Не думай об этом больше.       Чимин кивает.       Повисает молчание. Их сердца, кажется, бьются в унисон, подстраиваясь друг под друга. Чонгук проводит кончиком носа по шее парня, прислонившись лбом к его подбородку. Крепче обнимает за поясницу, притягивая к себе почти вплотную. Пак прикрывает в наслаждении веки, едва ли не теряя связь с реальностью.       Ощущал ли он когда-либо такого уровня умиротворение? Впервые он чувствует себя настолько уютно, уверен, что поступает правильно, что нашел свое место.       — Все еще не могу осознать, что это правда, — признается он шепотом. — Что я… нравлюсь тебе и все такое.       Чонгук медлит с ответом, ласково поглаживая чужую спину. Будто показывает, что он настоящий, что он рядом. Поднимает голову, пристально смотря в зрачки напротив, словно желая убедиться в его словах.       — Все в порядке, — так же тихо выдыхает он. — Что мне сделать, чтобы ты поверил?       Чимин даже не задумывается.       — Поцелуй меня.       Чон не знает, почему эти два слова заставляют все внутри трепетать. Но он больше не хочет анализировать. Почему бы не делать то, о чем его просит сердце? А оно желает поскорее слиться в единое целое с родным парнем. И он не может этому противиться.       Их губы сталкиваются не так робко и нежно, как в прошлый раз. Они оба стремятся друг к другу, едва ли не ударяясь носами, чтобы наконец-то позволить самому желанному соприкосновению случиться.       Чимин кладет левую ладонь на щеку Чонгука, нежно поглаживая его скулу, и приоткрывает рот, разрешая чужому языку проникнуть внутрь. Тяжелый выдох срывается протяжным стоном, когда Чон наклоняется, заставляя младшего опереться на один локоть, чтобы не упасть.       Воздух между ними сгущается так же быстро и резко, как сокращается то ничтожное расстояние между их телами. Влажные звуки их поцелуя пульсируют в ушах, Чимин хватается за крепкую шею, приподнимаясь выше, лишь бы плотнее прижаться к Чону и не позволить им отстраниться даже на сантиметр.       Сквозной ветер обжигает разгоряченные тела, разгоняет по комнате ароматы их тел, запахи их шампуней. Чонгук спускается рукой ниже по спине парня, останавливается на твердом бедре, приподнимая ткань халата. Медленно проводит подушечками пальцев по коже, чувствуя чужие мурашки, чувствуя дрожь и напряжение под ладонью.       Это не похоже на то, с чем он имел дело раньше. Поцелуи с его бывшими девушками и любая связь с ними кажутся совершенно ничем по сравнению с бурей эмоций, которые в нем вызывает Чимин. И это всегда было его ошибкой.       Годами спящий орган в груди стучит с неизведанной ему ранее скоростью, рискуя взорваться от переизбытка испытываемых чувств. Приятно тянет, словно пряная сладость растекается под ребрами, склеивая трещины его души. Низ живота обдает волнительным жаром, голову заполняет тишина, в которой раздается лишь дыхание Чимина, его приглушенные вздохи. Все вокруг перестает существовать, иметь хоть какой-то вес, смысл. Есть только Чимин и его невероятно теплые, мягкие губы, которые теперь необходимы Чонгуку жизненно. Он не представляет, как сможет оторваться от них, от него.       Весь он будто соткан из всего, что Чоном так любимо, что так до боли дорого его сердцу. Чимин всегда был тем, кто требовался ему как никто другой. Единственный человек, в котором он нуждался как в кислороде. Именно без него жизнь стала казаться бессмысленной, потеряла всякий вкус, окрасила насыщенные цвета его ярких дней в серые кляксы беспорядочных недель.       Это невозможно передать, Чонгук никогда и не сможет. Он только ощутил это, только познал, но уже уверен, что эти чувства сопровождали его многие годы. Его тянуло к Чимину, потому что Чимин был его человеком с самого начала. Все в нем откликалось в душе Чонгука с первого дня, даже если он этого не понимал и не осознавал.       Касаться его было важно всегда. Чон проводит большим пальцем по внутренней стороне бедра парня, губами встречая его тихий стон. Быть вдали и не иметь возможности дотронуться до него становилось для него страшным сном, мучительной каторгой в стенах собственного дома. Поэтому он никогда не мог подолгу расставаться с ним. А, оказавшись рядом, неизменно притягивал в свои объятия. Это не было странным, не выглядело чересчур в его глазах. Они были близки, этим и объяснялась их чрезмерная тактильность.       