Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

растеряться при виде улыбки,

которую так ждал.

Паша проснулся не сразу. Сначала до него донёсся запах — тёплый, сладковатый, обволакивающий. Пахло блинчиками, слегка подгоревшим краем теста и чем-то остро-пряным, будто корицей с мятой. Потом — слабый, но чёткий металлический оттенок, как от свежей крови, вплетённый в запах сиропа. И только после этого он медленно открыл глаза. Его комната была полутёмной, как всегда. Узкое окно было завешено тяжёлой шторой, оставляющей на полу бледную полоску света, будто мир за окном дышал сквозь щёлку. Стены тёплого серого цвета, местами облупившиеся, но уютные, словно старый театр после репетиции. На подоконнике лежала стопка комиксов, засохшие полевые цветы в бутылке из-под кефира и кружка с засохшими следами крови по стенкам. Гирлянда под потолком давно перестала светиться целиком — одна лампочка мигала, вторая тускло горела, третья сгорела вообще. В углу — мягкий плед, и шкатулка в виде черепа, которую он честно собирался использовать под мелочь. Паша лежал в своей кованой кровати-гробе с мягкой бархатной обивкой и множеством подушек. Она когда-то была куплена на блошином рынке с мыслью, что спать в ней удобно. Особенно если слегка приоткрыть крышку и забраться внутрь с ноутбуком, печеньем и плейлистом из тридцати версий одной и той же романтической баллады. Сейчас крышка была откинута, и он лежал в одеяле до ушей, пока мир медленно звал его в день. Паша зевнул, потянулся и сразу уткнулся носом в подушку, надеясь уснуть обратно. Но запах был слишком вкусный. И слишком нежно-неожиданный. Он с трудом вылез из кровати и прошёл по коридору в мятых пижамных штанах с рисунком летучих мышей и футболке с надписью «BITE ME». Волосы стояли торчком в разные стороны, один носок был разного цвета, и глаза всё ещё не до конца открыты. И тут он замер в дверях кухни. На кухне свет был мягким, почти тёплым, как будто его специально приглушили. Гоша знал, как тяжело Паше просыпаться, особенно после полуночной смены в кофейне. На плите шипела сковорода. В блендере что-то алое, густое, уже почти доведённое до идеальной консистенции. На столе стояла пиала с гранатовыми зёрнами, бутылочка с мятным сиропом и, почему-то, вазочка с ромашками. А Гоша стоял у плиты. Он был уже одет — чёрная рубашка, чёрные брюки, волосы собраны в низкий пучок, как у викторианского поэта на утренней лекции. Поверх рубашки был надет нелепый фартук с надписью «Мастер крови», перетянутый элегантным бантиком сзади. Одна штанина была заправлена в носок, но он этого не замечал. Гоша сосредоточенно переворачивал блинчик, чуть прикусив губу. Взгляд такой серьёзный, будто сейчас вершится магия. Паша застыл. Он не дышал. Потому что это было слишком. Это был Гоша. На их кухне. В нелепом фартуке. Готовящий блинчики. И стоящий там, будто он здесь всегда был. Слишком красиво. Слишком нежно. Слишком… своё. Паша смотрел, как у Гоши напрягаются плечи, как волосы окрашиваются солнечными лучами, как хмурятся брови, когда он что-то себе бормочет под нос. И, казалось, сердце в груди билось медленно, и с каждым ударом всё громче. Он не заметил, как начал улыбаться. И только когда понял, что его заметили в дверях, вздрогнул. Гоша немного удивился, а потом его лицо медленно расплылось в мягкой, ещё сонной, но очень тёплой улыбке. — Доброе… утро? — сказал он, приподняв бровь. — Я тебя не разбудил? Паша усмехнулся и провёл рукой по волосам, которые только сильнее растрепались. — Разбудил? — он зевнул и почесал шею. — Гош, ты блинчиками людей из комы выводить можешь. Какое там разбудил... Он прошёл на кухню, сел за стол и вдохнул аромат. Блинчики, сметана, мята, и… кровь. В красивом бокале, будто вино. И рядом — смузи цвета драгоценного граната. На поверхности лежала веточка розмарина. — Я вообще-то хотел сделать сюрприз, — пробормотал Гоша, всё ещё стоя у плиты и переминаясь с ноги на ногу. — Ты ведь говорил, что по утрам хочешь, чтобы всё было… мягким. Вот я… постарался. — Ты что, записал это где-то? — Паша взял вилку, но всё ещё не притронулся к еде, только смотрел. — Ну… — Гоша пожал плечами. — Я вообще всё записываю. Даже то, что не хочу помнить. Он развернулся, снял фартук, неуклюже сложил, как будто не знал, куда его деть, и в итоге повесил на ручку шкафа. От его движений с кухни уходило тепло, будто он сам был печкой. Паша попробовал блинчик и замер. — Это… — он закатил глаза, приложив руку к груди. — Гоша. Ты должен быть вне закона. Это преступление. Это… я бы в суд подал на тебя за эмоциональное воздействие. Это шедевр. Гоша тихо рассмеялся, будто чуть облегчённо и сел напротив. Несколько секунд молча смотрел, как Паша ест, а потом будто собрался с духом. — Слушай, я, эм… хотел спросить, — он потёр шею. — Сегодня съёмки закончу пораньше. В шесть. Может… если хочешь… можем потом куда-нибудь сходить? Паша замер с вилкой на полпути ко рту. — Сходить? — Ну, в смысле не в магазин. Хотя, кстати, консервированная кровь закончилась... — сказал Гоша, пряча взгляд. — Но я не это имел в виду. Просто, может, прогуляться. Или не просто. Или... как хочешь. Я не… Я не настаиваю. — Это типа… свидание? — Паша всё ещё не дышал. Гоша поднял глаза и неуверенно кивнул. — Ну, просто… ты и я. Вместе. После шести. Если хочешь. — Да. — Паша даже не дал себе подумать. — Да. Очень. Я… хочу. Гоша впервые за утро выдохнул полностью. Он улыбнулся — неуверенно, неловко, но в этой улыбке было солнце, которого они не видели уже лет двести. — Ладно. Тогда я пойду. Увидимся вечером. И не забудь кровь, а то опять будешь пить из пипетки, как в прошлый раз. Он встал, застегнул куртку, чуть дёрнул ворот, обулся в коридоре и исчез за дверью. Паша остался один. С вилкой, наполовину добравшейся до рта и с блинчиком на ней. — …что вообще, — прошептал он. — Это что вообще сейчас было? В этот момент на стол, как ни в чём не бывало, опустился Фёдор. С независимым видом подошёл к тарелке, вытянул шею и, не дожидаясь разрешения, стащил один блин. Он ел с полной концентрацией, потом повернул голову и уставился на Пашу. Смотрел в упор. С видом: ну и что ты теперь будешь делать, а, герой романтических трагедий? Паша положил голову на стол, не отрывая взгляда от птицы. — Я, Федя, в ахуе. Полном. Фёдор понимающе кивнул. И сожрал ещё один блин.

