Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

когда один взгляд значит: «это я»,

а другой — «я знаю»

Из подъезда они вышли, как греческий хор, спустившийся в ад не с предупреждением, а с эффектом. Все четверо двигались синхронно, будто из них только что вырезали музыкальный номер. Ночь была влажной, с туманом, как в дешёвом готическом клипе, и над двором повисла мягкая муть сумерек, подсвеченная уличными фонарями. Праздник Великого Сумеречного Согласия всегда вызывал у Паши лёгкую дрожь. Не от страха, а от комичности. Уж слишком серьёзно к нему относились. Но всё равно он каждый раз доставал из шкафа тот самый бархатный пиджак, завязывал алый шарф и вставлял в зубы гвоздику, будто собирался на свидание с собственной самооценкой. — Мы выглядим так, как будто сбежали с премьеры «Мастера и Маргариты», где Воланд играл на кларнете, — заметил он, разглядывая отражение в лужах. Гоша, стоявший рядом, был похож на выходца с иллюстрации к старому французскому роману: бледная кожа, кроваво-красные тени вокруг глаз, распущенные волосы и высокий воротник. Если бы кто-то искал воплощение декаданса в одном человеке, то вот он, пожалуйста, забирайте, только не забудьте отрецензировать. — Тогда ты — поэт, умерший на ступеньках «Шоколадницы», — ответил Гоша, не отрывая взгляда от улицы. — Надеюсь, с кофе в руках. Это придаёт трагичности, — подхватил Паша. — А ты думаешь, я бы умирал без кофе? Я эстет, а не мазохист. Валирика, закутавшаяся в чёрное кимоно и щёлкающая веером, издала шумное «тц». Её бубенцы на поясе звенели, как нервы в девятом часу перед экзаменом. — Я всё ещё не прощаю, что Гоша вчера назвал моего бывшего «интересным концептом», — бросила она, оглядываясь. — Я уточнял: эстетически неоднозначным, — возмущенно напомнил тот. — Это хуже, — вмешался Паша. — Это как сказать, что лицо человека вживую хуже, чем на некрологе. Персефона, вся в органзе и с волосами, уложенными в рога, тяжело вздохнула: — Вы хоть понимаете, что нас в таком виде примут за выставку уличных философов? Или за группу поддержки для ритуала? Так они стояли, переговариваясь, блестя, звеня и сверкая, пока где-то вдалеке не раздался скрип окна. Паша почувствовал, как в нём что-то сжалось. Как у собаки Павлова, только вместо еды была тревога. И верно: окно распахнулось, и на подоконнике, как старинный чайник в дыму, появилась Варвара Сергеевна. В халате цвета вываренной брокколи, с бигуди на голове, сигаретой в зубах и кружкой с надписью «Лучшие мужчины рождаются в апреле». Она выглядела как женщина, которая знает слишком много о ремонте и о вине — но не различает, где заканчивается одно и начинается другое. — А вы… это… — пропела она, щурясь. — Вы не актёр случайно? Все замерли. Гоша, как всегда вежливый, словно извинялся, что вообще существует, чуть наклонился: — Ну… вообще, я работаю… — А я тоже была актрисой! — воскликнула она, уже размахивая рукой, в которой была не то ложка, не то ручка от швабры. — В самодеятельности! В восемьдесят шестом мы «Грозу» ставили. Я Катерину играла. А вы бы, молодой человек … вы бы прекрасно сыграли Бориса. На этом слове в воздухе что-то хрустнуло. Наверное, чья-то хрупкая самооценка. Паша судорожно закашлялся в кулак, Валирика тихо, но угрожающе взвизгнула «Где такси?!», а Персефона медленно повернулась к небу и закрыла глаза, как будто ожидала, что с неё вот-вот снимут проклятие. — Вы такой… длинный, — продолжила Варвара, в упоении. — Я люблю длинных. У вас руки как у Орландо Блума в молодости… или как у моего третьего мужа. Он тоже был молчаливый, но страстный. А потом пропал. Правда, его потом нашли. В тайге. В кедровом мешке… — Всё. Я пошла на Яндекс.Ритуал, вызываю катафалк, — прошипела Валирика. Гоша попытался улыбнуться. — Спасибо, но… мы очень спешим. — А у меня как раз календулы заварено. С ромашкой. Для горла. Для… Бориса, — подмигнула она. И тут, как ангел мщения, в переулок вкатилось такси. Мокрое, угрожающе белое, с подсветкой на крыше, как у иного мира. Они влетели в него, не разбирая, кто где. Кто-то наступил на подол Персефоны, кто-то вцепился в плечо Гоши, но это уже не имело значения. Дверь захлопнулась, будто отрезало от реальности. И только когда машина отъехала, Паша мрачно сказал: — Кто скажет слово «Орландо» — тот предатель. — А если «Блум»? — шепнул Гоша. — Тем более.