Чимин тонет в жадных ласках, теряет голову от удушающего наслаждения. Ему чудится, что руки Чонгука везде, что ладони окружают каждый миллиметр кожи, а губы лишают его разума, не давая сосредоточиться ни на чем больше. Он, не имея сил держаться, отпускает себя, падая на постель. Оливковые шелковые простыни окутывают его со всех сторон, нежно охватывая голые ноги. Голова ложится на пышную подушку, от которой исходит знакомый, родной аромат.       Не ожидав смены положения, Чонгук не успевает среагировать, разрывая поцелуй и почти падая на Чимина. В пару мгновений до столкновения упирается локтями по обе стороны от головы блондина, замерев в опасной близости к покрасневшему лицу.       Дыхание на мгновение задерживается, когда их взгляды неизбежно встречаются.       Грудь Пака вздымается слишком часто. Это не могло остаться незамеченным. В карих глазах напротив Чонгук видит мерцание, ослепительное сияние чужих чувств. Черт. Чимин любит его. Он действительно любит его. В его радужках отражается он, Чонгук. Не физически, не тень и контуры его лица. Они сверкают, сверкают от его присутствия, сверкают из-за него. И это понимание обрушивается на него так внезапно, что он не может проконтролировать свою реакцию. Это не в его силах.       — Я перечитал «Маленького принца» сорок три раза с тех пор, как отнял у тебя эту книгу под трибунами, потребовав дружбу взамен на нее.       Чимин изумленно поднимает брови, приоткрывая рот от удивления, словно желая переспросить, но не делая этого.       Он что?       Серьезно. Зачем? Как это вообще произошло? Почему он не знал, не видел? И почему именно сейчас Чон решил поделиться этим, почему вспомнил? Насколько Чимин знает, тот никогда не любил это произведение.       Пока он собирается с мыслями, Чонгук вдруг отстраняется. Пак не понимает, что происходит, когда старший тянется к тумбочке рядом с кроватью, выдвигая нижний ящик. Чимин наблюдает за его лицом, за движением его рук, за расползающимся румянцем на его щеках. И видит, как он достает книгу.       Ту самую книгу, с которой все и началось.       — Она все это время была у тебя? — растерянно шепчет Пак, не веря своим глазам. Он приподнимается, чтобы ближе рассмотреть потрепанную вещицу.       Чон передает ее ему, кивая. Чимин, кажется, не дышит, когда узнает обложку, на которой от руки написано его имя. В детстве он ее пометил таким образом, сам не понимая почему. Стоит ему открыть книгу, в нос ударяет запах пожелтевших страниц. На них все так же красуются его небольшие рисунки, заметки, выделенные цитаты. Он листает их, ощущая необъяснимое тепло в груди. Проводит пальцами по корешку, вспоминает времена, когда не расставался с ней. Наверное, даже спал в обнимку. Она была его любимой, он верил, что каждый раз, перечитывая, по-новому понимает ее, открывает для себя ранее незамеченные детали.       Это всего лишь детская сказка. Но она подарила ему слишком многое, чтобы он мог о ней забыть. Она была важна для него.       Дойдя до последней страницы, Чимин видит наклеенный стикер на форзаце. Не его. На нем мелким, аккуратным почерком выведено признание, которое он, почему-то, читает вслух:       — «Я надеюсь понравиться ему так же сильно, как ему нравишься ты. А он на меня даже не смотрит. Но я обещаю стать для него важнее, чем роза для тебя, Маленький принц», — он выдыхает, медленно поднимая голову и глядя на Чона. Тот опускает взгляд, кивая. Сердце бешено колотит по ребрам, дыхание вторит ему, а воздуха в помещении перестает хватать.       — Возьмешь ответственность за того, кого приручил? — тихо спрашивает Чонгук.       — Это предложение? — не сдерживает легкого смешка Чимин, скрывая за юмором собственную взволнованность.       Чонгук с детства планировал сблизиться с ним. Хранил его вещи, будь то старая книга или потрепанная дырявая кепка. Это просто невероятно.       — Черт, Чонгук, — не давая ответить парню, с дрожью срывается он на всхлип.       Он откидывает «Маленького принца» в сторону, хватая Чона за шею и впиваясь в его губы своими так отчаянно, будто мучился от жажды годами. Что совсем недалеко от правды. Он боялся, что Чонгук ошибается в своих чувствах, что не понимает их до конца, что поддается его желаниям. Но теперь нет. Они оба изначально не имели ни шанса, все было очевидно с первого взгляда. Безумие.       