Нормальные парни, просто без пульса

Love is…

быть на виду и всё равно вместе.

В кофейне пахло сливками, молотой корицей и чуть-чуть усталостью. За окнами размытой акварелью висел вечерний дождь — ленивый, почти декоративный. Паша уже протирал стойку тряпкой, когда дверной колокольчик прозвенел — одиноким, дерзким звуком. Он скривился, не оборачиваясь. — Извините, мы уже почти закрыты… И тихо добавил: —…если вы только не пришли унести меня отсюда в нормальную жизнь или хотя бы принести валерьянку… — А если я пришёл за вашим сердцем? Голос до боли знакомый и глубокий. Паша резко обернулся и, увидев Гошу, невольно рассмеялся. Он стоял в проёме, капли дождя медленно стекали по прядям тёмных волос. В чёрной рубашке, с пружинистой походкой, будто только что сошёл с обложки какого-то «Вампиры и искусство соблазна. Спецвыпуск». — Вы выглядите так, будто хотите украсить чью-то бессонницу, — сказал Паша, опираясь локтем о стойку. — Я уже хотел вас выгнать, но, боюсь, не смогу. Вы слишком… прекрасны. — Правда? Ну тогда, — улыбнулся Гоша и подошёл ближе, глядя прямо в глаза, — можно мне один травяной чай для меня… и один рафаэло раф для моего… ммм, друга? — О как! У вас есть друг? — Паша прищурился. — Возможно. Такой… высокий, красивый, с глазами как утреннее похмелье. Немного нервный. — Страшный? — Восхитительный. — Работает тут? — Страдает, скорее, — хмыкнул Гоша. — Иногда ворчит, но делает лучший кофе в городе. Но я слышал, у него очень тёплые объятия. — Звучит подозрительно, — Паша наклонился вперёд, локтями опершись о стойку. — Я слышал, он вообще не умеет флиртовать. — Тогда вы не видели, как он на меня смотрит. Паша еле сдержал улыбку. Протирая стакан, подался чуть вперёд, и в голосе его появилась почти актёрская томность: — Скажите, вы не боитесь, что этот друг влюбится в вас прямо на месте? — Честно? — Гоша наклонился, их лица разделяли всего сантиметры. — Я немного на это надеюсь. Молчание. Тёплое, расплавленное. Паша улыбнулся, облизал губу, будто собираясь сказать что-то ещё, но вдруг замер, глядя на Гошу с той самой, тихой, тяжёлой нежностью, которая приходит только под вечер, когда устаёшь держать себя в руках, и тихо сказал: — Я чертовски хочу тебя обнять. Тот молча развёл руки в стороны, чуть приподняв брови: пожалуйста. Паша обогнул стойку, шагая медленно, будто боялся, что момент исчезнет. Подошёл к Гоше — тот сидел на высоком барном стуле, вытянув ноги вперёд, как будто нарочно освобождая пространство, и встал между его колен, прижавшись шекой к его груди, тихо вдохнул. Ткань рубашки была холодной от улицы, но под ней тепло чувствовалось знакомое, желанное тепло. Гоша обнял его сразу, медленно, аккуратно, будто он самая главная драгоценность. Одной рукой за плечи, а другой за затылок, поглаживая волосы. — Тяжёлый день? — прошептал он, подбородком касаясь его макушки. — Я, как взрослый, самостоятельный, состоявшийся человек, хочу лечь на пол и лежать до тех пор, пока всё не станет так, как я хочу, — пробормотал Паша, не поднимая головы. — Звучит как стратегический план. — Да. Только без движения. И чтобы кто-нибудь накрыл пледом. А ещё лучше — дал пирожное и сказал, что я молодец. Подумав секунду, он добавил: — …и сделал массаж. — Ты офигел, конечно. Гоша рассмеялся — тихо, вибрацией в груди. Он поцеловал Пашу в макушку и чуть крепче обнял. И, кажется, тот даже на секунду задремал, так ему было спокойно. — Я могу предложить плед и пирожные. — Договорились. Прошло ещё минут двадцать. Паша выключал свет, проверял замки, складывал остатки выпечки, ставил посуду в мойку. Гоша помогал молча: ловко закрыл ставни и ждал у двери, засунув руки в карманы. Когда Паша, наконец, вышел, он выглядел уставшим, но лёгким, будто всё плохое осталось за стеклом кофейни. Гоша без слов взял его рюкзак, закинул на своё плечо. А потом взял за руку. Так просто, будто делал это каждую ночь. — Пошли домой, — сказал он. — У меня ноги отваливаются. — Я купил твои любимые пирожные. — Ты святой. — Не совсем. Я съел одно по дороге. Но у тебя осталось два. Они шли вдоль мокрых улиц, под тёплым жёлтым светом фонарей. Шли медленно, держась за руки. Гоша рассказывал что-то смешное про соседку, Паша смеялся, спотыкаясь и прижимаясь к нему плечом. И на секунду подумал, что если это и есть та самая взрослая жизнь, где ты просто устал, но тебя ждут, то всё стало так, как он хотел.