***

Такси мягко вкатилось в центр города и выплюнуло их прямо в центр города, как будто поняло, что таких персонажей дальше везти опасно. Дверцы щёлкнули, и вот они на площади, дышащей светом, влажным воздухом, шумом. Всё стало другим — чуть фальшивее, чуть красивее, как в фильме с хорошим цветокором. День Великого Сумеречного Согласия был как переодетый человек: вроде и знаком, а вроде и нет. Никто не показывал магию, и поэтому казалось, что магия — везде. В этот вечер город выглядел так, будто будто праздновал собственную агонию. Все улицы были подсвечены: фонари горели золотым, витрины сияли, и даже лужи отражали небо почище обычного. Гуляющие нежить и псевдолюди щебетали и мелькали — кто в масках, кто в гриме, кто в костюмах. Один вампир с культом вокруг себя нёс на руках мохнатую козу, уверяя всех, что это его бывший одноклассник. Публика верила. Персефона посмотрела в небо, где что-то мерцало, будто старый спутник споткнулся о звезду, и произнесла: — Это как раз тот редкий случай, когда мне кажется, что я люблю этот город. Они шли по улице, как по красной ковровой дорожке под окнами мира. Останавливались у уличных палаток, брали пряные пирожки с кровяной начинкой, острые пряные булки (Персефона их ненавидела, но брала из принципа), маленькие зелья в стеклянных пробирках — “щипучка для общения с духами” и “воспоминания о лете 1879-го”. Паша выпил одну пробирку, поморщился: — Поход на сенокос. Я не был готов к такой тоске. Они смеялись, болтали, тыкались в витрины и примеряли нелепые шляпы, пока не вышли на открытую площадь, где играла музыка. — Я клянусь, если увижу ещё одного вампира в майке с надписью “Я пью по ночам” — я укушу кого-нибудь, — сказала Валирика, рассматривая прохожих. — Моё настроение сегодня — "отравленная роза". Подержите. И она достала из рукава веер, с хрустом щёлкнув по воздуху. — Твоя эстетика — это месть, завёрнутая в шёлк. — хмыкнула Персефона. Паша слушал их вполуха, глаза у него блуждали. Слишком много всего: гирлянды, летающие бумажные драконы, уличные актёры, танцующие с живыми змеями. Всё было яркое, пёстрое, странное. И в этом водовороте он вдруг на миг остановился — просто уставился в витрину, где вращались антикварные музыкальные шкатулки. Там внутри была одна, крошечная, с танцующей фигуркой в пыльном плаще. Чем-то напоминала Гошу. Он даже не заметил, как сделал