Чонгук ощущает на своих щеках его слезы. Вновь роняет их на кровать. Спускается поцелуями по подбородку Пака, оставляя незаметные следы по линии шеи. Руками гладит его тело, проникнув под халат. Обнимает поясницу, прижимая к себе и зарываясь носом в ключицу.       — Не плачь, — просит он.       — Ты мне не просто нравишься, Чонгук, — отвечает Чимин, обращая внимание на себя. Тянет его за плечи выше, чтобы оказаться на одном уровне, смотреть глаза в глаза. — Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы ты лишь нравился мне. Я люблю тебя, люблю уже давно. Не могу не любить, когда рядом с тобой вовсе не нужна музыка, чтобы мои мысли перестали быть навязчивым шумом и стали комфортной тишиной. Твоего голоса всегда было достаточно. Он для меня важнее любой мелодии.       Чон не сдерживает свое учащенное дыхание, ощущая, как в легких перестает хватать кислорода. Вау. Это поразительно. Эти слова Чимина больше, чем признание в любви. Глубже. И от этого в груди словно взрываются все его эмоции неуверенности, сгорают противоречия, сметая все своим пламенем.       Он не отвечает. Касается ладонью стянутой кожи щеки, тоже роняя слезы, которые стекают по его подбородку, падая в выемку между ключиц Пака. Стирает подушечками пальцев влажные разводы, наблюдая за тем, как трепетно Чимин ластится к его руке, прикрыв веки.       — Мне страшно, — едва слышно выдыхает он в приоткрытые губы напротив.       Чимин понимает его без лишних объяснений.       — Ты не обязан. Не сейчас, может, в… — так же шепотом начинает он, открыв глаза, но его прерывают.       — Но я хочу, — слегка качнув своими бедрами по бедрам парня, возражает Чонгук. — И ты.       Чимин внимательно вглядывается в темные зрачки, желая убедиться в его словах. Чувствует его напряжение пахом. Сердцебиение ускоряется от одной только мысли, сохранять самообладание становится все тяжелее. Когда человек, которого он любит, кажется, целую вечность, смотрит на него так, будто ничто больше не имеет значения, кроме него, кроме них в этой комнате. Когда он ждал этого взгляда долгие годы, мечтая о нем в своих снах, представляя его в самых нереальных фантазиях, утопая в нем, как в самых непростительных иллюзиях своего отчаянного разума. Смеет ли он отказать, сделать три шага назад, когда от желаемого его отделяет каких-то полшага вперед?       В глазах Чонгука не галактики, в них смысл его, Чимина, существования. Дрожь его зрачков кажется такой притягательной, такой близкой, что, Пак клянется, он заново влюбляется в эти две огромные вселенные.       Так ощущается любовь? Когда грудь сдавливает ни то от боли, ни то от удивительного, просто невозможного счастья, в которое даже поверить чертовски сложно? Этот хаос, граничащий с умиротворением, не сравнится ни с чем, что он когда-либо испытывал в этой жизни.       — Просто будь моим на эту ночь, — сдается он. — А я буду направлять.       Чон отрицательно мотает головой, не соглашаясь. Опускается ниже, кончиком своего носа касаясь его. И обдавая лицо теплым воздухом, твердо отвечает:       — Нет.       Чимин резко сглатывает, когда тяжелая рука ложится на его грудь прямо там, где бешено колотится его сердце. Чонгук не дает ему времени подумать, осознать сказанное.       — Я буду, но не только на эту ночь. Потому что хочу навсегда.       Пак замирает, судорожно делая глубокий вдох. Выдыхает, кивая. И внезапно улыбается. Ярко, широко. И отводит взгляд в сторону, выпуская тихий смешок.       — Что?       — Просто подумал, как бы ты отреагировал еще год назад, узнав, кому ты сейчас посвящаешь такие красивые слова.       Чонгук усмехается, роняя голову и упираясь лбом в обнаженное плечо. Действительно. Он, вероятно, скривился бы и покрутил пальцем у виска, не поверив в подобный бред. Они ведь друзья, почти братья.       Были когда-то. Но точно не сейчас.       — Может, это помогло бы мне раньше взяться за ум, — шепчет он прямо в чувствительную кожу, медленно покрывая ее невесомыми поцелуями.       Руки блуждают по разгоряченному телу, прижимая ближе к себе, исследуют каждый миллиметр крепких мышц, плавных изгибов. Пояс халата окончательно спадает, полностью раскрывая торс Чимина. Чон не отрывается от его плеч, продолжая ласкать их нежными касаниями, подпитываемый приглушенными стонами сверху.       