***

Паша сидел в гостиной посреди апокалипсиса текстиля. Повсюду была одежда. Вперемешку валялись футболки, рубашки, какие-то шарфы, галстук с летучими мышами и его любимый, но поношенный свитер с вытянутыми рукавами. Паша был в одних домашних шортах и с полотенцем на голове. Глаза у него бегали по комнате, как будто вещи могли сами подсказать, что надеть. — Так, спокойно, — бормотал он, отбрасывая в сторону майку с надписью "BITE ME HARDER". — Ты вампир. Ты взрослый и ответственный. Ты справишься. Он достал чёрный пиджак с цепочкой — слишком пафосно. Откопал чёрную рубашку с кружевами — настроение: "мне 300 лет, и я забыл выходить из гроба". Натянул футболку с абсурдным принтом “Я чёртов адонис” и в ужасе сорвал её в тот же момент. — Я не справлюсь, — прошептал он трагично и схватился за голову. — Я буквально погибаю в этих вещах. Мне нужен кто-то, кто спасёт меня от самого себя. — Ты страдаешь, дитя веков, — протянул снизу голос с пафосом шекспировской трагедии. — Но страдание — есть росчерк страсти на холсте бренного бытия. Это была Мирьям, волшебное зеркало эпохи просветления. Её позолота облупилась, одна ножка была подперта томиком Рембо, но голос звучал, будто она сейчас продекламирует что-то в Версале. — Мирьям, мне просто нужно выбрать, что надеть. Не начинай. — О, Павел! — воскликнула она, явно обидившись заранее, — Надень же истину! Истину и немного бархата! Или хотя бы блузу цвета каберне-совиньон. Как говорится: если рубашка жмёт — душа просит вина! — Кем говорится? Ты же эти поговорки на ходу придумываешь. Паша раздраженно выдохнул, встал и снова оглядел комнату. Паника подступала. Через пару часов ему встречаться с Гошей. Будет НАСТОЯЩАЯ ВСТРЕЧА, настоящая прогулка, настоящие, блин, чувства. А он? Выглядит как несчастье в кардигане. Он схватил телефон и тут же набрал Валирику по видеосвязи. Через пару секунд та ответила. В кадре появилась она, лёжа на шёлковых подушках, в кимоно, на фоне тускло освещённой комнаты. Камера слегка шаталась, будто держалась на коленке. Где-то рядом играла спокойная музыка, похоже, старый итальянский джаз. — Алло, бездарь? — сказала она сладко. — Снова умер или просто страдаешь? Что случилось? — Мне срочно нужна помощь. — Паша уставился в экран с трагизмом эпохи рококо. — Я иду на свидание. С Гошей. Сегодня. Через пару часов. И у меня случился модный Армагеддон. Помогай. — Подожди, ты идёшь на свидание? — в кадре мелькнула чья-то белая рука, а потом появилась и Персефона, в широкой чёрной рубашке с засученными рукавами. Волосы были убраны, а на губах — полуулыбка, от которой у Паши сжалось где-то внутри. — Ого. — А вы что, вместе? — подозрительно прищурился Паша. — Типа… вместе-вместе? — О, — протянула Валирика с многозначительной улыбкой, — а ты что, ревнуешь? — Не знаю! Просто! Вдруг! Моя психика ранимая! — огрызнулся Паша. — Вы просто всегда такие… интимно сверкающие… — А разве мы когда-то не были? — медленно сказала Персефона, беря у Валирики бокал. — Или ты только сейчас заметил? — То есть… вы?.. — Паша заморгал. — Это… я… Эм. Поздравляю? Или… сочувствую? Или… — У