шаг вперёд — прямо на проезжую часть, где ехала повозка, запряжённая шестиногим пластиковым ослом с огнями вместо глаз и с надписью “Сумеречный цирк: Тебе бы понравилось”. — Паша! — услышал он. Всё произошло за долю секунды. Сильная рука вцепилась ему в запястье и рванула назад — прямо в сторону тротуара. Повозка проехала мимо, с шорохом, запахом карамели и с визгом резиновых колёс. — Тебя чуть не задавила кричащая ярмарка, — спокойно сказал Гоша. Он стоял рядом, не отпуская руки. Паша моргнул, ещё не до конца понимая, что случилось. А потом посмотрел на их переплетённые пальцы. Тепло, немного влажно от тумана. Очень просто. Очень близко. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что. Ты просто иногда выглядишь, как человек, которого надо спасать от витрин, — усмехнулся Гоша, но не отпустил. Они пошли дальше — шаг в шаг. Рядом. Паша даже не сразу понял, что они всё ещё держатся за руки. Просто так. Без лишних слов. Внутри него всё пищало. Морально и физически. Хотелось подпрыгнуть, как в сцене мюзикла, сердце било чечётку, а в голове звучала радостная тревога: "ОНО СЛУЧИЛОСЬ ОНО ПРОСТО ТАК ПРОСТО СЛУЧИЛОСЬ!!!". Он чуть было не ляпнул вслух «у тебя тёплая ладонь», но сдержался. Вместо этого сказал: — А тебе нормально так идти? — Абсолютно, — просто ответил Гоша, не глядя в глаза. Позади раздался короткий смешок. Персефона и Валирика шли немного сзади, и было ясно: они всё видели. — Ну вот, теперь у нас ещё и ручные вампиры, — заметила Персефона. — Я завидую. Со мной бы кто так за ручку ходил. — Пфф, — фыркнула Валирика, беря ее под локоть. — Они думают, что это незаметно. Вот что умиляет. Паша вспыхнул. Попытался отдёрнуть руку. Но Гоша… не отпустил. Просто крепче сжал, даже не глядя на него. И что-то в этом жесте было почти невозможным. Они прошли мимо киоска с магическими мармеладками, рядом с танцующими детьми-оборотнями, мимо ведьмы в очках, продающей проклятия «по старым рецептам», мимо актёра, изображающего трупов. И всюду, где шли, всё казалось ярче, словно город видел, как они держатся за руки, и подыгрывал. Праздник шёл вокруг, но самое важное происходило между ними. И пусть Паша этого не говорил, не выдыхал, не прокричал на весь проспект, но… он знал. Это — один из тех моментов. Настоящих. Маленьких. Словно кто-то аккуратно положил тебе на ладонь что-то живое. И оно осталось.