Чимин теряет голову, бросая попытки сохранить рассудок. Он откидывается на подушку, сжимая в кулаках шелковые простыни, и не может чувствовать ничего, кроме горячих прикосновений, оставляющих на его коже свое тепло, кажущееся то приятным ожогом, то пылающим разрядом электрического тока. Он тает под ласковыми пальцами, под мягкими губами.       Мир сужается до пространства между ними, дыхание сливается в единый, прерывистый ритм. Не остается ничего, лишь стук собственной крови в висках, запах его кожи: чистый, с ненавязчивой ноткой кокоса. И это ощущение внезапной твердости его бедер на своих.       Его возбуждение, упирающееся Чимину прямо в пах, будто отрезвляет. Он вспоминает, что именно Чон из них двоих неопытен, это его первый раз с парнем. И это осознание заставляет его упереться ладонью в грудь старшего, отстранив от себя.       Чонгук не успевает сообразить, когда Пак неожиданно хватает его за предплечье, обхватывая ногами его торс, и ловко переворачивает их двоих, оказываясь сверху.       — Позволь уже и мне позаботиться о тебе, — не оставляя времени на возражение, просит он, быстро стягивая широкую футболку с брюнета.       Тот не противится, послушно поднимая руки и помогая себя раздеть. Это заставляет Чимина непроизвольно улыбнуться. Он знает, как важно Чонгуку держать все под своим контролем, руководить ситуацией, понимать, что будет происходить дальше и как с этим справляться. Он привык всегда вести по жизни, направлять людей и идти впереди, не разрешая себе расслабиться и упустить что-то из внимания. Чимин хочет, чтобы он, наконец-то, позволил себе это. Чтобы перестал обдумывать каждый свой шаг, готовый в случае чего взять всю ответственность на себя. Чтобы перестал анализировать и искать оптимальные пути, решения, словно они в какой-то задачке или на футбольном поле.       Чимин хочет, чтобы он чувствовал. Только это и ничего больше, ничего лишнего.       Он проводит ладонями по широкой груди вниз, чуть надавливая в районе пресса, пробуя упругие мышцы на ощупь. Одобрительно мычит, наклоняясь над парнем и целуя родинку на его шее, пока пальцами пробегается дальше по крепкому животу. Не сдерживает своего желания и слегка засасывает губами кожу над ключицей, аккуратно покусывая и оставляя влажный след, заставляя Чона шумно выдохнуть. Спускается ниже, мягко целуя точно в солнечное сплетение, и в удовольствии на миг прикрывает веки, вдыхая естественный аромат тела Чонгука, который неизменно кружит ему голову.       Чон кусает щеку изнутри, ощущая нарастающее с каждой секундой напряжение. Он не может передать, какое наслаждение ему дарит Чимин. Его прежде никогда не ласкали так, как это делает Пак. Прежде никогда не любили так, как его любит Чимин прямо сейчас. И он это чувствует в каждом его прикосновении, в каждом взгляде и каждом судорожном вдохе.       Спускаясь ниже, Чимин проводит языком вокруг левого соска, мгновенно вызывая протяжный стон у Чонгука. Он тут же хватает простыни, сжимая их в кулаке, а Пак не спешит его спасать. Покусывает, медленно втягивая кожу и снова выпуская ее изо рта, надавив языком в самый центр твердой бусины.       Чон мечется на кровати, не зная, куда себя деть. Зарывается одной ладонью в до сих пор влажные светлые волосы: то ли прижимая голову парня к своей груди, то ли пытаясь отстранить его, чтобы отдышаться, чтобы прийти в себя. Но Чимин его не жалеет, переходит к правому соску, начиная тереть его между пальцев, пока вторая рука ползет ниже, к кромке штанов, ласково очерчивая линии вен и немного отодвигая ткань.       Он не видит звезд перед глазами. Он не видит ничего, утонув в своих ощущениях. Едва ли не задыхается, поджимая пальцы на ногах от удовольствия.       Чимин мучает его, кажется, часами. Пока Чонгук не начинает верить, что действительно может взорваться, может не справиться с тем количеством эмоций, чувств, которые накрывают его беспощадно.       — Прошу, — шепчет брюнет на грани хрипа, впиваясь ногтями себе в ладонь, лишь бы сдержать неприлично высокий стон, что так и рвется наружу.       