нас свободный союз, — хмыкнула Валирика. — Вечная привязанность, но без абьюза. И общий плейлист. — А я говорила, что они буквально идеальная пара. Но кто ж меня слушает? – прошептала Мирьям, пуская по зеркальный глади золотистые полосы — Мирьям, — Паша скривился. — Ты всегда появляешься, когда не просят? — Я драматическое существо, милый. Я как прилив: неотвратим и вечно с солью на губах. — Мирьям, дай человеку пожаловаться, — лениво сказала Валирика, садясь удобнее. — Мы просто подруги, — рассмеялась Персефона, качая головой. — Очень близкие. Очень, очень близкие. Но не в том смысле. Хотя ты мог бы и порадоваться за нас. — Ладно, хорошо, неважно. Я... я просто. Боже. — Он схватился за волосы. — Мне нужна ваша помощь. Что мне надеть? — А я говорю — кожа! Кожа — сестра искренности! — снова влезла Мирьям. — И платок на шею! — Как ее выключить?! — простонал Паша. — Итак. У нас экстренная модная помощь. Мирьям, ситуация серьёзная?– спросила Персефона. — Ужасная. Он сказал... прошу прощения... «я в ахуе» пять раз за минуту. — Значит, всё совсем плохо. Так, показывай, что у тебя есть, — строго сказала Валирика, расправляя плечи. — Сейчас всё решим. И Паша пошёл. Камера дрожала, облетала полки, подушки, вешалки. Персефона делала заметки. Валирика ворчала. — Вот эта рубашка выглядит так, будто ты решил отпраздновать помолвку с налоговой. — А вот эта просто чересчур. Ты не Эдвард Руки-Ножницы. — Вот эта — вообще футболка с дыркой на соске. Почему она у тебя ЕСТЬ?! — Потому что он ребёнок судьбы. И не обрабатывает шкаф от моли! — вещала Мирьям. — А дырка — это метафора! — Господи, ты точно не готов к отношениям, — выдохнула Валирика. — Я говорю: броня и чёрная кожа, как в 1789, — уверяло зеркало. — А на шее — гвоздь. Для устрашения и возбуждения. — МИРЬЯМ. — Паша вскинул брови. — Это не бал вампирской аристократии. Мы идём на прогулку. Возможно, в парк. С мороженым и уточками. Ты видел хоть раз утку в броне? Он тяжело вздохнул. — Я просто хочу выглядеть нормально. Не как шут, не как вампир с сельской дискотеки. Просто… хорошо. Чтобы он посмотрел и… ну… всё понял. — Что ты хочешь, чтобы он понял? — мягко спросила Персефона. Паша замолчал. Потом смущенно пожал плечами: — Не знаю... Что я стараюсь. Что я волнуюсь. И что я… что он мне нравится. Очень. Вот. Молчание. Потом Валирика кивнула: — Тогда надевай чёрные брюки и ту светло-серую рубашку, что мы тебе подарили на позапрошлый Хэллоуин. Без шарфа, пусть шея будет открыта. У тебя она шикарная, пусть смотрит. Волосы немного назад, но не сильно. И возьми кольцо с камнем. То, что сам сделал. Деталь должна быть личной. — А… это сработает? — Это не экзамен, Паш, — сказала Персефона. — Это прогулка с человеком, который уже знает, какой ты. — Но всё равно надевай платок! — крикнула Мирьям, уже обиженно, будто её не услышали. — Платка не будет, — отрезала Паша. — Ты убиваешь поэзию! — Поэзия — это Гоша. Я просто надеюсь не обосраться. Мирьям пустила по зеркалу черные полосы и пропала. Паша чуть успокоился и чуть увереннее вздохнул. Он действительно старался.

