rewrite friendship

      — Точно ничего не забыли внутри? Я закрываю.       Парни отрицательно мычат в ответ на слова тренера, поправляя свои сумки и сильнее укутываясь в теплые куртки. Осень становится все холоднее. Ребята, собравшись во дворе, выглядят вялыми и сонными. Кто-то протяжно зевает, открывая цепочку зевков, кто-то едва держится на ногах, прикрыв глаза, Джеф и Райан пытаются согреть друг друга, стоя в объятиях, Чонгук опирается плечом о дверь автобуса, ожидая, когда водитель позволит им уже пройти в салон.       Он устало вздыхает, поднимая взгляд на утреннее небо, и поджимает губы, стараясь ни о чем не думать.       Этой ночью он никак не мог уснуть. Множество неприятных мыслей давили на него, не давая расслабиться, не разрешая ни на миг сомкнуть веки, не позволяя забыть о произошедшем. Он бы хотел, чтобы его там не было. Даже думал, что не стоило соглашаться на эту поездку. Было бы легче.       Вчера, сбежав дальше от своей временной комнаты, Чонгук, перед тем как устроиться на диване внизу, решил прогуляться по лесу. Хотел освежиться, проветрить тяжелую голову. Не помогло. Вдыхая аромат диких растений, мокрой древесины и пожелтевшей листвы, Чон не мог перестать представлять, что в тот момент происходило с Чимином в их спальне. Он продолжал целоваться с Тэхеном или они зашли дальше? Он заметил его отсутствие или даже не обратил внимания, сосредоточившись на другом? Он лег спать без него в пустой кровати или его одиночество скрасил кое-кто другой?       Чонгук не хотел эти видения под закрытыми веками. Но подобные размышления сами посещали его, вовсе не заботясь о его желаниях, о его состоянии, о его чувствах.       Сейчас он ощущает себя таким разбитым, опустошенным. Он не видел друга со вчерашнего вечера. Они не пересекались сегодня. Что кажется абсурдным, ведь они всегда были вместе, едва ли не под ручку друг с другом ходили с десяти лет. Это непривычно — быть порознь. И Чону кажется, словно его ломает. Уже, прямо в это мгновение, будто он не принимал любимый наркотик по меньшей мере неделю. Это странно. Признаваться себе в том, что ты зависим. Поэтому он этого не делает, отгоняя непозволительные думы как можно дальше. Ни к чему они ему.       Чонгук опускает голову, пробегая глазами по лицам вокруг. Ребята покорно ждут, о чем-то тихо переговариваясь, ведь говорить громче ранним утром не хочется никому. Хриплые голоса сливаются в единый фоновый гул, который слегка успокаивает, дарит душевное тепло. Парни, словно чувствуя его настроение, не подходят, не тревожат его. И Чон им за это благодарен. Вряд ли он сумеет сейчас поддержать разговор. Он и себя-то поддержать не в силах.       Кусая нижнюю губу, Чонгук вмиг останавливается, заметив белоснежную макушку вдали от всех. Пак стоит один, обняв себя руками и опустив подбородок. Почему-то сердце Чона начинает ускорять свой ритм, а дыхание чуть-чуть сбивается, заставляя легкие работать усерднее. Чимин выглядит таким родным, ковыряя носком ботинка землю и наблюдая за тем, как обувь пачкается в грязи. Он всегда так делает, когда хочет себя отвлечь, занять чем-то, чтобы много не думать, чтобы не чувствовать себя неловко, некомфортно.       Что-то в груди сжимается, а ноги вдруг напрягаются, будто готовые сделать шаг вперед, чтобы Чонгук пошел. Направился к нему, туда, где он и должен быть. Почему Чимин не идет к нему? Чону казалось, что проблема только в нем, что друг ничего не заметил и спокойно будет общаться с ним и дальше. Но он не искал его с самого утра. Это вроде настораживает, а вроде и обижает.       Чонгук не успевает подумать об этом, определиться с ответом, потому что Пак пропадает из его поля зрения, когда перед ним встает Тэхен, приблизившись к одинокому парню. Чон неосознанно хмурит брови, сильно сжимая челюсть, которая неприятно хрустит. Странное щекочущее чувство внутри него заставляет отвести взгляд, цокнуть языком.       Почему Ким вдруг стал его раздражать?       Чимин замечает Тэхена не сразу. Он тонет в своих мыслях, боясь поднять голову и наткнуться на любимые глаза, увидеть в них холод и разочарование. Он знает Чонгука. Знает, как тому важно доверие, как ему важно делиться абсолютно всем, что происходит в его жизни, а в ответ получать то же самое от Пака. И, раскрыв свой давний секрет, Чимин сам навлек на себя его обиду. Он понимал, что этим все и закончится.       Зачем он это сделал? Ссориться не хотелось ни в коем случае. Они с Чонгуком никогда серьезно не конфликтовали. Их дружба была полна гармонии, веселья, спокойствия и умиротворения. И он не может ответить на вопрос, для чего он так поступил. Он не знает.       Возможно, он просто устал. Тайны давили на него, отпускали ниже на дно с каждым днем, утяжеляли его сердце своим весом. Ему было больно, когда Чонгук отдавал ему всего себя, не скрывая ни секунды своей жизни, когда ему самому приходилось врать, чтобы не лишиться того, что имеет. Эгоистично ли это? Несомненно. Чон имел полное право знать о нем все до единого. Но Чимин ему этого не позволял. Это было неправильно. И эта неправильность убивала его все эти годы. Временами хотелось избавиться от нее, облегчить свою душу. Но он молчал. Не разрешал себе подобной вольности, даже если ломало нещадно. А тут вдруг разрешил, отпустил, рассказал. Повернулся случай или он больше не мог терпеть? Он понятия не имеет.       Быть может, крупица его сознания все еще надеялась на хороший исход. Что этот выпитый бокал приведет их к откровенному разговору, в котором все недомолвки будут наконец-то разрешены. И Чонгук не отвернется от него, не отвергнет, поймет. И, в самых глупых и наивных мечтах, — ответит взаимностью. Верить в это было так наивно, так по-детски. Но он верил. Иногда, ни в коем случае не так часто, как хотелось бы. Иначе вряд ли смог бы молчать до сих пор.       Он не представляет, что будет дальше. Чон ведь спросит, он всегда спрашивает. Он не позволяет им игнорировать свои обиды, недовольства. Он первым замечает проблему, первым спешит ее разрешить, поговорив по душам и обсудив все претензии. Так и будет в этот раз, Чимин уверен. Но что ему сказать? Признаться во всем, о чем умалчивал, или лишь ту часть, что не связана с его любовью к другу? Но кажется, будто все, что происходит и происходило с ним, связано с Чоном и чувствами к нему. Чимин ими живет уже столько лет, что даже не помнит начала. Кажется, его любовь всегда сопровождала их отношения. И ее слишком много в его жизни. Так как ему снова скрыть это, когда придется поделиться тем, что натворил?       От раздумий его отвлекает знакомый голос, зовущий его, видимо, не первый раз.       — Эй, о чем грустишь?       Чимин обращает внимание на Тэхена, пытаясь улыбнуться его присутствию, но выходит, очевидно, не очень.       — Ты чего-то хотел? — еле слышно выдыхает Пак, глядя в виноватые глаза парня. Он догадывается, чего тот хочет.       — Извиниться, — подтверждает его предположение Ким, поджимая губы. — Не знаю, о чем я думал. Ты ведь уже попросил перестать, а вчера я так накинулся… мне очень жаль, я поступил по-скотски.       Блондин кивает, тяжело вздыхая и на мгновение прикрывая веки. Тэхен был сильно пьян, он понимает это. Да и ничего такого он не сделал. Чимин не то чтобы противился его действиям. Хотел образумить, чтобы до футболиста дошло, что он не контролирует себя, что потом будет жалеть. Паку не было противно, больно или обидно, нет. Он даже на секунду представил на месте Кима другого человека и позволил себе забыться в этих фантазиях. Так жалко.       — Ты вовремя отступил, все в порядке, — пытаясь успокоить, уверяет он.       — Нет, Чимин, я такой идиот, — не соглашается Тэхен, отрицательно мотая головой. — Не оправдывай меня, я не имел права к тебе лезть.       — Но я ведь тоже не сразу тебя оттолкнул.       Он действительно сначала не показал своего нежелания. Пару минут он даже наслаждался этими поцелуями, мечтая потеряться в тех ощущениях, но неизменно думая совершенно о другом человеке, о котором думать было противопоказано. Это было ужасно. Он чувствует себя таким грязным за свои мысли. За то, что, отдавая себя, свое тело одному парню, думает вовсе не о нем. Это хуже измены. Даже если они не пара. Но он никогда не мог с этим справиться. И Тэхен его, на удивление, понимал и не осуждал. Это подкупало.       — Да, но… Я последовал за тобой, когда не должен был. Мне правда стыдно, но я не понимал, что делаю. Ты знаешь, что нравишься мне, что я сохну по тебе с первого дня знакомства, поэтому в пьяном состоянии не сумел пойти против этого. Прости, этого больше не повторится. Я понимаю, что твое сердце занято другим человеком и для меня в нем нет места.       Чимин окидывает его печальным взглядом, опуская подбородок, чтобы убежать от чужих глаз. Каждый раз, когда Тэхен говорит о своих чувствах, он ощущает вину за свой отказ, словно может повлиять на себя, на них. Он бы, наверное, ни за что бы не согласился на те отношения, что их связывали, если бы узнал о влюбленности парня до своего ответа.       Это произошло около года назад. Ким всегда контактировал с ним теснее, чем остальные футболисты, часто делал комплименты и любил его смешить, пока Чимин ждал Чона. Паку с годами становилось все комфортнее и комфортнее в его компании. Он не стал другом, нет. Но он стал тем самым знакомым, от которого не хочется сбегать, с которым появляется желание поговорить, узнать его мнение, пообщаться с ним, не забывать его и иногда обращаться к нему. Чимина все устраивало. До тех пор, пока они в один день не оказались наедине, запертые по ошибке в раздевалке на важных соревнованиях.       Тэхен тогда испереживался, потому что не попал на игру. Он был разочарован в себе, считал, что подвел команду. Чимин пытался его поддержать, хоть никогда и не умел, да и получалось с трудом. И они разговорились. Он уже не помнит, как они пришли к теме постели, как Ким жаловался, что не может по примеру товарищей бегать из койки в койку, как он внезапно предложил стать секс-партнерами, заставив потерять дар речи. Пак был удивлен. Он не знал, что ответить, как реагировать. Был так изумлен подобным, что, кажется, около пяти минут молча пялился на него, из-за чего Тэхен даже начал судорожно извиняться. После того, как их нашли, они сделали вид, что ничего не произошло. Словно не было того неловкого предложения. Общались как прежде. Однако, как и в любом случае, было одно единственное «но».       Чимин не мог перестать думать об этом. Столько вопросов крутилось в его голове те недели, пока он старательно скрывал свои сомнения, не возвращаясь к тому волнующему дню. Почему Тэхен выбрал именно его? Зачем он это сказал? Действительно ли он того хотел? Думал ли об этом ранее или пришел неожиданно, в тот же час, что они сидели в раздевалке? Он много размышлял. Знал, что вряд ли ему понравится секс без чувств. Но в тот же время знал, что у него никогда и не будет секса с чувствами. Потому что он уверен, что никогда не полюбит кого-то, кто не Чонгук. Он любил и будет любить Чонгука. А с ним у него ни за что бы ничего не вышло.       Чимин не испытывал страха умереть девственником, нет. Его это не пугало, не волновало нисколько. Он не был никогда озабоченным, его подобное не трогало. Ему хотелось… познать? Он понимал, что никогда не дождется любви своей мечты. Но также он понимал, что никогда не сможет построить отношения с кем-то другим. И в тот момент секс без обязательств заиграл новыми красками. Захотелось попробовать. Вкусить, изучить то новое ощущение, которым нередко с ним делился Чон, рассказывая о себе со своими пассиями. Понять друга, его чувства.       Он знал, что так, как желал он, не будет. И решил, что надо двигаться дальше. Что он не может всегда быть один, хотя эта идея привлекала его все сильнее. Думалось, что лучше смерть в одиночестве, чем рядом с кем-то другим, кто не Чонгук. Но стоило попробовать. И он позволил себе. Решил начать с чего-то простого, в чем нет души, нет ничего эмоционального, чувственного. И наконец-то узнать, сможет ли он отпустить свою любовь или страдать ему предначертано до конца своих лет.       Так он и согласился. Год назад. Ему было семнадцать, когда он потерял девственность с Ким Тэхеном. И с одним единственным условием — никаких поцелуев в губы. Потому что губы на губах — это чувства. А их не было и быть не могло.       Это стало его попыткой потеряться, забыть обо всем, предаться физическому удовольствию, чтобы спастись. Это помогало, действительно становилось легче на душе, лучше. Но лишь на время. Спустя несколько дней все начиналось по новой. И в какой-то момент Чимин понял, что так не может продолжаться вечность. Тем более после того, как он узнал о влюбленности.       — Все в порядке, Тэ, правда, — мягко отвечает он, возвращая внимание парню. — Я понимаю тебя и не осуждаю.       — Между нами все по-прежнему? Друзья?       Пак кивает, позволяя себе легкую, но откровенно натянутую улыбку.       — Извини, что не могу сделать тебя счастливым, — добавляет он, поджимая губы.       — Эй, тебе не за что просить прощения у меня, — не соглашается Ким. — Ты обязательно сделаешь счастливым того, кто этого достоин.       Чимин неосознанно бросает взгляд за спину футболиста, цепляясь за знакомую фигуру, опирающуюся об автобус. Если бы он мог. Если бы он только мог это сделать, то все было бы по-другому. Чонгук бы не стоял там, в одиночестве, а Чимин бы не боялся к нему подойти. Так глупо, просто до безумия нелепо. Никогда бы он не подумал, что наступит время, когда он будет страшиться оказаться рядом с этим человеком. Никогда бы не поверил, что они будут так игнорировать друг друга, делая вид, что все в порядке, все как обычно. Что Чонгук будет печально наблюдать за товарищами, не рискуя смотреть в сторону лучшего друга, а Пак исподтишка будет наблюдать за ним, мечтая обернуть время вспять и не совершать тех ошибок, что привели их к этому.       Чимин вздыхает.       Они с Тэхеном больше ни о чем не говорят. Тишина между ними не кажется напряженной, наполненной виной. Она спокойная, необходимая. Голоса остальных ребят звучат почти приглушенно, далеко не здесь. Они обволакивают их мысли тонким облаком шума, лишь на миг отвлекая и расслабляя.       Вскоре водитель открывает двери и разрешает школьникам наконец-то занять свои места. Тренер пересчитывает их, пока парни по одному проходят в салон, и вновь уточняет, не забыли ли они чего. Чимин поднимается последним, останавливаясь у крайних кресел. Свободно одно рядом с Тэхеном и одно с Чонгуком. Он колеблется, бегая глазами от одного футболиста к другому. До тех пор, пока брюнет не встает, кивая на место рядом с окном. Знает, что Чимин любит ездить у окна. И сомнений больше не остается.       Они не разговаривают. Не смотрят друг на друга. Чонгук, словно специально, моментально закрывает глаза, откидываясь на спинку и складывая руки на груди. Пак хмыкает. Он знает, что Чон никогда не может уснуть в такой позе. Но никак не комментирует, отворачиваясь от него и надевая наушники, чтобы поскорее потеряться, забыться и не помнить о том, что происходит с ними.       Это самая ужасная поездка в его жизни. Несмотря на то, как сильно он любит долгие дороги. За все четыре часа они так и не взглянули друг на друга. Это катастрофа.