Пак не был уверен, может ли он возбудиться сильнее, но тяжелое дыхание Чонгука, его отчаянная просьба буквально срывают крышу. Он с громким чмоком выпускает сосок, оставляя последний легкий поцелуй на груди, и выпрямляется на сильных бедрах, оглядывая парня. Его отметины на этом идеальном теле смотрятся просто восхитительно. Как долго он мечтал сделать это, как давно его собственническая натура хотела показать всем, кому на самом деле принадлежит Чон? То, в какой беспорядок он превратился из-за обычных ласк — безумие. Затуманенный взгляд, щеки горят огнем, губы призывно распахнуты.       И Чимин не отказывает себе в желании коснуться их, наклоняясь и совсем не целомудренно впиваясь в чужой рот. Только сегодня он впервые попробовал поцелуи, и оказался в этот же день зависим от них. Он не знает, делает ли правильно, сплетая свой язык с другим, но его ведет от этого, как от наркоты.       Чонгук, поглаживая макушку Пака, углубляет поцелуй. Опускает вторую ладонь на его бедро, сжимая между пальцев упругую кожу, поднимается выше, к краю трусов, и поддевает его ногтем, ловя короткий стон.       — Мне надо растянуть себя, — слегка отстранившись, выдыхает в самые губы Чимин.       Чон, не ожидая таких слов, теряется лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы блондин заметил.       — Что? — усмехается он мягко. — Не думал же ты, что я в твой первый раз заставлю тебя принимать?       Чонгук, если честно, вообще об этом не думал. Все произошло слишком спонтанно, чтобы у него было время на размышления об их позициях.       — Тем более, не зря же я был в душе сорок минут, — подмигивает он, отстраняясь от удивленного парня.       — Хочешь сказать, что знал? — спрашивает Чонгук, щурясь.       — Скорее надеялся.       Чон смеется, расслабляясь. Атмосфера перестает казаться ему чересчур напряженной, становится легче, интимнее.       — В нижнем ящике, — коротко бросает он.       Чимин, конечно, понимает, о чем он, но не скрывает своего недовольства. Он знает, что Чонгук никогда не водил своих девушек к себе домой, да. На этой кровати не было никого, кроме них. Но непонятная ревность все равно дает о себе знать, неприятно скрипя липким раздражением внутри.       Достав презервативы с бутыльком смазки, Чимин удобнее устраивается на своем месте, укладывая одну ладонь на пресс парня, а второй хватаясь за резинку своих боксеров. Он медлит пару секунд, бросая взгляд на тело под собой, пока не слышит смешок.       — Что я там не видел, — улыбается Чон.       Им часто доводилось видеть друг друга обнаженными, за столько лет дружбы между ними не осталось никаких барьеров.       Пак закатывает глаза, слегка шлепая Чонгука по груди, и все же позволяет своим губам растянуться в улыбке, понимая, насколько же глупо сейчас стесняться своей наготы. Да еще и перед кем? Он не отвечает, чуть приподнимаясь с чужих колен, и вытягивает обе ноги, чтобы стянуть черные трусы и откинуть их в сторону.       Оставшись полностью без одежды, он, на удивление, чувствует себя уверенно. Холодный ветер ласкает его разгоряченную кожу, пуская по ней волны мурашек.       Чонгук, даже если бы постарался, не смог бы оторвать глаз от возвышающегося над ним тела. Он разглядывает каждую родинку, каждое переплетение вен, мелкие шрамы, которые они получали на пару. Спускается ниже к подтянутому животу, резко выдыхая при виде возбужденного члена.       Это… необычно. Ему прежде не доводилось смотреть на мужские половые органы. Они с товарищами, конечно, постоянно видели друг друга голыми в раздевалке или душевых, но он никогда не заострял свое внимание на том, что у них там ниже пояса. Да и на Чимина особо не смотрел, не считая это чем-то интересным. Они оба парни, их тела идентичны, так что не было желания рассматривать.       Сейчас оно есть, и это даже странно. Ведь Чимин выглядит так же, как и он, лишь чуть меньше мышц. Но тогда почему он кажется совершенно другим, более красивым, более стройным, более поразительным? Его будто вылепили самые лучшие скульпторы как идеал человека. Или просто идеал Чонгука.       — Тебя это смущает? — тихо спрашивает Пак, не понимая, почему старший завис.       От того, как он смотрит, становится немного неловко. Чимин чувствует, как щеки покрываются румянцем от такого пристального внимания, от этого изучающего взгляда. Неужели Чонгук понял, что все же не готов, что вряд ли когда-то будет? Его, в конце концов, может не привлекать мужское тело. Почему он не подумал об этом раньше?       — Член между твоих ног? — уточняет Чон, глядя в карие глаза. — Нет. Меня смущает, что я почти ничего не умею. И, возможно, я немного боюсь сделать что-то не так, навредить тебе или не удовлетворить.       Чимин ободряюще улыбается, накрывая щеку парня ладонью, и наклоняется, приблизившись к его лицу. Целует в кончик носа, и задерживается в этом положении пару секунд, кивая.       — Все в порядке, я помогу тебе, — шепчет он прямо в губы. — Тебе не нужно впечатлять меня или что-то типа того. Ты уже давно это сделал. А сейчас позволь себе побыть неопытным мальчишкой, это нормально. Я рядом.       Чонгук снова тянется за поцелуем, желая показать, что же Пак делает с ним своими словами, но тот не разрешает, ловко отстраняясь. Чон недовольно дуется, наблюдая за тем, как с него снимают штаны и боксеры, кидая их куда-то в сторону. Позже он обязательно отругает Чимина за беспорядок, но сейчас может лишь смотреть в его горящие глаза.       Он, возможно, ни за что не признается в этом самому парню, но всегда любил, когда Пак хвалил его тело, восхищался им и иногда с восторгом трогал его мышцы. Он никогда не был так горд собой, как после слов друга.       — Не надейся, что я сделаю тебе комплимент, чтобы потешить твое самолюбие, — фыркает Чимин, заметив взгляд на себе.       Чонгук усмехается, пожимая плечами.       — А мне несложно, — отвечает он. — У тебя красивый член.       Чимин, кажется, давится слюной. Он возмущенно шлепает брюнета по груди, краснея до кончиков ушей.       — Комплименты не так делаются! — восклицает он, чувствуя, как его сердцебиение ускоряется.       — Хочу взять его в рот.       — Заткнись, черт возьми.       Это, очевидно, возбуждает до безумия.       — И руки у тебя красивые. Мне еще в детстве нравилось смотреть, как ты ими рисуешь или пишешь, — продолжает Чон, поглаживая чужие бедра ладонями.       — Даже не думай упоминать наше детство, когда собираешься трахнуть меня, — морщится Пак.       Он больше не обращает на него внимания, выпрямляясь и открывая бутылек смазки. Греет между пальцев холодный гель, чувствуя приятный аромат кокоса. Хмыкает. Даже здесь Чонгук купил то, что предпочитает он.       Чимин опирается одной рукой о колено Чона, вторую заводит за спину, чуть приподнявшись, и аккуратно вводит первую фалангу. Он чувствует внимательный взгляд темных радужек на себе, но старается не реагировать, концентрируясь лишь на своих ощущениях. Приятная волна удовольствия расползается внутри него, когда он прикрывает веки, растягивая себя.       Чон изучает каждое его движение, желая понять, узнать и научиться. Хочет в следующий раз сам заняться подготовкой Чимина, чтобы быть причиной его зажмуренных глаз, этих жалобно сдвинутых бровей, чуть подрагивающих бедер и трепещущих ресниц. Чимин выглядит потрясающе, сидя на нем и проникая в себя пальцами. С его губ слетают тихие, едва уловимые стоны, звуча чересчур громко в тишине комнаты. Грудная клетка вздымается все чаще, дыхание сбивается.       Чонгук наслаждается одним только видом растворившегося в возбуждении парня, ощущая на ноге его трясущуюся ладонь, сжавшую твердые мышцы.       Чимин, двигая уже тремя пальцами, открывает глаза, тут же натыкаясь на взгляд Чона. Тот просто смотрит на него, но Пак чувствует себя таким желанным, таким нужным, каким никогда прежде себя не чувствовал.       Секс раньше определенно не был так же хорош, как их легкая прелюдия сейчас. И дело было лишь в том, с кем Чимин был. Дело только в Чонгуке.       Он аккуратно вытаскивает пальцы, когда понимает, что готов. Выдыхает, падая на парня под ним, позволяя запаху его тела проникнуть в легкие.       — В следующий раз хочу это видеть, — раздается хриплый голос сверху.       Чимин вздрагивает. Усмехается, кивая. И, чуть приподняв бедра, рукой находит чужой возбужденный член. Снова отстраняется, глядя точно в глаза напротив, и, прикусив нижнюю губу, медленно опускается.       — О боже, — срывается на стон Чонгук, мгновенно ощутив жар внутри Пака.       Ладони непроизвольно сжимают крепкие бедра, прижимая их к своим, когда Чимин полностью садится. Оба тяжело, громко выдыхают. Чон хмурится, пытаясь сосредоточиться лишь на своих ощущениях. Он, кажется, пылает огнем, настолько горячей чувствуется точка их соприкосновения.       