***

Они уже дошли до окраины площади, когда звук начал подкрадываться к ним сбоку — сначала как гудение трансформатора, потом как затяжной кашель басов, а потом… как рэп. Вернее, как ужасный рэп: Двоечник пиздец Даю Я суке леденец Соси получше дама Перед тобой в музыке отец А я хорошенький малец И может маленький хуец Шалава опусти глаза Пока работает творец — Мне это снится или кто-то в 2025м в прямом смысле рифмует на уровне «кровь — любовь»? — произнесла Валирика, замедляя шаг. — Похоже, кто-то всё ещё думает, что глупость — это жанр. — Нет, это хуже, — сказала Персефона, поднося ладонь ко лбу. — Пожалуйста, убейте меня. На сцене стоял H$NEY — весь в золотых цепях, футболке с надписью “Милфа в сердце — как лада в гараже”, и с микрофоном, в который он завывал, будто застрял в лифте с авто-тюном. Рядом с ним за пультом стоял Grigrrr, который хоть и выглядел как человек, знающий слово «аранжировка», но сейчас просто молча кивал в ритм, вяло регулируя звук. Людей почти не было. Несколько существ с зельями в руках скучно подпрыгивали на месте. Один демон ел шаурму и подпевал без эмоций: Every day Friday Я не гей come bay Пососи мой хуй На тебя похуй Давно без отношений Это эстетика Давно я сбился с счету сучек Это арифметика — Не может быть, — простонал Паша. — ОН всё ещё жив. — По-моему, это вопрос философский, — усмехнулась Валирика. — Его жалкие потуги сложно так назвать. Легенда, конечно. Рэперы спустились со сцены. Grigrrr отправился за напитками, а H$NEY уже пил что-то мутное из пластиковой тыквы, глаза стеклянные, походка — как у лосося против течения. И тут он увидел их. — Ооо, девчоночки, — протянул он, наваливаясь сначала на Валирику, потом на Персефону, — а что это у нас тут за кастинг в рекламу духов, или вы просто для меня расцвели, а? — Ха, — холодно отозвалась Персефона. — Ты пьёшь тормозную жидкость? — Это зелье харизмы, малышка, — прохрипел он. — А вы вообще в курсе, кто я? У меня на районе кличка ФЕРЗЬ. Потому что я хожу по диагонали и по бабам. Мхах. Отпив из бутылки, он подошёл ближе к девушкам. — Боже, — прошипела Валирика. — Я даже не знаю, что оскорбительнее — то, что ты это сказал, или то, что ты реально в это веришь. H$NEY не останавливался. Он уже попытался коснуться Персефоны за плечо. Она отбросила его руку резко и зло, но он хихикнул: — Вы горячие, я прям чувствую вибрации. Я чувствительный, знаете? У меня чакры настроены. Паша встал между ними. Никаких агрессий, только немного усталости и вежливого омерзения: — Эй. Ты не думаешь, что перебарщиваешь? H$NEY на секунду замер и посмотрел на него снизу вниз. Чтобы сфокусироваться ему потребовалось время. — А ты чо, бойфренд? — Просто с работающим мозгом. — О, ты типа умный? — Да, и, похоже, я здесь единственный. Валирика вспыхнула: — Да иди ты нахуй! — Тебя в роддоме уронили или тебе рэпом мозги промыли? — поддержала Персефона. H$NEY сделал шаг вперёд, ухмылка его стала мерзкой и мрачной: — Да ладно, вы же сами хотите, чтоб с вами жёстко, да? Такие, как вы, только прикидываются фемками, а потом... Что-то запоздало блестело в глазах. Потом он резко схватил Персефону за запястье. И тогда Гоша молча двинулся вперёд. Без слов. Просто встал рядом с Пашей. В его взгляде было всё: чёткий прицел, зловещая сдержанность и обещание последствий. И, может быть, что-то древнее, что в человеке должно спать, но в нём давно проснулось. H$NEY заткнулся. Даже дыхание задержал. Потом попытался отмахнуться, но дрожь пошла по пальцам. Повернулся. И в этот момент к ним подошёл Grigrrr, с двумя пластиковыми стаканами. — Что случилось? — Пошли, — пробормотал H$NEY, резко сворачивая в сторону. — Эти фрики не стоят моей энергии. — Нет, — поправил его Grigrrr, бросив взгляд на Гошу. — Эти фрики тебя съедят, если ты останешься. Рэпер не ответил и просто ушёл. Слишком быстро для “ферзя”. Тишина. Паша тяжело выдохнул: — Ну… все живы? — У меня на районе кличка “матерящийся нож”, — сказала Валирика. — Ему пизда. Такая порча на понос ждёт... Гоша молчал. Стоял, чуть покачиваясь, как будто остывал. Потом посмотрел на Пашу — спокойно, почти рассеянно, — и просто снова взял его за руку. Как будто всё произошло ради этого. И в этот момент мир снова стал лучше. Шум утих, фонарики стали мягче и даже воздух показался суше. Паша сжал пальцы в ответ. Он ничего не сказал. Внутри снова началась та самая песня, слов которой он не знал, но она точно была про них.