➳༻★༺➳

      Длинный указательный палец задерживается на небольшой пружинистой кнопке чуть дольше положенного, разгоняя по лестничной клетке до тошноты противный звон, остро режущий чувствительный слух. Парень вздыхает, опуская руку, и терпеливо смотрит на дверь перед собой, ожидая.       Мысли его далеко не здесь. Они во вчерашнем одиноком вечере, который казался огромной уродливой кляксой на белоснежном полотне его жизни. Когда он в последний раз так проводил вечера? Проводил ли подобным образом вообще? Наверное, еще ни разу.       Они приехали после обеда. Весь путь провели в гнетущем молчании, мотивов которого не понимал ни один из них. Разошлись у школы, словно это было самым легким поступком за все эти годы. Словно делали так часто, постоянно. Словно не они никогда раньше не расставались у высоких металлических ворот, ведь проводить свободное время в комнатах друг друга стало привычным, родным, правильным. А то, что произошло вчера, нельзя назвать правильным.       Никакого созвона, никаких сообщений, никаких долгих переписок по ночам. Никакого мема рано утром перед сборами на уроки. Чонгук сегодня прогулял. И он знает, что и Чимин тоже. Потому что первым осмелился написать, предупредив, что не придет. И ответ не заставил себя ждать — Пак моментально написал лаконичное «я тоже». Без смайликов, без стикеров, без видео и фото со своим заспанным лицом. Два простых слова. Никаких объяснений, ничего более.       Чон усмехается, кивая себе. Он ведь знает Чимина. Знает его характер, привычки, недостатки. Знает, что ему сложно первому идти на примирение, сложно чем-то делиться, сложно просить прощения и начинать разговор об обидах. Знает, что все это должен сделать он. Иначе Пак может игнорировать его неделями. Как бы грустно ни становилось от этого факта, но Чонгук давно принял это. Чимин все еще его друг, как бы тяжело ему ни было.       Спасало лишь то, что они почти никогда не ссорились. Им трудно злиться друг на друга, когда они оба давно изучили все о себе и своей дружбе, понимая, где и почему они ошиблись. Понимая, что никто из них не виноват. Желая лишь поскорее помириться и пообещать больше так не ругаться, ведь друг без друга сложно, больно, невозможно.       И теперь, когда они впервые за последние годы оплошали, Чон понятия не имеет, с чего начать. Что его не устроило, о чем ему надо поговорить с Паком? Что тот врал о себе, о своих отношениях, о своей ориентации? Что не доверял Чонгуку, что умалчивал о важных событиях в своей жизни, когда сам Чон и секунды своей не оставлял в секрете? Он, черт возьми, делился даже тем, как удачно или неудачно сходил в туалет. А это так незначительно, такая мелочь! А Чимин… он таил то, о чем Чонгук, на правах лучшего друга, должен был быть осведомлен. Должен был давать советы, выслушивать тревоги и страхи, шутить и веселить парня, пока тот рассказывал о своем опыте. Это так несправедливо.       Но только ли это волнует его?       Тэхен.       Почему именно Ким Тэхен? Как долго они встречаются? Это с ним Чимин спал или они только недавно начали отношения? О нем Пак фантазировал, в него влюблен? Чонгук кусает нижнюю губу, морща нос. Ему не нравится. Тэхен Чимину не подходит. Но он не совсем понимает, чем именно, почему его не устраивает эта пара. Возможно, потому что они оба ему недоговаривали о себе и своих чувствах. Оба хранили секреты, прячась от него. Почему он не замечал их раньше? Не видел их взглядов друг на друга, не слышал нежных голосов, мягких прикосновений?       Он, наверное, никогда бы не догадался, что они вместе. Они скрывались очень хорошо. И это злит сильнее. Быть в неведении просто отвратительно. Особенно, когда два твоих друга, один из которых — самый близкий человек на этой земле, — крутят роман за твоей спиной.       Чонгук не понимает одного. Почему? Почему они не говорили ему, чего они боялись? Чего боялся Чимин? Что Чон осудит, не поймет? Это абсурд. Пак знает о его толерантности. Тогда в чем дело, в чем проблема?       Это ломает ему голову с той проклятой ночи. Для него Чимин больше, чем друг, чем одноклассник, чем кто-либо другой. Чимин — его семья, родной человек, самый значимый для него. Никто не знает о Чонгуке столько, сколько известно Паку. Ни родители, ни его девушки, ни кто-то еще. И Чон был уверен, что Чимин так же думает о нем, видит в них связь, доверяет и ценит. Но, как оказалось, все совсем не так.       Чонгука пугает количество тех лет, что они провели бок о бок, которые, черт возьми, теперь не играют никакой роли. Что толку от их совместного взросления, если Чон так и не сумел приблизиться к Чимину, к его душе, к его сердцу? Он считал, что они давно перешли тот уровень. Знал еще в детстве, что Пак закрытый, тихий человек, который никому о себе не рассказывает. Но ему чудилось, что он справился с этим, смог стать ему лучшим другом, его семьей.       Разочаровываться больно. В груди неприятно тянет, скользкое чувство обиды обволакивает его ребра, давит на легкие, затрудняет дыхание. Хочется уснуть, прямо сейчас провалиться в сон. И, проснувшись, вернуть все, что кажется потерянным. Чтобы все стало как прежде. Чтобы они были в порядке.       Из мыслей его выводит скрип двери и знакомый высокий голос.       — Чонгук?       Чон опускает взгляд на лицо девушки, когда та пропускает его в квартиру, запирая за ним. Он скидывает обувь, снимает верхнюю одежду и проходит в гостиную, все еще держа в руках подарок. Энн следует за ним, останавливаясь напротив и складывая руки на груди.       — Давно приехали? — спрашивает она, стараясь не смотреть ниже глаз парня.       — Вчера вечером, — отвечает брюнет. — Это тебе, — протягивая большой букет красных роз, добавляет он, изо всех сил пытаясь искренне улыбнуться.       Девушка, на удивление, не радуется цветам так, как раньше. Небрежно отбирает их, хмурясь и поджимая губы.       — Хотел извиниться за тот день, — продолжает Чонгук, делая шаг к однокласснице, чтобы встать ближе и коснуться ее оголенного локтя. — Прости, я действительно был уставшим. Обещаю, что больше этого не повторится.       Он ласково проводит пальцами по бархатной коже, приподнимая уголки губ и разглядывая явно чем-то недовольное лицо. Обнимает второй рукой за талию, притягивая Энн к себе, и целует в макушку, прикрыв ноздри, когда улавливает сильный аромат ванильного шампуня.       — Ты всегда так говоришь, — отмечает девушка, укладывая свободную ладонь на грудь старшего и утыкаясь лицом в его ключицы.       — За это тоже прости. Правда, буду стараться.       Энн молчит. Повисает тишина, почти расслабляющая, почти привычная. Чон поглаживает чужую поясницу сквозь легкую ткань майки, спускаясь поцелуями ниже и оставляя легкий след на холодном лбу.       — Я скучала, — вырывается неосознанно из приоткрытого рта.       Чонгук хмыкает, кивая. Не отвечает. Никогда не отвечал. И это вновь заставляет тонкие ровные брови сдвинуться на переносице, выдавая очевидные сомнения. Она ведь уже решила, уже готова была наконец-то сделать то, о чем думала последние недели. Но, стоило получить немного нежности, тут же растеклась? Она жалкая. И ее это расстраивает до жути. Ей нужно еще. Еще хоть что-нибудь, чтобы взять себя в руки, перестать подставляться под родные ладони, прекратить это все.       — Ты обедал? Я приготовила курицу с рисом, как ты любишь, — шепчет она, мгновенно слыша знакомое урчание живота. Хихикает и улыбается, придвигаясь и мягко касаясь любимых губ.       Они так стоят еще пару минут, успокаиваясь в объятиях друг друга. Отстраняются, когда перестает хватать воздуха. Чонгук спешит в ванную, чтобы помыть руки, а девушка накладывает им обоим большие порции, о чем-то щебеча, когда брюнет возвращается и усаживается за стол.       Обедают, как и всегда, под эмоциональные разговоры Энн. Она расспрашивает о поездке, о приближающемся отборочном туре по футболу, об экзаменах и прочем. Рассказывает о проведенных без Чона днях, делится историями прогулок и много шутит. Он слушает. Правда старается слушать, лишь иногда пропадая в своих мыслях. Обоих все устраивает.       Когда они почти заканчивают с едой, Чонгук поднимается со своего места, чтобы открыть окно на проветривание. Он еще с самого начала хотел это сделать, но отвлекся. Вдыхает чистый воздух, двигая плечами, чтобы размять затекшие мышцы. За спиной вдруг раздается тяжелый вздох.       — Закрой, пожалуйста.       Чон оборачивается, не понимая, что не так.       — А?       Энн обнимает себя руками, сжимая челюсть и повторяя:       — Закрой окно, пожалуйста.       — Но ведь я только открыл? — сводит брови вместе Чонгук. — Душно же.       — Чонгук, я мерзну, — тихо проговаривает она.       — Но дома тепло? Отопление работает, Энн, как тебе может быть холодно?       И это случается. То самое «еще», после которого она обещала взять себя в руки. Ранее комфортная, умиротворяющая атмосфера вмиг накаляется.       — Черт возьми, Чон! — восклицает девушка. — Я же говорила, сотни раз говорила, что с детства имею проблемы с иммунитетом и мерзну, как сука, при любой прохладе! Повторяла тебе это так часто, что на языке мозоль уже появилась!       Чонгук не может скрыть удивления. Приоткрывает рот, не зная, что сказать. Она правда рассказывала ему об этом? Но он не помнит. Она ведь ни разу не просила его закрыть окна раньше, хотя он всегда их открывал, как только оказывался в ее квартире. Или… или поэтому она так часто в его присутствие носила теплые толстовки и шерстяные носки?       — Извини, я забыл? — то ли спрашивает, то ли утверждает он.       Энн громко цокает, смыкая на миг веки, и делает глубокий вдох.       — Конечно, Чонгук, конечно, — кивает она, возвращая взгляд парню. — Забыл, не помнил, не знал. Как обычно. Что ты вообще помнишь?       Чон хмурится, понимая, что опять оплошал, опять сделал что-то не так. Они снова ссорятся. Пока пышный ароматный букет покоится в вазе на подоконнике, стыдливо напоминая им о том, что они только-только помирились.       — О чем ты? Я все помню, просто об этом не подумал, упустил, так бывает. Прости.       Лицо девушки, кажется, краснеет. Она очень недовольна. Никогда прежде она не была так зла на него, так разочарована им. Чонгук чувствует, что все гораздо сложнее, чем раньше. Что одними цветами он не отделается. Что он крупно ошибся.       — Помнишь? — горько усмехается Энн. — Чонгук, ты даришь мне розы!       — Ты говорила, что любишь цветы. В самом начале наших отношений просила дарить их чаще, — недоумевает брюнет, выгибая бровь.       Чон помнит об этом. Он часто посещал цветочный магазинчик рядом с домом, потому что девушка действительно очень радовалась этим букетам. Улыбалась. Это было положительным сигналом для него. Так почему теперь она его обвиняет в этом?       — Чонгук, — утомленно выдыхает она. — У меня аллергия на розы.       Повисает тишина. Тиканье настенных часов звучит оглушительно громко в их разбитом молчании.       Чонгук кусает нижнюю губу, понимая, что облажался. Сильно облажался. Такое вряд ли можно простить, забыть. Но почему он не знал об этом? Почему не помнил? Он ведь… он ведь всегда дарил ей только розы. Ох, черт.       — И об этом я тоже говорила, — добавляет Энн. — Первые разы настойчиво просила перестать их дарить, но ты лишь просил прощение, обещая в следующий раз купить мои любимые цветы. Но вновь покупал розы. Спустя пару месяцев я смирилась.       Чону нечего сказать. Он не может найти себе оправдание, правда. Это действительно ужасно, ужасно некрасиво и грубо. Но он не может поверить, что настолько плох в запоминании деталей. Как за столько раз он не смог отложить в голове, что у его девушки аллергия на розы?       — Я пила таблетки все это время, чтобы вытерпеть и не выбрасывать их. Ты этого никогда не замечал и не задавался вопросом, почему. Даже сейчас, когда я перед тобой выпила несколько капсул. Я не переставала надеяться, что когда-нибудь до тебя дойдет. Но этого так и не произошло. Чонгук, это… — она замолкает, вздыхая. — это обижает. Будто тебе нет до меня никакого дела.       — Это не так, — сразу же отрицательно машет головой парень, делая шаг навстречу.       — Не так? — переспрашивает с издевкой в голосе Энн. — Ты уверен?       — Конечно. Иначе бы я не встречался с тобой.       Девушка напряженно молчит, пристально глядя в глаза напротив. Давно уже наворачиваются слезы, но она держится. Ей все еще холодно. Она слегка трясется, пальцы подрагивают, но нет никаких сил подойти и закрыть то чертово окно.       — Ты всегда открываешь окна, — говорит она спустя долгие секунды тишины. — Потому что привык к прохладе. Из-за Чимина, который терпеть не может духоту.       Чонгук вздрагивает из-за упоминания своего друга. Так непривычно слышать его из уст Энн. Эти двое никогда друг о друге не говорили, никогда не пересекались, почти не виделись и не общались. Словно две параллельные вселенные, которым никогда не суждено пересечься. Но вдруг это происходит. Что-то в его механизме жизни, кажется, выходит из строя.       — А я мерзну, Чонгук. Легко могу простудиться, заработать цистит и умирать от болей в животе. И я десятки раз просила тебя перестать, но ты ни единого не услышал.       — Я понял, Энн. Прости, правда, я сожалею…       — Нет, послушай! — прерывает его девушка. — Ты спрашиваешь… ты вечно спрашиваешь, что не так, в чем твоя ошибка, почему я постоянно недовольна. Так послушай же, пойми!       Чон прикрывает рот, кивая. В груди селится непонятная тяжесть, голова начинает раскалываться. Это становится похожим на то, что бывало с ним раньше. И он знает исход. Снова.       — Я как-то поинтересовалась у тебя, какого цвета глаза тебе нравятся, — смыкая веки, продолжает Энн. — По переписке. Ты ответил мне, что без ума от карих глаз. От моих карих глаз, которые мило сужаются при улыбке.       Чонгук вспоминает тот вечер. Да, такое действительно было. Он хотел сделать ей приятное, вспоминая красивые медовые радужки, которые действительно нравятся ему. Он часами готов смотреть в них.       — Чонгук, — почти шепчет девушка, теперь размыкая веки. — У меня голубые глаза.       Воздух вдруг кажется спертым, когда Чон смотрит и видит перед собой два насыщенно-небесных глаза. Он нервно поджимает губы, бегая взглядом по лицу одноклассницы, и не понимает, как. Он не мог ведь так ошибиться? Это просто ужасно, немыслимо. Он полный идиот.       Он был уверен, что у Энн карие глаза. В конце концов, он ведь действительно представлял их во снах, подолгу рассматривал их, влюбляясь в каждую шероховатую очерченность. Чонгук не мог настолько облажаться. Чьи это были глаза, если не Энн?       — Ты обещал мне дарить мои любимые цветы, — не останавливается девушка. — Какие у меня любимые цветы, Чонгук?       Чон молчит. Сглатывает вязкую слюну, судорожно вспоминая все, что она говорила за полтора года их отношений.       — Я не знаю, — честно отвечает. — Почему я должен это знать? Разве ты говорила? — искренне не понимает он.       — Я тебе говорила. Почему ты не помнишь?       — Это такая мелочь, зачем уделять этому такое значение? Как я должен был запомнить твои любимые цветы? Я своих-то не знаю.       Энн поднимает голову, на миг устремляя взгляд к потолку. Боится расплакаться. Боится упасть ниже перед ним, боится стать вовсе пылью под его ногами. Она должна взять себя в руки, справиться. Иначе никак.       — Какие любимые цветы у Чимина?       Чонгук снова вздрагивает. Что, черт возьми, она делает?       — Причем тут он?       — Просто ответь, — вынуждает она.       — Гортензии.       Девушка кивает. Опускает подбородок, крепче обнимая себя, и дышит глубже. Этого она и ожидала.       Чонгук в смятении. В нем бурлят странные чувства, ему вдруг становится неуютно, кончики пальцев трогает легкий холод, заставляя сжать руки в кулаки.       — Неужели ты не замечаешь ничего? — на грани слез шепчет Энн.       — Что я должен заметить?       — Чонгук! — восклицает она. — Мне иногда кажется, что не я твоя девушка, а этот твой Чимин!       Чон озадаченно распахивает губы, часто моргая, чтобы убедиться, что ему не кажется. Ему не послышалось? Что она имеет в виду? Как Чимин вообще связан с ними?       — Ты придумываешь.       — Я придумываю?! — истерически вскрикивает девушка. Плотину ее чувств окончательно прорывает. — Когда мы вдвоем, ты общаешься с ним по телефону, не обращая на меня никакого внимания! Когда я прошу тебя рассказать о том, как прошел твой день, ты рассказываешь о нем! Когда мы смотрим вместе фильм, ты отходишь на кухню, чтобы поговорить с ним по первому же звонку! Когда я спрашиваю тебя о твоем идеальном типе девушки, ожидая услышать описание себя, ты описываешь Чимина. Ты ненавидишь все то, что ненавидит он, и любишь то же, что и он! Ты знаешь его любимые цветы, любимую группу, абсолютно все, на что у него аллергия! А про меня и эти проклятые розы не помнишь! Про мое здоровье забываешь! — она кричит, уже не разбирая собственных слов. — Чтобы помириться со мной, ты даришь мне украшения: браслеты, цепочки, кольца. И все серебряные. А я ненавижу серебро, говорила об этом столько раз! Оно мне не идет, мне нравится только золото! Но ведь Чимин любит серебро, конечно, какое совпадение.       Чонгук от каждого предложения покрывается мурашками, пятясь к окну позади. Он удивлен. Он не ожидал такого потока, не думал, что все так. Претензии кажутся ему странными и неоправданными. Без повода. Но Энн почти плачет, продолжая возмущаться.       — Ты сбегаешь с наших свиданий, стоит Чимину написать тебе лишь строчку. Ты знакомишь его со своими товарищами, водишь на все мероприятия и разрешаешь ходить на тренировки. Ты едва ли не живешь с ним, день и ночь проводишь рядом. Он знаком с твоими родителями, когда как обо мне ты им даже не рассказывал! Во время наших совместных прогулок ты обязательно покупаешь что-нибудь и ему. Ты все о нем знаешь, заботишься так, как никогда не заботился обо мне. Да даже когда мы трахаемся, черт возьми, ты отвлекаешься, если он пишет или звонит, чтобы ответить, чтобы не заставлять его ждать и пары минут!       Чон вдруг чувствует холод. Распахнутое окно пропускает в гостиную сильный осенний ветер, который медленно пробегается по всем оголенным участкам кожи, оставляя на теле тонкую морозную дорожку. Он ежится, поджимая губы и хмурясь. Голова неприятно гудит, а сердце в груди бьет по ребрам непривычно сильно, грозясь сломать ему кости, прорвавшись наружу. Мысли так хаотично разлетаются, что приносит почти осязаемую боль, не давая ухватиться ни за одно разумное объяснение происходящему. Он ощущает себя обманутым. Обманутым самим собой, но не может понять, в чем дело.       Неужели со стороны все действительно выглядит так, как описывает Энн? Но ведь это даже звучит нелепо. Чимин — друг. Самый близкий и родной человек, но друг.       — Он всегда получал сто процентов твоего внимания, о котором я так отчаянно мечтала, — всхлипывает девушка. — Ты носишь его подарки с таким трепетом, с каким никогда не относился ко мне. Чонгук, где все мои подарки, которые ты получал? Ты хоть знаешь? — спрашивает с кривой улыбкой, ожидаемо получая в ответ излюбленное за этот вечер молчание. — А я знаю. Они все здесь, в моей квартире, раскиданы по разным углам. Знаешь почему? — снова делает паузу. — Потому что ты никогда не забирал их, никогда не считал их чем-то важным. Ты даже не вспомнишь, что именно я тебе дарила за это время. А все, что получаешь от Чимина, хранишь с любовью, ценишь. И, самое главное, держишь в своем сердце, в котором никогда не было места для меня.       Она переводит дыхание, судорожно облизывая губы и часто моргая, чтобы согнать пелену слез. Чонгук чувствует себя странно, подавленно и разбито. Голова пухнет от количества раздумий, что так и норовят разорвать его на мелкие частички, прахом рассыпав под стройными ногами Энн. Никогда еще его ссоры с девушками не доходили до такого. Он не знает, что делать, что говорить, как успокоить и уверить в том, что все не так. Он даже сам в этом не уверен. Она говорит так искренне, словно держала все это в себе долгие месяцы. Звучит чересчур убедительно, чтобы он посмел это игнорировать. И он не представляет, как в этом разбираться. Он не хочет этого.       — Помнишь, когда в мой день рождения мы напились и переспали? — продолжает Энн и, заметив, как парень начинает хмуриться, останавливает его: — Не стоит вспоминать дату, только время потянешь. Я знаю, что ты не сможешь, потому что это всего лишь я и мой день рождения, а не Чимин и его очередные сто баллов, — закатывает глаза. Чон поджимает губы, но ничего не говорит, безмолвно слушая. — В ту ночь… я не рассказывала тебе, но в ту ночь ты ни разу не назвал меня по имени. Ты вообще мало, что говорил тогда, не отвечал на мои слова любви и будто был не со мной. Но пару раз, кончая, ты произносил... стонал имя. Н-не мое, Чонгук, — слегка заикается она, сглатывая. — Его имя.       Чонгук замирает.       Что?       Этого не может быть. Он не способен в это поверить, он даже не станет стараться. Нет, это ложь. Ей послышалось, показалось, почудилось на фоне длительной ревности то, чего не было, чего быть и не могло. Он не будет даже думать об этом, ни в коем случае не желает этого. Ему нужно отогнать эти мысли, прервать цепочку воспоминаний, чтобы та ночь перестала мелькать под веками, стремясь доказать ему то, чего он отчаянно боится. Жмурится, кусает губы до капелек крови, упрямо не позволяя ничему переубедить себя. Это неправда, нет.       — Ты всегда считал, что делал все для меня, да? — она чуть тише, но все еще на повышенных тонах задает очевидно риторический вопрос. — Дорогие подарки, рестораны, свидания. Что еще нужно девушке для счастья? — усмехается. — Наверное, ты не подумал о главном. Мне нужен был ты, — выдыхает едва слышно. — Но ты был только у Чимина.       Чонгук не понимает. Смотрит виновато, уязвлено. Он не может уловить связи, не получается у него осознать то, что ему пытается донести Энн.       — Я ссорилась с тобой каждый раз, потому что мне не хватало тебя, — объясняет девушка. — Ты думал, что от меня можно отделаться деньгами. Но я твоя девушка, Чонгук, а не сексуальный партнер. Мне нужно было твое внимание, твоя забота, твоя любовь. Мне нужно было все то, что ты так самозабвенно давал Чимину. Все то, что я, на правах твоей девушки, должна была получать. Но получал он.       Чон отрицательно машет головой, не соглашаясь. Нет, все не так.       — Энн, ты не так поняла, это не то…       — Нет, Чонгук, это ты не понял! — вновь восклицает она. — Хочешь сказать, что я вру? Что ты не все готов сделать ради него? Что ты не ценишь его больше своей жизни? Что ты не уделяешь ему все свое время, забывая обо всем, в том числе и о своей девушке? Чонгук, я клянусь, за эти полтора года он был похож на твою девушку больше, чем я, раз в сто!       — Это смешно, — цокает брюнет, не желая слушать этот бред.       — То есть ты согласишься, если я скажу, что я — твой приоритет, а не он? — язвительно бросает Энн.       Тишина. Они смотрят друг на друга, не смея больше ничего добавить. Оба знают ответ, оба все понимают. И от этого так горько на душе. Чон чувствует, как комната начинает кружиться. Глаза жжет, в груди все мечется и разрывает его на части. Он не может дать ответ. Потому что для них обоих он будет концом.       — А я ведь действительно тебя люблю, Чонгук, — шепотом звучит отчаянное признание. — Я пила те таблетки, чтобы не выкидывать ненавистные розы, потому что они были от тебя. Я даже полюбила их, ведь они были хоть каким-то знаком внимания от тебя, несмотря на то, что мне приходилось задыхаться от их запаха и периодически давиться лекарствами. Я не закрывала эти окна, потому что тебе становилось неуютно в моей квартире, хотя почти каждый раз заболевала, несмотря на то, как тепло одевалась при тебе. Я перестала пользоваться своими любимыми духами, шампунями, гелями и кондиционерами, потому что тебе не нравились их ароматы. Я купила все то же, чем пользуется Чимин, потому что ты расхваливал его вкус. Хотя от запахов дерева и кокоса меня чуть ли не тошнит. Я послушно ждала тебя дома, не напрашиваясь на твои прогулки с друзьями, не жалуясь, что ты не ведешь меня к себе домой, не высказывая недовольств, когда ты мог часами мне не отвечать, а потом ночью приходить и трахать меня без всяких прелюдий, будто я твоя персональная шлюха.       Ее голос тихий, спокойный, словно она уже пережила весь ураган внутри, словно смирилась с концами. Ей просто хочется высказать все, что накопилось. А Чонгуку внезапно становится больно. От ее слов, от ее блестящих глаз, от ее трясущихся пальцев, от опущенных оголенных плеч и дрожащих нежных губ.       — Ты никогда не замечал сходства в своих партнерах? — вновь спрашивает она. — Всегда высокие, почти все азиатки с карими глазами и пухлыми губами, чаще всего крашеные блондинки. А если нет, то ты тонко намекаешь им покраситься, как мне. Я ведь испортила свои волосы, чтобы нравиться тебе. Тебе ничего это не напоминает? Точнее, никого?       Чонгук всегда был плох в намеках. Он не совсем понимает, что имеет в виду Энн. Что у него есть определенный типаж? Но разве это проблема? У всех ведь есть свой типаж во внешности.       — Вижу, что никакого проблеска осознания, — вздыхает. — Я устала, Чонгук. Устала играть роль того, кем я не являюсь, чтобы ты уделил мне хоть крупицу своего внимания. Устала притворяться другим человеком, чтобы ты все равно бегал к нему, не замечая меня. Устала пытаться сохранить наши отношения, которые, кажется, нужны только мне. Потому что меня такую ты не любишь, а что уже говорить про меня настоящую, которую ты перекроил под себя.       — Это не так! — наконец-то восклицает Чонгук. Он чувствует, что приближается то самое. Он не хочет, нет! Не снова, пожалуйста, не опять.       — Не так? — переспрашивает Энн. — Хорошо, Чонгук, если это не так, то скажи мне. Ты хочешь продолжать со мной встречаться? Хочешь исправиться, стать для меня настоящим парнем?       Чон кивает незамедлительно. Конечно да. Он не сомневается в этом ни секунды.       — Да, Энн, хочу. Ты нужна мне.       — Тогда одно условие, — уточняет девушка.       В ее глазах он видит странный блеск, словно она уже давно приняла решение. Словно это все формальности. Словно она знает исход.       — Я или Чимин.       Чонгук ошеломленно замирает.       Что?       Она сейчас серьезно, без шуток, без игры? Он сводит брови на переносице, поджимая губы и напрягая челюсть. Это глупо.       — Не начинай это снова.       Так же, как и все разы до нее. После этих слов они никогда не оказывались спасены. Это контрольная запятая перед точкой. И он не может поверить, что это опять происходит.       — Ты все время со своим Чимином. И больше я не намерена с этим мириться. Тебе придется выбирать, либо он, либо я. Кто тебе важнее, я или Чимин?       Чонгук поражен ее настойчивостью. Молчание затягивается.       Он вспоминает Пака. Его красивое лицо, его милые глаза, его нежные губы, его мягкие руки, его ласковые касания, его заразительный смех и широкую улыбку. Как уютно в его объятиях, как спокойно от его запаха, как комфортно засыпать под его голос. Как он морщит нос, когда недоволен, как накручивает пряди челки на ручку, когда скучает, как зарывается своими пальцами в черные локоны Чона, перебирая их и заплетая. Как гладит по голове, когда Чонгук лежит на его коленях, как заботливо укрывает своей курткой, когда Чон засыпает на его плече, как искреннее всех радуется его победам, улыбаясь так ярко, так солнечно, что никто с ним никогда не сравнится. Как закатывает глаза на привычное прозвище из уст Чонгука, как сам в ответ язвительно бросает тихое «дикарь». Как эмоционально рассказывает о новом альбоме своей любимой группы, как делится своими чувствами при прослушивании их песен, как искренне ждет реакцию Чона, мечтая, чтобы ему понравилось. Как…       — Чонгук.       Брюнет вздыхает, понимая, что слишком глубоко погрузился в свои мысли. Энн заметила. И его отрешенность, и нежную улыбку на губах. Она знает, о чем он думал. О ком.       — Не стоит ставить меня перед таким выбором.       Девушка хмыкает, кивая.       — Потому что ты выберешь его?       — Потому что я выберу его, — подтверждает Чон.       Горькая усмешка сопровождается первой скатившейся по щеке слезой. Это все. Больше нет смысла ничего выяснять, оправдываться, искать причины и объяснения.       Тишина давит на плечи тяжелым грузом вины, желая опустить его на пол, под ноги того, кого он собственными руками раскрошил на крупицы отчаяния и разочарования. Он мерзнет. Они оба.       — Уходи, — дрожащий шепот.       Он не задает вопросов. Больше ни один из них не задает вопросов. Тихие шаги, судорожное дыхание, хлопок входной двери, громкий удар распахнутого окна о раму. И упавшая от ветра дорогая ваза с букетом красных роз, разлетевшихся кровавыми лепестками на белоснежном мраморе холодного пола.       Окно, наконец-то, закрыто. На этот раз навсегда.

➳༻☆༺➳

      Тихий монотонный голос преподавателя эхом отскакивает от белоснежных стен, отдаваясь глухой пульсацией в чувствительных ушах. Неприятный звук трения ручек о листы в тетрадях, частые и чересчур громкие вздохи учеников, щелканье костяшек пальцев и стук длинных ногтей по деревянной поверхности парты. Чимин морщится, прикрывая веки и устало потирая переносицу. Урок длится, кажется, несколько долгих часов, а не какие-то десятки минут. И это лишь сильнее нервирует.       Среда еще никогда ранее не была для него настолько тяжелой. Эта тяжесть давит на него, мешая концентрации внимания на словах учителя. Он пропустил все новые темы, которые проходили сегодня, не мог совладать с собой и со своими тревогами. Придется самому дома разбираться.       Протяжный выдох срывается с его губ, когда мужчина затихает, обращая свой взгляд на него. Чимин виновато поджимает губы, опуская голову в немом извинении. Отворачивается в сторону окна, разглядывая легкие очертания стадиона, потерявшегося в осеннем тумане. Из приоткрытой форточки доносятся едва уловимые свистки тренера, его низкий голос, как он кричит спортсменам явно не самые лестные слова.       Чонгука нет в его жизни уже третий день. И теперь он может с уверенностью сказать, что это и не жизнь вовсе. Как он думал когда-то.       Неужели так все и закончится? Закончатся они? Молча, тихо, стыдливо и до глупого нелепо? Чимин не может в это поверить. Он и позволить этого не сможет. Но что ему делать, как справиться с этим, как снести эту крепкую стену, которую он собственноручно между ними выстроил одним глотком того проклятого напитка? Чон не пишет. Не разговаривает, не появляется, даже на глаза не попадается. Не видеть его больше пары часов просто невыносимо. А когда эти часы становятся днями, в одиночество которых он сам их загнал — то едва ли возможно вытерпеть хоть долю секунды.       У футболистов на носу отборочный тур. Это отличный повод не ходить на уроки, не появляться в стенах школы, не высовываться из-за дверей спортивного зала. Чонгук этим умело пользуется, пропуская день за днем. А Чимину плохо почти физически. Без друга тяжело. Без него время не идет, оно и не тянется, даже не ползет. Оно стоит, стоит на месте и не шевелится. Но часы продолжают громко, непрерывно тикать, остро давить на уставшую голову, отвратительно звенеть в его ушах. То ли отгоняя все пугающие мысли, то ли привлекая их еще больше, призывая разорвать его, не оставить живого места.       Чимин жалок.       Он знает, что он ужасный друг. Знает, что он не достоин такого чудесного человека, как Чонгук. Он не умеет дружить, не умеет ничего, что должен делать настоящий друг. Когда они ссорятся, именно Чон первым приходит разбираться, первым извиняется, первым спешит помириться. Чонгук всегда следит за их гармонией, не позволяет отмалчиваться и таить обиды, настаивает на том, чтобы все недовольства, которые возникли у них, были высказаны и решены в то же мгновение. Он делал все для них, чтобы они были в порядке, чтобы между ними все было хорошо, чтобы их отношения были самыми комфортными и открытыми, чтобы они были ближе, чем кто-либо на этой земле.       Чимин признается, что Чонгук был не только инициатором их дружбы, но и тем, благодаря кому она стала чем-то большим, благодаря кому они стали семьей. Ведь Пак так не сумел бы никогда. Он не уверен в том, смог бы он нафантазировать такое, не то что воплотить наяву. Чон удивителен. И Чимин его действительно не достоин.       Но это не значит, что он не будет стараться. Если его выбрали, если его безоговорочно любили, если ценили на протяжении стольких лет, закрыв глаза на недостатки, значит, он этого заслуживал. Заслуживает.       Он знает, что плох. Полный профан в чувствах, эмоциях, и тем более — в попытках всем этим поделиться. Чонгук тоже знает. И он никогда не жаловался, никогда не был против, никогда не показывал, как разочарован этим. Наоборот, он только поддерживал его, учил понимать себя, свои влечения, направлял его, когда Чимин по его просьбе пытался рассказать о том, что чувствует, почему обижен, что его задело и тронуло.       Чимин жалок, да. Он не идеален, каким бы хотел быть. Он совершенно не такой, как Чонгук. Таких, как Чонгук, и не существует больше.       Этот парень просто поразителен. Так хорошо понимать людей, так точно их поддерживать, так искренне помогать, как может он, не сумеет никто другой. Он яркий, добрый, милый, честный, справедливый и веселый парень, с которым хотят общаться все, с кем он знакомится, мимо кого он приходит, подмигивая, кому он лишь кивает в знак уважения, на кого бросает один короткий взгляд из-под челки. Пак их не осуждает. В Чонгуке людей привлекает его ничем не прикрытая человечность. Быть настолько человечным, каким является он, не каждый способен. И это определенно то, что выделяет его из толпы, что красит его в самые насыщенные оттенки на фоне серости других людей.       Без него дни проходят тихо, монотонно, долго. Нет чистого, заливистого смеха, трепещущим теплом разливающегося глубоко между ребер. Нет искрящихся выразительных глаз, с любопытством наблюдающих, как Чимин, сосредотачиваясь на чем-либо, сбивается с мысли, и его без того красные щеки начинают гореть сильнее. Нет нежных сильных ладоней, стискивающих в крепких объятиях, чтобы передать свой жар, согреть, спасти от прохлады, но не закрывать окно. Нет озорной широкой улыбки, сверкающей на мягких губах при каждом взгляде на него. Нет проворных длинных пальцев, оказывающихся на его боках, чтобы предательски защекотать, заставив недовольно закатить глаза на очередную шалость. Нет пушистых шелковых кудрей, ласкающих чувствительную шею, пока тяжелая голова сонного парня покоится на его плече, ерзая в попытках найти удобное положение. Нет громкого назойливого храпа, разрывающего ночную тишину в небольшой кровати его комнаты. Нет надутых малиновых губ, испытывающих очередной шанс заполучить его внимание, соревнуясь с ненавистной домашкой. Нет звонких нецензурных возгласов, заполняющих гостиную при несправедливом поражении, заставляя прикрыть уши руками и недовольно взглянуть на излишне драматичного друга. Нет… нет Чонгука. Нет жизни, именно ее. Чонгук — его жизнь, как бы убийственно банально это ни было. И неправильно.       Что вообще между ними позволено было называть «правильным»?       