Когда блондин начинает двигаться, опираясь руками на колени Чонгука за своей спиной, тот, он уверен, теряется в пространстве, приоткрывая рот и тяжело дыша. Чимин поднимается и опускается с каждым разом все быстрее, а Чон клянется, что видит перед глазами звезды, обрамляющие силуэт парня на нем.       — Тебе не больно? — чувствуя, как узко внутри него, едва различимо уточняет Чонгук.       — Ты всегда… — шепчет Пак, запинаясь, — всегда такой болтливый во время секса?       — Ты слишком…       — Просто помолчи, — просит Чимин, чуть меняя позу и почти ложась на него сверху.       Они дышат друг другу в губы, ловя стоны и вздохи. Чон сжимает ладони на ягодицах парня, вытягивая шею и, наконец-то, целуя его. Не медля проникает языком в чужой рот, довольно мыча.       Пак хватается за его плечи, не переставая двигать бедрами, и отвечает. Они впервые целуются так страстно, так живо, будто боясь лишиться друг друга, если отпустят, если сбавят темп. Чимин зарывается пальцами в темные локоны, сжимая их и притягивая голову парня ближе, плотнее.       Чонгук ласкает его поясницу, поглаживая и слегка надавливая. У Чимина пальцы на ногах поджимаются от наслаждения, он слегка царапает плечи Чона короткими ногтями, и проводит ладонью по его шее, углубляя поцелуй.       Воздуха в помещении не хватает им обоим, но они, слившись друг с другом, дышат в унисон. Чонгук, чувствуя, как горят его легкие от нехватки кислорода, с трудом отстраняется. Он на мгновение задерживает внимание на покрасневшем лице напротив. Света в комнате не хватает, чтобы разглядеть каждую эмоцию, чтобы увидеть его веснушки. Но его достаточно, чтобы удивиться блеску в зрачках, их сиянию.       — Ты плачешь? — взволнованно шепчет Чон, поднимая руку и стирая соленые капли с щеки. Действительно плачет.       — Не волнуйся, — в тон ему отвечает Пак. — Я просто счастлив.       Нежная улыбка сама расцветает на лице. Чонгук кивает, хватая парня за талию, и переворачивает их. Чимин теряется и не успевает понять, что произошло, когда Чон вновь входит, резко заполняя его собой и выбивая весь воздух вместе с протяжным стоном.       — Я быстро учусь, — подмигивает брюнет, закидывая чужие ноги себе на плечи и толкаясь чаще.       Чимин бы съязвил, но не может, глотая собственные слезы и пытаясь не лишиться здравомыслия, пока внутри него бушует ураган чувств. Его сердце, кажется, не способно выдержать столько. В один вечер его любимый человек признавался в своей любви к нему, стал ему парнем, а теперь разрушает его окончательно их близостью. Он и мечтать не смел о подобном. А сейчас это его реальность, в которую ему предстоит поверить.       Просто сумасшествие. Он жмурится, выгибая спину от особенно глубокого толчка. Прикрывает веки, отдаваясь своему лучшему другу так позорно и отчаянно.       Как он был наивен, когда подумал, что тот действительно будет лишь спокойно лежать под ним, принимая все его действия. Конечно, Чонгук так просто не мог, не может. Ему необходимо участвовать, нужно тоже вести процесс, он просто не умеет по-другому.       У Чона все перед глазами размывается, но он не перестает смотреть на Чимина, наблюдать за тем, как он плачет от наслаждения, чувствуя слезы и на своих щеках тоже. Грудь Пака, покрытая тонкой испариной пота, вздымается так часто, так прерывисто, что это завораживает.       Чонгук прижимается к его телу, приближаясь к лицу и разглядывая, как ломаются его брови, как морщится нос, как распахиваются полные губы. Он вновь припадает к ним, ускоряясь, когда ощущает наступающий оргазм.       Пак первым пускает в ход язык, обнимая одной рукой парня за плечи. Чон же хватает его ладонь в свою, прижимая к груди.       Они целуются медленнее, смакуя вкус и тепло друг друга. Чимин с особым трепетом гладит спину брюнета, обнимая его так крепко, словно боится, будто тот исчезнет, стоит лишь отпустить, позволить расстоянию между ними увеличиться даже на самую малость.       Чонгук опускается поцелуями на щеки, ласкает скулы, оставляет влажный след на мочке уха, шепчет слишком интимно:       — Люблю тебя больше, чем Маленький принц свою розу.       Чимин весь трясется, чувствуя на своем лице чужие слезы. Улыбается, кивая, и стонет громче, когда Чон попадает по простате особенно точно.       — Не думал, что дождусь этого.       