***

Во дворе пахло вечерним мятным воздухом, травой и влажным асфальтом. Свет фонаря тонул в листве, и комары кружили под ним, как фанаты вокруг звезды. На скамейке у клумбы, рядом с облезлым знаком «По газону не ходить», заседала триада бабок — пенсионерских ведьм, старших сестёр локального ковена и официальных смотрительниц морали в пределах трёх подъездов. — Тишина какая, — буркнула Лиза, стянув с носа очки. — Все сидят, прячутся. Ни тебе ссор, ни падений с лестницы. Даже кошка из пятого не орёт. Город умер. — Скучно, — поддержала её вторая Марина, с сигаретой в зубах и ногой на клумбе. — Где вы все, сукины дети? — Раньше хоть Лёшик из 14-й квартиры любовниц водил. А теперь все на самокаты пересели, им не до страстей.— вздохнула первая Марина и сделала глоток крыжовенного вина. — Ну не знаю, я всё равно этих шипперю, — добавила она мечтательно, подглядывая в тетрадку «Записки наблюдателя. Том 3». — Эстетика. — Опять ты про своих вампиров, — Лиза закатила глаза. — Ты мне ещё скажи, что Гоша влюблён. — А он влюблён. Сразу видно. Он как на Пашу смотрит… — Я вот скажу честно, — сказала Марина-вторая. — Мне пофиг. Лишь бы не матерились во дворе. А то дети потом ходят мимо окон, как Тарантино в три года. Вызывают во мне комплекс неполноценности. — Мы же с вами цивилизованные женщины, — глубокомысленно сказала первая Марина. — Сплетни — наше право. Жестокость — наш выбор. И тут, словно по заказу, из-за угла появился он. — Здравствуйте, дамы, — произнёс Данила Юрьевич, в нелепом панамском шлеме, с рюкзаком через плечо и чемоданом на колёсиках. В руке у него был череп. Настоящий, как все его проблемы. — А, это опять ты, — выдохнула Лиза. — Мимо проходил, да? — усмехнулась вторая Марина. — Тебе вообще заняться нечем? Пенсию бы оформил, а не вот это всё. — А я, между прочим, уезжаю, — торжественно произнёс он, будто уходил на войну. — На раскопки. В пустыню. А потом — на историческую конференцию в Абу-Даби. — О, слава Богу, — откликнулась Лиза. — Спокойствие во дворе восстановится. Пусть хоть тебя в Египте закапывают, только без трансляции, ладно? — Да заткнись ты, — вздохнула вторая Марина. — Я бы сама в Эмираты сгоняла. А у меня, между прочим, давление. Мне солнце противопоказано. — Данила, ты только оденься нормально, — сказала первая Марина и пригубила вино. — А то в твоих жилетках и сандалиях тебя ни один шейх не возьмёт. Она взглянула на него внимательно. — Хотя кто знает. Шейхи нынче странные пошли. — Ну, один эмир интересуется раннеантичной археологией. Мы даже в чате общались.— задумчиво произнёс Данила. — В Тиндере, что ли? — Нет, — коротко ответил он. — В научном телеграм-канале. — Фу, — сказала Лиза. — Даже разврат у тебя скучный. — Ах да, — вдруг спохватился Данила. — Я же чуть не забыл! Мне ещё Андрея Николаевича на кафедру вернуть. Он показал череп. — Очень уважаемый был человек. Хотя, конечно, в последние годы — мёртвый. — А чё ты с ним носишься, как с утюгом? — удивилась Марина-вторая. — Он тебе кто? — Мы были знакомы, — ответил Данила, — но сейчас он больше для научных целей. — Надеюсь, он не возражает, — сухо сказала Лиза. — Всё, мне на автобус, — заявил Данила. — До свидания, дамы. Не скучайте. Передавайте привет духам двора. Он удалился так же торжественно, как пришёл. На повороте махнул рукой. Череп слегка качнулся. Наступила тишина. — Вот и ладно, — сказала Лиза. — Без него хоть воздух чище. — Меня он бесит, — отрезала вторая. — Но завидую, блин. В пустыню поедет. А я всё тут, с вами. — Главное, — сказала первая, закладка в тетрадку, — чтобы любовь цвела. Даже в Эмиратах. Даже с черепом.