***

Набережная дрожала в мягком вечернем свете. Редкие фонари вытягивали длинные тени на мостовую, ветер с реки принёс запах воды, чуть сырого камня и лета, которое всё ещё держалось, не отпуская. Волны плескались внизу, чуть слышно, как будто дышали спокойно, равномерно. Паша стоял под одним из фонарей, руки засунуты в карманы, ворот куртки поднят. Внутри у него грохотало. Он стоял уже минут пятнадцать, хотя пришёл заранее — не потому что боялся опоздать, а потому что не знал, как иначе справиться с этим предвкушением, с этим теплым и нервным ощущением, как будто сердце то ныряло, то выныривало обратно. Он глянул на часы, потом на экран телефона, закрыл его и вздохнул. И снова посмотрел в сторону улицы. Мысленно он уже раз двадцать представлял, как Гоша подойдёт: медленно или быстро, с улыбкой или без неё. И всё равно в тот момент, когда он появился, всё пошло к чёрту. Потому что Гоша выглядел как мечта, случайно вышедшая из любимого фильма. Он шёл через полутень, с лёгкой походкой, в тёмно-сером пальто, волосы развевались чуть-чуть, как в рекламе духов. Под светом фонаря лицо его выглядело особенно красиво — мягкие тени под скулами, чуть прищуренные глаза и улыбка — настоящая, теплая, немного смущённая. Он не спешил, но и не медлил — просто шёл прямо к Паше, будто не было ни капли сомнений. Паша застыл. — Привет, — сказал Гоша, остановившись перед ним. Голос его был чуть ниже, чем обычно, и чуть тише — как будто говорил не вслух, а внутрь. Паша глупо улыбнулся, пытаясь что-то сказать, но не нашёл слов сразу. Он уставился на ворот пальто Гоши, потом на его глаза, как будто не мог поверить, что всё это действительно сейчас происходит. — Я, кажется, иду на свидание с самым красивым человеком этого города, — продолжил Гоша, всё так же спокойно, но с хитринкой в уголке губ. Паша улыбнулся, но вышло немного фальшиво. Он закашлялся и от смущения провёл рукой по волосам. — О… эм… у нас, вообще-то, город небольшой, — буркнул он, не поднимая глаз. Гоша чуть склонил голову, будто разглядывая его. — Всё равно конкурс большой, — сказал он. — И я был настойчив. Пауза повисла между ними. Такая пауза, в которой ничего не нужно говорить. Только смотреть. И они смотрели друг на друга с лёгким трепетом, будто в каждом взгляде пробовали касаться друг друга, медленно, внимательно, с благоговением. Ветер чуть шевелил полы пальто. Где-то вдалеке звучал саксофон — кто-то играл на берегу, неровно, но красиво. Паша глубоко вдохнул, взгляд бегал от лица Гоши к его рукам, к небу, к себе под ноги, и снова вверх. — Хочешь погулять? — спросил Гоша. Мягко, просто. Так, будто предлагал не прогулку, а жизнь рядом. — Очень, — кивнул Паша. — Только... если я потеряю сознание, лови. — Я уже наготове, — усмехнулся Гоша и подал ему руку. Паша чуть замешкался, но взял. И в тот момент, когда пальцы соприкоснулись, в груди что-то дрогнуло. Как будто весь вечер сжался в одну точку и вспыхнул. Это была не просто рука. Это был обет. Тихий, трепетный, ещё неосознанный, но уже невидимо крепкий. Они пошли вдоль набережной в свете фонарей, на фоне шума воды и звёзд. И в этом движении, в шаге в одну сторону, было так много надежды, что мир вокруг казался легче.