Чимин не может оставить все так. Его всегда огорчало то, как ужасен он в человеческих отношениях. Он не имел опыта в дружбе до Чонгука, не имел опыта в романтическом плане, даже знакомств у него не было. Он не оправдывает себя, ни в коем случае. Он действительно плох. Но он многому научился у Чона. И, кажется, настало время перестать надеяться на него, ждать, когда он решит их проблемы, когда Чонгук снова на блюдечке поднесет ему примирение. Возможно, он слишком поздно это понял. Но это ведь лучше, чем никогда? Стоит лишь набраться сил, отбросить все тревоги.       Пальцы неосознанно подрагивают при одной мысли об этом. Он нервно закусывает нижнюю губу, как вдруг голос преподавателя раздается совсем рядом, отвлекая его наконец от раздумий.       — Передайте своему дружку, что я его не допущу до экзамена, если он продолжит систематически прогуливать мои уроки, — строго предупреждает мужчина, бросая на парту два подписанных листа с проверенными тестами. Оба, как и всегда, по сто баллов.       Парень хмурится, отрицательно качая головой.       — Он не прогуливает, у них же усиленные тренировки перед…       — Меня не волнуют их тренировки, Пак, — прерывает его учитель, цокая. — Я не собираюсь рисовать ему хорошие отметки только из-за его вклада в спортивную репутацию нашего заведения. Это как минимум несправедливо по отношению к другим ученикам, а как максимум — не отражает его истинных знаний.       Чимин хочет возразить, ведь это неправда, но преподаватель останавливает его поднятой рукой, не позволяя и слова сказать. Это нечестно, но он ничего не может поделать.       Чонгук умен, он всегда проходит все пропущенные темы дома вместе с ним, а после сдает тесты и отвечает на перерывах, доказывая, что он не просто так получает высокие баллы. Далеко не все спортсмены так делают. Да почти никто, кроме него, не парится над своей учебой, посвящая всю жизнь футболу. Чон же исправно учит все от корки до корки и совершенно заслуженно получает первые места в рейтингах по успеваемости. Не допускать его на экзамен только из-за пропусков — чертовски некрасиво. Мужчина явно хочет подпортить парню аттестат из собственной вредности. Иначе это объяснить нельзя.       Чимину досадно за него. Чонгук и так пашет днями и ночами, чтобы везде и всегда успевать. А некоторые люди все равно им недовольны, желают как-то ему насолить и усложнить его, по их мнению, идеальную жизнь. Чон на них внимания не обращает, говорит не зацикливаться на подобном, чтобы не тратить свои нервы. Пак же вместо него злится на них, проклиная в своей голове самыми нелестными словами. Насколько нужно быть обиженным своей жизнью, чтобы портить ее другому человеку?       Учебный день, наконец-то, подходит к концу. Чимин поднимается по лестнице на четвертый этаж, чтобы посидеть в библиотеке, делая домашку. Раньше он делал ее на трибунах или в раздевалке, а сейчас… сейчас он может уйти сразу, но что-то ему не дает этого сделать. Он привык ждать. Возвращаться домой так рано кажется некомфортным.       — Слышали, Чонгук все же стал капитаном! — раздается чей-то голос в толпе, заставляя учеников восторженно ахнуть. — Сегодня у них прошло посвящение.       Чимин замирает на верхней ступеньке, оборачиваясь и замечая парня, сообщившего грандиозную новость. Он пробегает взглядом по многочисленным школьникам, спешащим вниз, на выход, лица которых на пару мгновений озаряет радостью. Слышатся одобрительные хлопки и поздравления, хотя самого спортсмена здесь нет. Но ребята все равно ликуют за него. Кто-то даже гавкает, открывая протяжную цепочку громкого басистого лая.       Он не замечает, как на губах расцветает едва уловимая улыбка. Чонгука любят. Его команду, «Псов», уважают. И это, почему-то, так трогает за душу. Тепло разливается в груди, заставляя прикрыть на миг веки, чтобы острее прочувствовать этот момент. Жаль, что друг этого не слышит. Он был бы счастлив видеть такую поддержку. Понимать, что его выбрала вся школа. Чимин надеется, что он знает.       Чонгук теперь капитан. Конечно, хотелось бы, чтобы этим поделился непосредственно Чон. Но он упустил эту возможность.       С этими мыслями парень доходит до библиотеки, здороваясь с добродушным дедулей за стойкой, и садится на самый дальний диван, раскладывая учебники и тетрадки. Его ждут долгие часы работы. Подключив наушники к телефону, он открывает плейлист любимых песен, убавляет громкость, чтобы оставить на фоне, и приступает к домашнему заданию по математике, упрямо отгоняя все размышления, что не покидают его голову на протяжении нескольких дней. Надо собраться, взять себя в руки, а то успеваемость упадет. Он же не настолько слабак, чтобы не уметь контролировать себя и свои чувства, позволяя им мешать его учебе. С тяжелым вздохом Чимин кивает, наконец-то концентрируясь на решении задач.       Поначалу минуты тянутся невыносимо медленно. Но с каждым часом они словно ускоряются, а он теряет счет времени, сосредоточившись. Повторяет пройденные темы, которые прослушал сегодня, чтобы не отставать позже.       Незаметно день на улице сменяется вечером, голубое небо уступает место синему небосводу, загораются теплые огни фонарей, проникая в полутемное помещение сквозь незашторенные высокие окна.       Чимин слышит знакомый кашель библиотекаря, который отвлекает его от сложных терминов на страницах учебника, заставляя поднять голову и осмотреться. Кинув взгляд на часы, он понимает, что засиделся. Уже полвосьмого. Тренировка должна закончиться с минуты на минуту. Пора уходить.       Размяв мышцы спины, он без спешки собирает все вещи в рюкзак, закидывая его на напряженные плечи. Усталость наваливается на него. Глаза закрываются сами собой. Сквозь сжатые губы вырывается зевок, который он тут же прикрывает кулаком. Поправив одежду, он направляется на выход. Прощается с работником, желая хорошего вечера, и получает доброжелательную улыбку в ответ.       Коридоры школы давно опустели, вокруг совсем тихо. Рюкзак медленно сползает с плеча, и Чимин поправляет его, спускаясь по лестнице. В помещении настолько безмолвно, что слышно его размеренное дыхание и стук подошвы его кед о пол. Спустившись на первый этаж, он накидывает куртку, переобуваясь. Утомленно выдыхает и проходит мимо стойки охраны, кивая мужчине на привычное хриплое «до свидания».       Он шагает на крыльцо, и осенний ветер тут же в лицо ударяет его. Двери за спиной аккуратно захлопываются, выпуская его из духоты отапливаемого здания. Чимин пропускает в легкие больше свежего воздуха, разрешая себе на долю секунды задержаться, чтобы расслабить тяжелую голову после нелегкого учебного процесса.       Вдалеке раздаются знакомые голоса, смех и крики. Спускаясь по каменным ступеням, Пак видит веселых спортсменов, выходящих из-за угла с огромными сумками и влажными волосами. Парни тоже узнают его, радостно улыбаясь и помахивая ладонями.       — Чимин! — восклицает Райан, направляясь в его сторону. Резко притягивает к себе за плечи одной рукой, заставляя приподнять уголок губ и чуть нахмуриться от крепкой хватки. — Твой дикарь теперь наш главарь, слышал уже? Старый позволил демократии воцариться, — смеется он, сильнее обнимая Пака, чтобы поприветствовать, и все же отпускает.       — Я рад, — отвечает блондин, здороваясь с остальными футболистами и замечая среди них Тэхена. Неловко улыбается, кивая и ему.       — Чего не был на тренировке? Ты пропустил посвящение! — возмущается Трэвис, перехватывая свою сумку другой рукой.       — Уроков много было. Да и я не знал, иначе бы обязательно пришел.       — Ну иди хотя бы сейчас его поздравь, — кидая взгляд на стадион, говорит Джеф. — Он там один остался, — подмигивает.       Сердце Чимина слегка ускоряет свое биение. Это, кажется, отличный шанс. Чонгук один в раздевалке. Разве может повернуться момент лучше? Но почему тогда так страшно? Пальцы вновь начинают дрожать, а в груди что-то неприятно щекочет.       Парни еще о чем-то говорят, рассказывают, но Пак уже их не слушает, не может. Дежурно хмыкает, создавая вид заинтересованности, пока ребята не прощаются, взяв с него обещание прийти на следующую тренировку.       Идти в сторону стадиона боязно, но ноги сами ведут его туда. Ветер, кажется, усиливается. Треплет блондинистые пряди, роняя их на лоб и прикрывая челкой глаза. Чимин не обращает внимания, ступая по искусственной траве. Отсюда видит включенный свет в коридоре под трибунами. С каждым шагом становится все тревожнее, мысли хаотичным потоком давят на него, не давая расслабиться, понять, что сказать первым делом, как начать разговор, как оправдаться и объясниться. Ведь придется.       Как сейчас Чонгук? Он в порядке? Он зол? Разочарован? Обижен? Что нужно сделать, чтобы он простил, чтобы понял, не оттолкнул его, не отвернулся? Признаться во всем? Открыться ему до самой сокровенной тайны, поделиться самым неправильным, самым ужасным секретом? Но как он отреагирует? Не потеряет ли Чимин его окончательно, рассказав о своих чувствах?       Не успевает он решиться, как почти доходит до дверей, которые тут же распахиваются. Он замирает. И время, кажется, вместе с ним.       Чонгук, держа одной рукой лямку спортивной сумки, вытирает еще мокрые волосы небольшим полотенцем. Но, заметив постороннего, застывает, поднимая взгляд на его лицо.       Когда их взгляды сталкиваются, прохлада зябким током бьет по лицам, ладоням, ногам, заставляя поежиться. Теплый свет высокого фонаря бликами отражается в растерянных зрачках, сверкающих в темноте огромного стадиона.       Чимин сжимает одну руку в кулак, старается улыбнуться. С трудом что-то получается.       — Поздравляю с должностью? — неуверенно начинает он, тут же нервно облизывая губы. — Ты будешь хорошим капитаном. Отличным.       Чонгук молчит. Безотрывно смотрит в глаза напротив, будто пытаясь в них найти ответы на свои вопросы. Но не находит. Его безэмоциональность пугает. Пак хмурится, кусая щеку изнутри. Чон остается отстраненным. И это ощущается так неестественно. Его Чонгук, который всегда был самым ярким, веселым и живым человеком в его серых буднях, теперь вовсе не похож на самого себя. В этом есть его вина, не так ли? Наверное, она целиком и полностью принадлежит только ему.       — Извини, что пропустил посвящение, — продолжает Чимин, делая шаг ближе. Так неловко — стоять настолько далеко друг от друга, словно они незнакомцы.       Тишина затягивается. Слышно их размеренное дыхание, шелест последних листьев, падающих с веток под давлением вечернего ветра, и даже взволнованные удары сердца, пульсом отдающиеся в ушах.       — Я не знал, что сегодня все решится, — почти шепчет он в оправдание.       Он бы действительно пришел, если бы его оповестили. Даже обидно, что никто из команды и строчки ему не написал, чтобы предупредить о таком важном мероприятии. Но, возможно, они все были уверены, что Чонгук ему уже сказал. Что вполне логично.       — Теперь будешь тренироваться усерднее, да? — уточняет он, и так зная ответ. — Будешь сильно занят и все такое.       Пак не знает, зачем озвучивает такие очевидные вещи. Но что ему еще сказать, когда Чонгук придерживается тактики молчаливого наблюдения? Если его сверлящий пристальный взгляд можно таковым назвать. Становится неуютно. Впервые за долгие годы Чимин чувствует дискомфорт рядом с ним. Это ощущение чуждо для него. Для них.       Он никогда не умел хорошо говорить, находить темы, начинать беседы. Но с Чонгуком это не казалось чем-то плохим, чем-то неправильным. С Чоном это даже не замечалось. Но теперь он понимает, насколько ужасен. И ему бы никогда не хотелось этого испытывать.       — Тебя ругал мистер…       — Почему?       Чимин замолкает. Он не ожидал такого резкого вопроса. Голос Чона прозвучал почти враждебно, хрипло, устало. Что он имеет в виду?       — Из-за пропусков, отказывался ставить тебе высокие баллы, потому что это нечестно, — пробует Пак, прекрасно понимая, что это совсем не то.       — Чимин, — тяжелый вздох. — Почему ты это сделал? Или нет… почему не сделал? — искренне не понимает Чонгук, поджимая губы.       Он долго думал обо всем произошедшем. Перебрал все возможные варианты. Даже поверил, что никогда не был по-настоящему дорог Паку, как тот был для него. Но он так и не смог прийти к пониманию. Он, правда не понимает. Ни того, что скрыл Чимин, ни того, что пыталась до него донести Энн.       Или понимает?       Они не виделись несколько дней. Чонгук не мог привыкнуть к новому ритму жизни, в которой не было его. Как и раньше, вечно оглядывался, будто зная, что за ним следует друг, проверяя, слушает ли он его. Покупал две порции обеда в столовой, сконфуженно замечая это только после того, как съедал свою. Поднимал взгляд на трибуны во время тренировок, надеясь поймать знакомую белоснежную макушку. Желая чем-то поделиться, оборачивался через плечо, уже приоткрывая рот, но тут же сникал, вспомнив, что никого рядом нет. С улыбкой спешил отправить свое селфи в постели закрепленному контакту, но вовремя останавливался, заметив дату их последней переписки.       Чон никогда не сможет привыкнуть к этому. Поэтому он постарается понять.       В груди неприятно кольнуло, когда он только увидел блондина. Голос Энн беспорядочным потоком нахлынул в воспоминаниях, образы сменялись под веками один за другим, а в ушах стоял отчаянный хрип девушки: «Пару раз, кончая, ты стонал имя. Его имя».       Эти мысли выбивают его из колеи. Он бежал от них с того самого мгновения, когда эти злосчастные слова были произнесены. Не мог поверить, осознать. Это ведь глупость, разве нет? Но тогда почему она его так сильно волнует, так прочно сидит в его голове, не давая отпустить себя, забыть?       Он не нашел себе оправдания. Если то, что сказала Энн, — правда, то он больше не знает, что делать, о чем вообще думать, как себя спасти. Он не может перед собой объясниться. Почему он вообще посмел представлять своего лучшего друга в такой момент? Может ли он списать все на алкоголь? Но ведь он почти не пил в тот вечер. Он был в трезвом уме. Но почему не помнил этого, почему не понимал, что делает, что говорит, о ком мечтает?       Мечтает?       У Чимина карие глаза. Чонгук смотрит в них, желая найти решение всех своих проблем. Ответы на вопросы о его чувствах, о его желаниях. У Чимина карие глаза. Чонгук вглядывается в черные зрачки, судорожно бегающие по его лицу, и не слышит ничего, кроме биения собственного сердца. И все становится сложнее. У Чимина карие глаза. Чонгук видит в них свое отражение, вокруг которого танцуют блики от фонарного света, окружив темный силуэт. Перед ним сами по себе возникают картинки его улыбки. У Чимина карие глаза. Чонгук вспоминает, как они сужаются, когда он смеется, как вокруг них залегают морщинки веселья, как пышные ресницы слегка касаются щек.       И сравнение с насыщенно-голубыми радужками посещает его без предупреждения, без всякого разрешения. Он не хотел, но это происходит.       У Чимина карие глаза. Чонгук любит карие глаза.       — Я…, — растерянно шепчет Пак, впиваясь ногтями в кожу ладоней. — Я не мог?       Что-то в свежем осеннем воздухе незримо накаляется.       — Не мог что? — хмурится футболист. Желваки на его скулах непроизвольно напрягаются. — Признаться в том, что тебе нравятся парни? Рассказать о том, что влюблен? Поделиться тем, что у тебя есть бойфренд? Что у тебя, в конце концов, был опыт в отношениях, от которых ты отмахивался все эти годы, уверяя меня, что любишь одиночество? Что ты, черт возьми, встречаешься с Ким Тэхеном? Что именно ты не мог, Чимин?       Чимин отрицательно качает головой, неосознанно отступая.       — Я ни с кем не встречаюсь! — восклицает он чересчур резко, боясь, что Чон действительно верит в это. Это не так. — Тем более с Тэхеном. Кто тебе это сказал? Это неправда.       — Я видел, как он целовал тебя, — выгибает бровь Чонгук, складывая руки на груди.       Когда, как, где? Судорожно перебирая все произошедшее за эти дни, он пытается вспомнить, когда это могло случиться. И вспоминает.       — Ты не так понял! — спешно убеждает Пак. — Мы с ним никогда не встречались и не встречаемся. И я не влюблен в него.       — Тогда что вы делали в нашей комнате вдвоем? — Он хочет знать правду. Устал забивать голову этими размышлениями, желая самому отыскать ответы.       — Он был пьян и последовал за мной, потому что я ему нравлюсь, — объясняет Чимин. — Мы… мы раньше спали вместе, но на этом все. Никаких отношений.       Чонгук удивленно распахивает губы, не веря в услышанное. Чимин просто спал с Тэхеном? Без любви, без отношений? Его Чимин, друг, который всячески отрицал подобные связи, который кривился на слухи о постельных интригах спортсменов, который не считал секс чем-то важным, чем-то необходимым?       — Ты ведь шутишь? — на выдохе спрашивает он.       Пак молчит чересчур очевидно, выразительно. Чон неверяще мотает головой из стороны в сторону, не может осознать, не может принять. Все смотрит в глаза напротив, надеясь поймать в них хоть мизерный намек на несерьезность, на веселье, на желанную в этот миг шутку. Но в них лишь вина, покаяние. И тишина. Та, что разбивает его больнее всяких слов.       — Почему? — на грани слышимости повторяет он.       Ему не нужно договаривать, уточнять, быть конкретным. Чимин понимает. В этот отчаянный вопрос вложено слишком много «почему», чтобы суметь их озвучить, не сломавшись на первых словах.       — Я… я был с тобой честен с самого начала, — продолжает тихим голосом, сглатывая. Отворачивается, на мгновение поднимая голову к небу, чтобы не позволить предательским слезам скатиться по прохладным щекам, выдав его боль. — Ты все знаешь обо мне, Чимин, — снова вглядываясь в карие радужки, с нажимом проговаривает Чон. — Я ничего не скрывал, делился каждой секундой своей жизни. И мне было важно, чтобы ты делал то же. Я верил, что так оно и было! — чуть вскрикивает, пытаясь донести то, насколько подло поступил Пак. — Ты сам говорил, что между нами нет секретов. Выходит, что и тут ты лгал? Сколько еще лжи я слышал от тебя? Сколько еще тайн ты хранишь?       — Чонгук, — с легкой дрожью срывается с губ.       У него нет оправдания. Он знает, что ему попросту нечего сказать. Потому что если попробует объяснить, захочет рассказать обо всем, то их дружбе окончательно не быть. Есть ли у него выход или это все? То, до чего он их довел собственными руками? Пальцы подрагивают, ногти сильнее впиваются в ладонь. Воздуха становится меньше, когда он замечает блеск в любимых глазах. Вовсе не от фонаря.       — Что «Чонгук»? — повышает тон старший. — Что «Чонгук», Чимин, а? Скажешь, что я все не так понял, что это неправда? Черт, мне… — он запинается, вздыхая и на пару секунд прикрывая веки. — Мне плевать, что ты спал с Тэхеном, понимаешь? Плевать, что ты гей или би, плевать на все! Я принимаю тебя любым, неужели ты этого не понимаешь?! — восклицает он, пугая и себя. Когда они вообще так громко ругались? Когда были так далеки друг от друга? Кажется, еще ни разу. — Но мне не плевать, что ты все это скрывал от меня, — чуть спокойнее добавляет. — Я не могу придумать причину, по которой ты решил, что молчать — правильное решение. Что не надо делиться со мной такими важными аспектами своей жизни, что надо врать и твердить, что ты свободен, неопытен и все в этом духе. Ты ведь не думал, что я посмею тебя осудить, — не спрашивает — утверждает. — Ты просто не мог, зная меня. Так зачем было играть невинного и одинокого? Зачем это было нужно передо мной?       — Прости, — опуская подбородок, выдавливает из себя Пак. Признаться или смолчать? Что ему делать? Смолчит — потеряет друга, признается — тоже потеряет. У него даже нет выбора, но тогда почему все равно так сложно его сделать?       — Серьезно? Чимин, серьезно «прости»?       — Я влюблен.       Одно из двух. Рискнуть и потерять или не рисковать и все равно потерять? Очевидно.       — Что? — не понимает Чон, сводя брови на переносице.       — Я влюблен. Давно уже.       Сердце неспокойно бьет по ребрам, словно в панике умоляя его не уточнять. Не спрашивать, не узнавать. Чонгук тяжело дышит, перехватывая съезжающую лямку спортивной сумки, не позволяя ей упасть на землю. Мир вокруг теряется, уши закладывает. В них звенят два слова.       — Не в Тэхена, — добивает Чимин.       Воцаряется тишина. Чон пытается вдохнуть побольше воздуха, но легкие будто отказывают ему, плотно прижавшись друг к другу, не давая ему кислорода.       Они смотрят друг на друга, почти не моргая, словно боясь пропустить что-то важное, нужное для них обоих в этот момент. Чонгук никогда не чувствовал себя так непривычно, находясь рядом с ним. С лучшим другом, с самым близким человеком, с Чимином. Все ощущается по-другому, ново, неизведанно. А Пак видится незнакомым, чужим, но притягивающим. Влюблен. Почему это несчастное слово, произнесенное родным голосом, отвергается его душой?       — Я расстался с Энн.       Он сам не понял, когда губы распахнулись, выдав что-то настолько неожиданное. Зачем? Он понятия не имеет. Но надо что-то сказать. Надо добраться до правды, надо подтолкнуть Чимина к признанию.       — Что?       Действительно расстались? Как, когда, почему? Они ведь были такой гармоничной парой, так дополняли друг друга. Энн — единственная девушка, которая встречалась с Чоном так долго. Чимин думал, что на этот раз все будет хорошо.       — Я бы сказал, что мы не сошлись характерами.       — Как и всегда.       — Как и всегда, — кивает Чонгук. — Но, требуя от тебя правды, не хочу лгать в очередной раз.       Пак знал, что на самом деле все было не так легко, как говорил друг. Столько партнеров и ни с одним не сошлись характерами? Звучит совсем неестественно. Чимин никогда и не верил в это, но не хотел давить. Если Чон решил, что это не так важно, чтобы делиться с ним — значит, так оно и есть. Поссорились, изменили, охладели — какая ему разница, если для самого Чонгука это мелочь?       — Знаешь, я удивлялся, почему они все бросают меня по одной причине, — признается брюнет, облизывая губы. — Представляешь, все из-за одного и того же? Мне казалось, что проблема в них. Но Энн была сильнее всех предыдущих. Она сказала все то, чего не могли сказать они. И я теперь не знаю, что из этого правда, а что — нет.       — Что за причина?       Ему действительно интересно. Он не имеет никакого представления, что может в Чонгуке не понравиться, чтобы расстаться с ним. Может, в отношениях он не так хорош, как выглядит со стороны? Но Чимин знает, сколько подарков он дарил своим пассиям, как он их баловал и радовал. Какие свидания устраивал. Разве можно было на что-то жаловаться?       — Они все ставили меня перед выбором, который я никогда не мог сделать в их пользу.       Поймав его взгляд, Пак внезапно ежится. Низ живота мгновенно обдает жаром, как бывает, когда его душа сладостно трепещет от близости с Чонгуком. Чимин не понимает такой реакции, чувствуя, как сердцебиение ускоряется, заставляя все внутри него сжаться в неясном предвкушении.       Молчание затягивается. Это состояние ему совершенно не нравится. Чон не спешит объяснять. Что они, черт возьми, творят?       — Почему ты расстался с Энн, Чонгук?       Скрывать ведь больше нечего?       — Она тоже заставила выбирать, — повторяет футболист. — Выбирать либо она, либо… либо ты.       Чонгук выглядит и уверенно, и разбито одновременно. Пак теряет почву под ногами. Он перестает ощущать весь окружающий мир, пропадают его краски, звуки, оставляя только знакомый силуэт перед его глазами. Вина неприятным грузом оседает на плечах, но в то же время что-то эгоистично-радостное стреляет в голову осознанием: Чонгук выбрал его. Всегда выбирал его, расставаясь со своими девушками, чтобы не потерять их дружбу. Чимин не может довольствоваться подобным, даже если очень хочется. Это некрасиво. Неправильно.       — Всего лишь из-за меня ты бросил ее? Бросал их? — не понимает Пак, растерянно вглядываясь в чужое лицо.       Да разве так можно? Ради друзей оставлять свою любовь? Он чувствует вину. Теперь до него доходит, почему все девушки Чона так его недолюбливали. Почему не хотели с ним общаться, почти не здоровались с ним в ответ на дружелюбное приветствие. Он мешал их отношениям. Конечно, они его игнорировали.       — «Всего лишь»? — переспрашивает Чонгук с удивлением. — Чимин, ты никогда не был «всего лишь».       Что-то внутри пропускает удар. Дыхание учащается, Пак бегает взглядом по лицу друга, не позволяя себе погружаться в пучину непозволительных мечт, желаний, надежд. Он не уверен в том, что слышит эти слова наяву. Значат ли они хоть немного, на что так позорно отзывается все его естество?       — Чонгук, что ты… так нельзя, — пытаясь сохранить рассудок, держаться «верной» стороны, озвучивает он.       — Ты ведь не думаешь, что я бы смог оставить тебя? Чимин, она никогда бы не стала для меня так важна, как ты. Все они.       — Нет, Чонгук, не говори так! — противится блондин, отступая на пару шагов.       Голова идет кругом. Он уже не помнит, чего хотел, что собирался сделать. Он — причина, по которой у его друга нет стабильных отношений, о которых он так долго грезит. Это ужасно. Но почему тогда в груди теплится непонятное чувство, приятным, шелковым касанием охватывающее его как можно крепче?       — Поэтому я никогда не раскрывал правду, — хмыкает Чонгук. — Знал, что ты будешь считать себя виноватым. Но это не так. Во всем виноват только я, не бери в голову.       — Но ведь я…       — Влюблен, — за него договаривает Чон.       Чимин замолкает. И вот они снова вернулись к началу. К тому, от чего он так усердно убегал, несмотря на то, что сам к этому и привел.       — У меня больше нет от тебя секретов, — продолжает Чонгук. — Это было единственным, о чем ты не знал. Извини, что не рассказывал, хотя утверждал, что делюсь с тобой всем, что со мной происходит. Это было некрасиво, прости.       Пак понимает, к чему он ведет.       — Ты не знаешь, о чем просишь, — выдыхает он, оглядывая парня.       Дороги назад нет. Чимин уже не боится признаться, быть отвергнутым, униженным. Он боится за Чона. Как сильно он разочаруется, узнав, что лучший друг на протяжении стольких лет испытывал к нему вовсе не дружеские чувства? Будет ли это для него неприятно, противно, отвратительно? Будет ли ему больно? Ведь он считает их семьей. А в семье такого не должно быть.       Ветер усиливается, напрягая их лишь сильнее. Пак ощущает, как все его тело вытягивается, деревенеет, будто желая исчезнуть прямо сейчас. Он кусает себя за кончик языка, хоть как-то успокаивая нервы. От взгляда Чонгука все внутри холодеет. Он знает этот взгляд. Слишком уверенный, чтобы отступить.       — О чем же я прошу? — усмехается Чон. — Быть честным со мной. Это ведь так сложно, да, Чимин?       Он не понимает чужого ступора. Что с ним, мать вашу, не так? Почему он просто не может сказать правду, что его останавливает? Чонгук поджимает губы. Это ранит. Было бы лучше, если бы он не знал, что у Пака есть от него секреты. Жил бы спокойно, как раньше, без этих драм, без трещин между ребер, без ненужного беспорядка в голове, без хаоса в утомительных мыслях.       — Чонгук, ты не понимаешь…       — Это ты не понимаешь! — тут же перебивает его Чон. — Какого черта ты мне врал все это время?! — восклицает он. — Почему ты, мой лучший друг, даже сейчас не можешь открыться мне?! После того, как я все узнал, когда скрывать уже не имеет смысла! — искренне недоумевает. — Меня волнует не имя этого человека, не то, как давно ты влюблен, почему, как и все прочее. Меня волнует, обижает и разочаровывает то, что ты мне не доверяешь! Я шел к тебе, к твоей душе и сердцу годами, всеми силами стараясь сблизиться с тобой, чтобы ты верил мне, мог на меня полагаться, быть со мной откровенным, честным. И думал, что добился твоего расположения! Но нет. Ты мне все еще не доверяешь, не рассказываешь о себе самого важного, хранишь в тайне то, что проникает в твою душу, влияет на тебя! А это, черт возьми, важно и мне! Потому что ты мне важен, Пак Чимин! Почему ты этого не понимаешь?       — Я доверяю тебе! — несогласно вскрикивает блондин. — Всего себя доверяю, Чонгук, о чем ты?       Чон отрицательно мотает головой, сглатывая. В темноте большого стадиона лицо напротив освещается лишь теплым светом высокого фонаря, не позволяя рассмотреть лучше, точнее, чтобы хоть что-то заметить, понять, узнать.       — Ты снова говоришь то, что противоречит твоим действиям, твоим поступкам! — разводит руки в стороны Чонгук. — Доверяешь, но молчишь? Доверяешь, но не рассказываешь, пока не спрошу? Доверяешь, но самое главное, самое сокровенное оставляешь в секрете, борешься с этим сам, не делишься своими чувствами, эмоциями, переживаниями? Доверяешь, но не подпускаешь меня ближе из-за выстроенной в твоей голове стены между нами? Доверяешь, но держишь на расстоянии, чтобы я вдруг не узнал ничего лишнего? Где, скажи мне, где здесь затерялось доверие?!       — Ты просто не знаешь! Ты бы не был так строг, если бы знал! — не выдерживает Чимин.       Руки дрожат от холода, стиснутые зубы едва ли не скрипят от напряжения и страха, а ноги ощущаются неживыми, ненастоящими, неподвижными. Кажется, он сейчас не сможет и шага сделать. Дышать ровно не получается вовсе, а биение сердца становится почти бешеным, рискуя быть услышанным даже Чонгуком. Он уверен, что тот слышит. И его частое дыхание, и его взволнованное сердце.       — Конечно, я не знаю, ты же мне не позволяешь узнать!       — Потому что я о тебе забочусь, идиот! — на грани отчаяния кричит Пак.       Чон хмурится, вздыхая и качая головой. Он замечает крупную дрожь в теле друга, моментально подавляя в себе желание поскорее накрыть его плечи своей курткой. Это будет неуместно. Чимину всегда холодно, когда он в стрессе. Чонгук же, наоборот, чувствует невыносимый жар, не обращая никакого внимания на прохладную погоду.       — Как это, черт возьми, вообще связано?!       — Потому что люблю я тебя! Тебя я люблю, Чонгук!       Признание слетает само собой, без всякого предупреждения. Он сам удивляется, расширяя глаза и прикрывая рот ладонью, когда понимает, что он сказал только что.       Тишина. Такая гнетущая, что она режет даже слух. Чон не может ответить. Горло перехватывает так, что, кажется, даже слюна не сможет проскользнуть вниз.       Свист ветра для Чонгука внезапно звучит оглушающе. В груди что-то осязаемо надламывается, когда осознание в глазах напротив уверяет его, что все это далеко не ошибка, оговорка, шутка или сарказм. Пальцы вдруг стремительно леденеют, словно мгновенно замерзают, теряя всю свою подвижность. Брови жалобно сдвигаются на переносице, выдавая его растерянность, непонимание, изумление. В воздухе зависает сорвавшийся с губ выдох, скрывая в себе немой вопрос, который он ни за что не осмелится задать вслух.       Сердце не бьется чаще — оно замирает, будто пропускает несколько ударов, а потом делает один тяжелый, глухой толчок, отдающийся в висках. Ладони становятся холодными и липкими. Он не может пошевелиться, не может отвести глаз от лица друга. От родного, самого знакомого в мире лица, которое вдруг становится чужим, потому что на нем читается беззащитная, отчаянная гримаса уязвленности.       Чувствуя, как голова с каждым мигом пустеет, заставляя мысли растворяться одна за другой, Чон вглядывается вдаль позади силуэта перед собой, не имея храбрости вновь поднять взгляд на того, кто секундой ранее разбил что-то ценное, дорогое, необходимое в его душе.       Его разум пытается лихорадочно осмыслить сказанное, но ничего глупее и быть не может. Что осмысливать? О чем думать? Картинка перед глазами размывается, кажется, что он вот-вот упадет, рассыплется мелкой крошкой по земле, что перестанет существовать вот прямо в этот момент. Слова Чимина эхом раздаются глубоко внутри. Обжигают, оставляют уродливые ожоги, рисуют шрамы.       Это шутка. Не смешно. Это правда? Нет. Он сказал это. Он. Чимин. Его Чимин. С которым они ели один стакан мороженого двумя ложками. Который дрался за него в начальной школе. Который знает, как он боится темноты и грома, который шутил над ним, но всегда первым звонил, если он задерживался допоздна. Он не может быть... влюблен. В кого? В него, Чонгука? Это какая-то ошибка. Он перепутал любовь с... с чем? С чем можно перепутать?       Он теряется. Оказывается под ногами Чимина, оказывается поглощенным, растворенным в пространстве, которое теперь принадлежит только ему, Чимину, и его словам.       Чон перестает чувствовать что-либо. Все, что держит его в рассудке — это громкое дыхание Пака, да и то давит так, что самому не хватает воздуха. Он уверен, что сейчас же рухнет на траву.       Память начинает предательски перематывать пленку, подсовывая новые субтитры к старым кадрам.       Тот поход, когда они замерзли и спали в одной палатке, прижавшись как можно плотнее друг к другу. Раньше это была веселая история о тяжелых сборах. А теперь? Был ли тот контакт слишком долгим? Слишком доверительным? Как друг всегда первым замечал его новых девушек и как-то странно замолкал, становился язвительным. Молчаливым, отдаленным. Это была ревность? Как Чонгук всегда ловил на себе его взгляд и отводил глаза. Он думал, что Чимин просто задумался. Это был взгляд влюбленного?       Чон чувствует головокружение от смены перспективы. Вся история их жизни оказалась построена на иной любви, о которой он и не подозревал.       Весь их общий язык, все шутки рухнули в одночасье. Каждое «давай обнимемся», каждый совместный просмотр фильма под одним пледом, каждый слишком долгий, как сейчас понимается, взгляд. Все стало совершенно другим.        А Чонгук не знает, как это принять.       Чимин врал сам себе, когда думал, что боится реакции друга. То было ничто по сравнению с тем, какой страх он ощущает, наблюдая за сменяющимися эмоциями на лице Чона. Минуты тянутся целую вечность, он клянется. Он часто моргает, прогоняя позорную пелену боли. Искусанные губы вновь распахиваются, то ли желая добить их обоих, то ли спасти:       — Я не хотел быть тебе просто другом. Я был влюблен. Мог ли я этим поделиться? Ты и сам знаешь, что нет. Но теперь, видимо, это не имеет никакого значения.       — Это… правда? — раздается едва различимый хрип. Чонгук не узнает собственный голос.       Неужели действительно все так? Как он этого не замечал, почему не подозревал даже? Он верил, что они друзья. А Чимин все это время любил его. Чон вздрагивает от этой мысли. Как давно? Есть ли в этом смысл? Что теперь?       Накатывает страх.       Страх потерять все прямо сейчас. Этот разговор уже сделал невозможным возврат к старой дружбе. Как дышать рядом с ним теперь? Как смотреть в глаза? Каждое его слово, каждый жест будет звучать, выглядеть по-другому, будет наделен другим смыслом.       Как им не разбить друг друга окончательно, сохранив все, что у них было до того проклятого вечера?       — Прости, — опускает голову Пак. — Да.       Большой школьный стадион еще никогда прежде не был таким чужим и пугающим, как в момент, когда Чонгук, не веря самому себе, просит:       — Уходи, — шепотом. — Пожалуйста, уходи.       А Чимин слушается. Не замечая, как из потухших глаз градом льются обжигающие крупные слезы, в отражении которых Чон видит отчаянно гаснущую надежду на взаимность. И что-то в нем вместе с удаляющейся спиной вспыхивает, заставляя прижать руку к сердцу, разрешив длинным дорожкам соленых капель обжечь и его щеки тоже.       Осознание настигнет его почти убийственно. Он ошибался. Всю жизнь ошибался.