***

Паша всё ещё немного хромал — натёр ногу новой обувью, поэтому геройски ныл. В руке он держал банку газировки, уже тёплую. А в другой — ладонь Гоши. Тот, кажется, даже не замечал, что всё ещё держит. Или замечал, но не отпускал. Они шли неспешно, будто возвращались с другого конца мира. Свернули к подъезду, и именно там, у клумбы с повисшими одуванчиками, наткнулись на трех бабок, способных перекричать свадебный кортеж или воскресную службу. — Говорила же! — громким шёпотом сказала первая Марина, ярко-красная, с бокалом крыжовенного вина. — Они уже за руку ходят! Я прям чую — душа в душу. Любовь, а не ерунда ваша! — Это ещё не встречаются, — отрезала Лиза, листая газету «Аргументы и факты» 2004 года. — Они тормоза. Я, между прочим, сорок лет в шипперстве, сразу вижу, где нерешительность. У этих двоих — влюблённость, но не оформлена. — Ой да ладно, Лизка! — встряла вторая Марина, громкая и матерная. — Видела я, как этот, в чёрном, смотрит на своего… Она выдохнула сигаретный дым, зыркнула в сторону Гоши, который как раз поднял глаза и слегка дёрнулся от неожиданности. Паша, уже поняв, с кем столкнулись, попытался незаметно спрятать свою руку в карман. Поздно. Гоша тоже почувствовал внимание, но только крепче сжал пальцы. — Ты видела, видела, как он руку сжал? — прошептала красная Марина и почти пролила вино. — Это любовь. Чистая! Я же говорила! — Чистая любовь, а в подъезде снова бычки, — проворчала Лиза. — Может, у них секс на балконе был, что ты пристала! — фыркнула Марина-вторая, — У нас, между прочим, свобода чувств. — У нас обязанность не мусорить! — ответила Лиза, не отрываясь от газеты. — Молодцы, что не скрываетесь! Будьте счастливы, дети мои! — гордо объявила первая Марина и подняла бокал в сторону Гоши. Тот закрыл лицо рукой. Паша покраснел так, что, казалось, вспыхнет прямо на месте. — Может, ускоримся? — прошептал он, почти умоляюще. — Уже некуда, — мрачно ответил Гоша. — Они нас найдут. Даже если мы уедем в Удмуртию. Пока они подходили к двери, продолжался совет старших: — Я вам говорю — свадьба будет. — Преждевременно. Я вот ставлю, что кто-то из них сбежит на неделю и вернётся с охапкой ромашек. — Да пусть хоть с гробом вернутся! Лишь бы не молчали больше. А то всё ходят, мучаются. Паша, натянуто улыбаясь, пробормотал: — Добрый вечер… — И вам добрый! — разом отозвались три женщины. — Мы… домой. Уже поздно, — смущённо пробормотал Паша. Дверь хлопнула. Они скрылись в подъезде, как два шпиона, провалившие маскировку. И когда уже поднимались по лестнице, Гоша вдруг сказал: — А ведь они милые. — Если милое может заставить тебя хотеть провалиться сквозь землю — да. Очень. Снизу, с улицы, донеслось: — Я им на свадьбу крыжовник принесу! — И хлеб-соль! Паша только простонал: — Нам никогда не сбежать. А Гоша улыбнулся и всё равно сжал его руку.