Они оба дрожат в объятиях друг друга, прикрывая веки и, спустя пару фрикций, кончая с любимыми именами на губах. И ни один высокопарный эпитет, ни одно банальное описание из фильмов про любовь не сумеет передать ту бурю эмоций, что настигает их в этот миг. Они теряют способность видеть, слышать и чувствовать весь этот мир, утопая друг в друге и не ища спасения.       Тяжелое дыхание на двоих в просторной комнате кажется самым правильным, что у них когда-либо было.       Чонгук выходит из парня спустя долгие минуты, ложась рядом и устремляя взгляд в потолок. Сглатывает, до сих пор не веря в произошедшее.       Мог ли он подумать, что это когда-нибудь случится? Мог ли предположить, что они, друзья детства, которые провели бок о бок девять счастливых лет самой близкой дружбы, однажды подойдут друг к другу слишком близко? Так, что даже их атомы сольются воедино, а кислород станет общим, одним на двоих.       — Мы так и не использовали презерватив, — вдруг вспоминает Чимин, не зная, что и сказать, чтобы заполнить тишину между ними.       Она не кажется неловкой, неуютной, нет. Это самая комфортная тишина, которая только была в его жизни. Он... он хочет убедиться, что она реальна, что они и их любовь правдива. Что это не его очередной бредовый сон, который он ненавидит всей душой. Ведь после него никогда не хотелось просыпаться.       — Я доверяю тебе.       Они, безусловно, оба чисты. Чонгук — спортсмен, он проверяется перед каждыми соревнованиями, а Пак ходит вместе с ним за компанию. Но, конечно, в следующий раз им явно не стоит пренебрегать защитой.       Чимин кивает, когда внезапно раздается звон телефона. Он тяжело вздыхает и тянется к тумбочке рядом, выключая будильник, который должен был его оповестить о возвращении мамы с работы. Откидывает гаджет обратно и, уже собираясь лечь на место, вдруг замечает что-то знакомое. Он опускает взгляд вниз, на открытый ящик, и замирает.       — Что за, — не понимает он, хватая вещицу и приближая к лицу.       Разглядывает ее, словно видит впервые.       — Ой, — выдыхает Чон, сразу опознав браслет, который ему когда-то подарил друг.       — Они все тут..., — не веря тянет Пак, доставая семь украшений, которые сделал сам еще в детстве.       — Не мог ведь я их выкинуть, — отвечает Чонгук, опираясь на согнутые локти и ожидая реакции парня.       Чимин поражен. Кажется, в самое сердце. Он был уверен, что все браслеты давно утеряны. Что они не имели особого значения для Чона, ведь он их почти не носил. Хранил дома, а потом они необъяснимым образом исчезали. Чимин всегда задавался вопросом, как он их терял, если они лежали в шкафу и почти не видели белый свет.       — Зачем ты врал? — задает лишь один вопрос, оборачиваясь и глядя в виноватые глаза напротив.       Чонгук не спешит объясняться, поджимая губы. Он вздыхает, аккуратно придвигаясь ближе и накрывая его ладони своими. Падает лбом на чужое плечо, дыша прямо в обласканную им же кожу, и щекочет ее трепещущими ресницами.       Пак тает. Обнимает его за спину, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке, и поглаживает их.       — Они мне очень нравились, — шепчет Чон. — Я хотел, чтобы ты делал их чаще. Но для меня. Мне было приятно осознавать, что ты делаешь это для меня. Тратишь свое время, сидишь за столом и с надутыми губами переплетаешь резинки, нитки, украшения. Ты выглядел так увлеченно, это было мило и… волновало мою душу.       Чимин чувствует, как между ребер разливается тепло, как низ живота ласкают крылья неугомонных бабочек. Он прикрывает веки, вслушиваясь в низкий голос. Всегда любил его слушать.       — Но ребята во дворе говорили, что если я ношу браслеты, которые сделал мне другой парень, то это значит, что мы не друзья, а любовники, — продолжает Чон. — Это меня пугало, поэтому я не носил их. Но очень хотел. Хорошо, что ты напомнил — теперь буду.       Чимин не медлит, хватая Чонгука за голову и поднимая ее, чтобы несдержанно впиться в его губы. Тихое хихиканье утопает в новом, сладком, но точно не последнем поцелуе. Они падают на кровать, а комната заполняется их влюбленным и, наверное, самым счастливым смехом, что когда-либо слышали эти стены.       Стоило рискнуть и потерять что-то особенное, чтобы обрести что-то более трепетное и драгоценное.       — Я придумал, какую хочу набить татуировку.       В честь их переписанной дружбы.