➳༻★༺➳

      — Соберись уже! Возьми себя в руки наконец!       В тишине огромного полутемного спортивного зала слова тренера звучат по-настоящему оглушительно, заставляя парня слегка поморщиться. Голова болит. Не первый день. В помещении жарко. На душе пусто. Прямо перед ним приоткрыта форточка, за толстым стеклом сильный ветер роняет давно пожелтевшие листья, обнажая высокие деревья школьного сада на ближайшие пару месяцев. Вздыхая, он опускает веки, желая поскорее оказаться дома. Что-то не так. Уже пару недель как. И даже открытое окно кажется недостаточно успокаивающим. Душно.       — Какого черта ты решил расклеиться прямо перед турниром?! — повышает голос мужчина, ударяя кулаком по своему столу. — Забудь обо всех своих проблемах вне поля, Чон! Мне ли тебя этому учить?       Чонгук меланхолично кивает, рассматривая мелкие царапины и ранки на своих ногах. Он понимает, что виноват. Он подводит команду. Поэтому без всякого возмущения слушает очередную лекцию, обещая себе в следующий раз взять себя в руки. Обязательно.       Голос наставника бьет по ушам. Он громкий, наполненный разочарованием. Он разносится под высокими потолкам тренировочного зала, ударяясь в паркет и зеленые стены.       — Чонгук, ты вообще здесь? Повторяю в пятый раз — схема нападения! На кого ты смотришь?       Тренер стоит перед ним, размахивая планшетом, его лицо, обычно выражающее сосредоточенность, искажено неподдельным раздражением. За его спиной замирает команда. Пятнадцать пар глаз устремлены на Чона. В них читается недоумение, досада. Капитан команды, их каменная стена и движущая сила последние три дня все равно, что пустое место.       Чонгук смотрит сквозь наставника. Взгляд фокусируется на его дергающейся брови, размахивающих руках, на линии его подбородка. Слова доносятся как через звуконепроницаемое стекло. Он улавливает вибрацию, тон, но смысл не долетает до сознания.       «Схема... зона... ответственность... капитан...»       Он видит, как губы мужчины складываются в знакомые, строгие формы. Видит, как тот тычет пальцем в планшет, где мелькают красные и синие линии игровых расстановок. Но эти линии не несут никакой информации для него.       Внутри него царит полный, абсолютный штиль. Нет даже привычного за последние дни фонового гула. Чувство стыда, которое должно жечь щеки, отсутствует. Чувство долга, которое должно заставлять его выпрямиться, встрепенуться, извиниться — растворилось.       — Я спрашиваю тебя в последний раз, Чонгук! — голос тренера пробивается сквозь стекло более отчетливо и пронзительно. — Что с тобой происходит? Ты заболел? Проблемы? Говори!       Слова отскакивают от его сознания, как теннисные мячики от бетонной стены. Он знает, что должен ответить. Извиниться. Сказать что угодно. Но зачем? Чтобы произнести ложь? Он не болен. У него проблемы? Да, целая вселенская проблема, но как об этом сказать?       Уголком глаза он видит, как младшие игроки переминаются с ноги на ногу. Видит, как его заместитель, Джексон, смотрит на него не то с жалостью, не то со злостью. Джек — тот, кто подхватывает сейчас все: и тактику, и мотивацию, и организацию подготовки. Чонгук знает это. И должен чувствовать вину. Но нет.       Тренер, видя, насколько его слова безразличны Чону, выдыхает. Его гнев сменяется на разочарование.       — Ладно, — говорит он тише, но так, что слышат все. — Чонгук, садись на скамейку до конца тренировки.       «Скамейка». Это слово имеет вес. Оно означает позор, поражение, конец. Все застывают в ожидании реакции, Райан даже немного наклоняется вперед, будто готовый поймать Чона, если тот рухнет.       Чонгук медленно кивает. Четко, почти вежливо. Он не дрожит, не опускает глаза, не сжимает кулаки. Он просто разворачивается и идет прочь от центра зала к пустой, холодной скамейке запасных у стены.       Его шаги гулко отдаются в наступившей тишине. Он чувствует на себе пятнадцать пар горящих глаз, чувствует тяжелый взгляд тренера.       Он садится на деревянную лавку. Плечи не ссутулятся, спина остается прямой. Он смотрит прямо перед собой, на противоположную стену, где висит клубный флаг. Благородный синий и чистый белый. Цвета, которые когда-то значили для него все: честь, братство, цель. Сейчас это просто два цвета.       Позади него тренировка возобновляется. Раздаются свистки, крики, стук мяча об пол, шарканье кроссовок. Звуки жизни, из которой он изгнан. И это для него, на удивление, не наказание, а… облегчение? Ему больше не нужно притворяться, что он здесь, не нужно заставлять тело выполнять сложные, отточенные движения.       Команда, после минутного шока, втягивается, демонстрируя отдачу. Их мир сужается до площадки, до мяча. Чонгук же выпал из этого мира, стал невидимым в своей же стихии. Стал призраком на скамейке, которого все стараются не замечать.       Он сидит так до самого конца, не двигаясь. Его руки лежат на коленях ладонями вверх. Он просто дышит. Слушает шум тренировки.       Когда звучит финальный свисток, игроки тянутся к полотенцам, бутылкам с водой. Кто-то бросает украдкой быстрый взгляд на скамейку. Чонгук ловит этот взгляд, но не отвечает на него. Он просто ждет, когда все уйдут в раздевалку. Ждет, когда можно будет встать и молча, ни с кем не встречаясь глазами, последовать за ними, чтобы переодеться и исчезнуть.       Тренер, собирая свои вещи, на секунду задерживается, глядя на него. Во взгляде уже нет гнева. Есть усталость и что-то вроде сожаления. Он что-то хочет сказать, возможно, что-то человеческое, не тренерское. Но Чонгук смотрит куда-то в пространство перед ним, и мужчина, махнув рукой, резко разворачивается и уходит.       На мгновение остановившись у выхода, он, прежде чем исчезнуть за высокими дверями, выдыхает:       — Не заставляй меня думать, что я совершил ошибку, выбрав тебя, капитан.       Когда зал пустеет, Чон медленно поднимается. Его мышцы ноют от долгого сидения в одной позе. Он подходит к центру площадки, к тому месту, где его только что публично унизили и отстранили. Он смотрит на блестящий паркет под ногами, на нарисованные линии разметки. Здесь его храм. Его территория.       Теперь это просто помещение. Большая, обычная комната.       Он поворачивается и уходит, его шаги эхом отдаются в абсолютной тишине зала. Он не оглядывается. Ни на скамейку, ни на флаг, ни на корзины. Он просто выходит.       Время идет. Понедельник сменяется вторником, вторник — средой, а осень — зимой.       Дождь стучит по подоконнику монотонно, глухо. Чонгук лежит на боку, уставившись в окно, где стекающие капли размывают мир вокруг. Он не спит. Ведь стоит закрыть глаза, как внутри вспыхивает: лицо, голос, слова. Все те же слова.       «Я не хотел тебе быть просто другом.»       Голос Чимина, человека, которого он знает девять лет, с кем делил все: от детских глупостей до взрослых страхов. Каждый раз, когда мысленно прокручивается эта сцена, Чонгук ловит себя на том, что слишком много анализирует.       Но он не чувствует ничего, кроме огромной, зияющей пустоты там, где раньше была целая вселенная.       Он двигается по дому медленно, осторожно, каждое действие требует невероятных усилий. Вскипятить чайник. Почистить зубы. Ответить на сообщение от мамы. Мир теряет свою тактильность, краски, вкус. Еда как вата, музыка как набор звуков.       Он смотрит на предметы, связанные с другом. Подаренные на день рождения наушники; совместная фотография в старой рамке, где они, два смеющихся мальчишки, загорелые после моря, обнимались; книга, которую тот одолжил месяц назад и не забрал.       Апатия обволакивает его, как плотный кокон. Он может часами сидеть на полу, прислонившись к дивану, и наблюдать, как луч солнца медленно ползет по стене, превращаясь из ярко-желтого в бледно-оранжевый, а потом и вовсе растворяясь в сумерках. Время теряется. Прошлое, девять лет доверия, болтовни до утра, молчаливого понимания, поддержки плечом к плечу, внезапно становится подозрительным. Было ли все это настоящим? Не был ли каждый их смех, каждая откровенность частью чего-то невидимого для него? Он пересматривает воспоминания, ищет намеки, которые пропустил. И не находит. Или не хочет находить. От этого становится еще страшнее.       Будущее же просто исчезает. Оно ведь было завязано на этом человеке. Планы на поездку следующей весной, мечты открыть вместе маленькое дело, глупая договоренность стать соседями в старости, чтобы играть в шахматы на веранде. Все рассыпается в прах. А нового будущего не возникает.       Голова тяжелая. В груди постоянная, ноющая пустота, физическое ощущение отсутствия чего-то жизненно важного. Иногда, без видимой причины, начинает бешено колотиться сердце, а ладони становятся ледяными и влажными. Аппетит пропадает. Ест раз в день, механически, потому что надо.       Он избегает телефона. Уведомления от товарищей. Как объяснить, что твой мир перевернулся? Как сказать, что человек, бывший его неотъемлемой частью, теперь стал причиной этой мучительной борьбы? Он отключает звук.       Он смотрит на свое отражение в темном окне. Тусклые глаза, тени под ними, небрежные волосы. Кто этот человек, лежащий в полумраке и неспособный решить простейшую дилемму? Он всегда считал себя сильным, способным на глубокие чувства. А теперь обнаруживает в себе эту бездонную пустоту, где завяли и умерли все эмоции. Может, с ним что-то не так? Может, он неспособен на любовь вообще?       Иногда, в редкие моменты, накатывает волна невыносимой жалости. Что парадоксальнее всего, жалости к нему. К лучшему другу, который столько лет носил в себе это чувство, боясь разрушить все, и наконец сорвался. Чон почти физически ощущает тяжесть этой тайны, этого одиночества внутри другого человека.       На третьи сутки дождь заканчивается. В комнату, наконец, врывается солнечный свет. Он режет глаза. Чонгук медленно поднимается с кровати, подходит к окну. Дети кричат во дворе, машины едут по блестящему асфальту. Жизнь идет своим чередом, абсолютно не замечая катастрофы в его вселенной.       Он берет в руки тот самый подаренный наушник, вертит его.       Он отпускает наушник. Тот мягко падает на стол. Чонгук отворачивается от окна и медленно идет в ванную, чтобы умыться. Маленький, незначительный шаг.       И вот здесь, в самой гуще тишины, как луч света в темной комнате, прорезается тот самый проблеск.       Он вспоминает, как злился, когда друг проводил время с кем-то другим. Списывал на ревность друга. Он вспоминает, как его успокаивал именно его голос, его присутствие, больше, чем кого-либо еще. Он вспоминает легкую, едва уловимую печаль, когда друг уезжал, которую заполнял делами, а не людьми. Он представляет его прямо сейчас, такого уязвимого, такого настоящего. Как в тот вечер. И чувствует острую боль от его боли.       И в этом осознании есть и страх заглянуть в эту трещину глубже. Потому что если заглянуть, не окажется ли, что их «семья» никогда не была такой, какой он себе ее воображал?       Он стоит, так и не добравшись до ванной. Его мир расколот на «до» и «после». Он не знает, кто он теперь для этого человека. Он не знает, кем этот человек стал для него. Он знает только, что должен что-то сделать. И что любое действие будет не тем.       Что, если он все это время жестоко ошибался? Оплошал, прогнав его, движимый страхом, тревогой, трусостью? Что, если… если он в них всех искал только его?       В воспоминаниях вдруг всплывают слова Энн: «Какие любимые цветы у Чимина? Неужели ты не замечаешь ничего? Мне иногда кажется, что не я твоя девушка, а этот твой Чимин! Он всегда получал сто процентов твоего внимания, о котором я так отчаянно мечтала.»       Он не верит своим мыслям. Да этого не может быть! Чимин — друг, его лучший друг!       Дыхание учащается, сердце внезапно так сильно ударяет по ребрам, словно желает убедить его, указать путь, чтобы он не сошел с рельс, ведущих его к осознанию.       Чимин. Грудь обдает теплом. Все это время это был Чимин. Его друг.       Или нет?       Этой ночью Чонгук не спит, погружаясь в их совместное прошлое, чтобы понять, чтобы найти подтверждение, чтобы вновь не совершить неверный поступок. Их фотографии в альбомах приобретают новые краски, взгляды Чимина становятся другими, не теми, которые можно назвать дружескими. Но не только его. Сам Чон тоже смотрел на него не так, как на своих девушек. Теперь их претензии не кажутся бессмысленными, беспочвенными. Теперь все, в чем он был уверен все эти годы, рушится в одночасье.       Что-то в нем сегодня ломается. Упорное отрицание не спасает. Больше ничего ему не помогает. Механизм в его голове перестает работать слаженно. А новые ростки совершенно странных и неизведанных прежде чувств расцветают внутри, пробираясь сквозь толстые слои хаоса души.       Неужели?