***

Прошло несколько дней. Город снова стал серым. Праздничный смог растворился, и всё, что осталось, — это влажный асфальт, дым из вентиляции и крики чаек, которые почему-то летали даже на севере. Было утро, или день, или какая-то неопределённая временная жижа между кофе и усталостью. Паша зашёл на съёмочную площадку не как гость, а как кто-то вроде “я тут за Гошей". Тот где-то наверху возился у софитов в наушниках. Вокруг ходили тени: световики, техники, гримеры. Сестра-призрак Марлена снова плавала сквозь декорации, создавая случайные сквозняки. — О! — из-за световой стойки выглянул Паша Третьяков, махнув рукой. — Ты, кажись, всё-таки вкрался в наш кинематограф. — Осторожно, я могу остаться, — хмыкнул Паша. — Мы уже боимся. Они оба сели на какой-то ящик, облокотились, уставившись на проходящего мимо духа, который настраивал микрофон. — Слушай, а как у тебя с музыкой? — спросил Третьяков. — Ты ж вроде в теме. — Ну… в уши попадает, если об этом. А что? — Да вспоминали тут самородков...— продолжил Третьяков, — а ты не следишь за местной рэп-тусовкой? — Ну, типа… я слушаю некоторых. Иногда специально включаю, чтобы понять, где дно. А что? — А то, что этот… как его… H-доллар-нэй умер. — Кто? — переспросил Паша. — H$NEY. Паша резко повернулся. — Чего?! — Нашли вчера. — А как?! Его же никто не убивал… вроде? — Не, ну ты не поверишь. Это, наверное, самая абсурдная смерть с начала года. Сидел я, значит, вчера, а один из операторов притащил статью. Третьяков достал телефон, чтобы найти ее, но от переполняющих его эмоций просто начал рассказывать: — Короче, по словам соседей, H$NEY впервые за всю историю своей жизни привёл домой девушку. — Да ладно?! — Да! Сам позвонил в домофон консьержке, типа: "Я ключи проебал, но поднимаюсь не один, пустите, Бога ради". На него даже охранник посмотрел с гордостью, как отец. И вот, он заходит с девушкой. Все счастливы. Он постит сторис: "Королева рядом. Настоящая". И тишина. Три часа. — И?.. — И потом скорая. Оказалось, он просто умер, ещё даже не успев снять цепь. Инфаркт, по заключению. Её даже пальцем не коснулся. — Он что, умер от счастья?! — Именно. Девушка сказала, что он был очень возбужден, нервничал, нёс какую-то чушь, что “она как свет, и я как лампочка”, пил своё энергетическое зелье, а потом в какой-то момент — бух, и всё. — …это же… легендарно, — прошептал Паша. — Это настолько глупо, что даже романтично. — Слушай, а ты уверен, что он просто умер? — Ну… официально — да. — А неофициально? Паша Третьяков пожал плечами: — Слушай, там, конечно, были странности. У него, вроде как, не было мозга, когда его вскрывали. — Эм… — Ну, в смысле, как будто уже давно… ну…просто пустое пространство. И сосед снизу сказал, что за несколько минут до смерти слышал странный смех. — Смех? — Да. Холодный такой. Но, знаешь, дома у него и не такое бывало. Он однажды заказал себе восемь портретов самого себя. В натуральную величину. Один с крыльями. Они оба замолчали. В это время Гоша спустился по лестнице. Уверенно, спокойно. Закинул рюкзак на плечо, оглядел пространство и уже направлялся к Паше, но… остановился и бросил ему внимательный, лениво-хитрый взгляд. Одна бровь поползла чуть вверх. Как будто спрашивал: «Ты что-то хочешь спросить, или ты уже понял?» Паша почувствовал, как у него в груди щёлкнула знакомая штука — та, которая иногда зовётся “интуицией”, но у них, вампиров, скорее напоминала старую колдовскую лампочку: вспыхивает, когда рядом происходит… нечто. И в голове мелькнуло: "Ты бы и вправду мог. И ни разу не пожалеть." Он улыбнулся. — Ну… что я могу сказать, — сказал он, вставая. — H$NEY, видимо, сам виноват. — Как и в жизни, — хмыкнул Третьяков. — Таких даже суд не берёт. Им вселенная сама пишет приговор. Вот бы и мои фильмы так умирали — эффектно и вовремя. Они направились к выходу. Гоша уже стоял у дверей, Паша подошёл к нему и тихо спросил: — Всё? — Думаю, да. Ужасно раздражал. — И ты… — Я же ничего не сказал. — Ты вообще ничего не говоришь, — пробормотал Паша. — Ты тоже, — отозвался Гоша, и мягко коснулся его пальцев. Их руки переплелись сами. В воздухе витал еле заметный запах старой жвачки, мертвого стиля и одного очень плохого трека, который больше никто не услышит.