The Bastard and the Heir

Баня приняла их, словно тёплая пасть дракона — тяжёлый, влажный пар медленно обволакивал кожу, будто расплавленный мёд стекал прямо под кольчугу плоти, и мир за дверью растворился, став незначительным. На выщербленных камнях потрескивали капли влаги, над водой лениво поднимались клубы дыма, и в этих завитках прятался густой запах лаванды, подслащённый перчинкой далёких, едва заметных специй. Генри стоял на пороге, чувствуя, как тепло проникает в больные мышцы, осторожно разламывает застывшую в них усталость и, вынимая из костей все тяготы прошедших дней, одаривает благим умиротворением. Он привык к ледяным речным купаниям, к тому, как грязь и кровь смываются одним решительным всплеском воды, но здесь всё было иначе. Ян, напротив, вёл себя естественно и непринуждённо. Он позволил тунике соскользнуть с плеч, как сытой кошке — волосок за волоском, шов за швом. Томный полумрак парилки ловил каждый изгиб его спины и, ухмыльнувшись себе под нос, он лениво скользнул пальцами по воздуху, видимо проверяя температуру помещения. — Ты выглядишь напряжённым, Генри, — голос Янa был тёплым, как само это место, но за этой ласковой завесой, скрывалось едва уловимое подтрунивание, как тихий шёпот ветра, что ворочает сухие листья. — Я всегда напряжён, когда ты рядом, — Генри скинул с себя остатки осторожности, и ответ получился коротким и резким, будто сердце вдруг начало биться быстрее без причины. Ян шагнул к воде, пар запутался в его волосах и распустил их золотистым шёлком. — Думаю, это уже хроническое, — медленно произнёс он, глубоко вдыхая аромат лаванды, словно хотел запечатлеть его в своих лёгких навсегда. — Но обещаю, у меня найдётся лекарство даже для таких, как ты. Генри фыркнул, но возражать не стал — напряжение жило в нём, и дело было не только в Яне. В этом воздухе — горячем, словно обволакивающем кожу невидимым одеялом, в мягком мерцании свечей, в зыбких золотистых волнах на поверхности воды — всё казалось слишком непростым, слишком чуждым. Этот странный комфорт словно рвал его изнутри, и Генри не знал, как с этим справиться. Он расстегнул ремень, неловко перебирая шнуровку туники, украдкой бросил взгляд на Яна, который без тени неловкости сбрасывал одежду. Ян опустился в ванну, и вода вспыхнула серебром вокруг его плеч. Генри заставил себя отвести взгляд — не из-за странности или смущения, а просто потому, что это было слишком обыденно, слишком естественно, чтобы заострять на этом внимание. Он уже купался с другими мужчинами, ничего особенного. Отогнав мысли, он снял одежду и окунулся в воду. Тепло и аромат трав сразу ударили в лицо. Мышцы непроизвольно расслабились, с плеч упала тяжесть скованности и напряжения. Генри медленно выдохнул, откинувшись на край бадьи, позволяя теплу проникнуть в рёбра и растворить узлы боли. — Видишь, — вздохнул Ян, растянув руки вдоль бортика. — Признай, это лучше, чем коптиться на тренировочном плацу. — Ты затащил меня сюда под ложным предлогом, — с укоризной ответил Генри. — Я сказал, что ты пахнешь. — Ты повторяешь это каждый божий день. — Да, но сегодня я действительно имел это в виду. Генри закатил глаза, но уголок его губ невольно дернулся. Ян подловил этот момент. — Что это, улыбка? Осторожно, Генри — если начнёшь получать удовольствие, я буду напоминать тебе об этом всю жизнь. — Я наслаждаюсь ванной, а не твоей компанией. — Выражение твоего лица говорит об ином. Генри быстро отвернулся. — Моё лицо пытается тебя игнорировать. — Ну, получается не очень. Генри фыркнул и нырнул глубже, вода коснулась подбородка. — Если будешь и дальше нести чепуху, утоплюсь, чтобы спастись. — Только в другой ванне, пожалуйста, — лениво бросил Ян, запрокидывая голову назад. — Не хотелось бы объяснять Радцигу, как ты погиб от раненой гордости у моих ног. — Чёрт бы тебя побрал, Ян. Ян усмехнулся, наклонив голову набок. — Ванна, да? Значит, тепло наконец-то добралось до твоей упрямой головы. — Видимо — я был достаточно глуп, чтобы согласиться пойти с тобой. — И вот ты — по шею в воде и... притворстве. — Скорее, по шею в... — О, не будь бестактен, Генри, — перебил Ян с озорной улыбкой. — Ты же в приличном обществе. — Неужели? — усмехнулся Генри. — Обижаешь, — Ян наигранно надул губы, пуская мягкие волны по поверхности. — А ещё продолжаешь упрямо делать вид, что тебе тут плохо. Генри молча вскинул бровь и, коротко вздохнув, откинулся назад. — Ты всегда с гостями так? Дразнишь и принуждаешь? — Только с теми, кто видит меня голым. Генри резко взглянул на него. Ян ухмылялся. Чёрт. — Ты… — Генри запнулся, на миг замолчал, но всё же выдохнул: — Ты невыносим. — И чего же ты не уходишь, раз считаешь мою компанию невыносимой? — Я в горячей воде, в кое-то веки, и слишком устал, чтобы двигаться. Это не смирение, а необходимость. — Как скажешь. И тут, неожиданно для обоих, Генри плеснул водой Яну в лицо. Ян замер, глупо моргнул, трижды — Генри подсчитал, а потом, возмущенно выдохнув через нос, ответил тем же. Они принялись беспорядочно хлестать друг друга брызгами, словно дети малые, и хохотать от души. Ян чуть сместился, сам того не замечая — незначительно, едва заметно — и тогда, их колени случайно столкнулись под водой. Лёгкое прикосновение, почти невесомое, но Генри ощутил её — острую, неразгаданную вибрацию, прострелившую позвоночник, заставившую мышцы невольно напрячься, а дыхание — сбиться. Ян замер на мгновение. Потом быстро отодвинул колено и слегка покраснел, откашлялся, ловя взгляд Генри. — Ну… тесновато тут, — пробормотал он, неуверенно улыбаясь. И отвернулся так быстро, что чуть не сорвал шею; отвел глаза туда, где стояли баночки со всякими маслами, тщетно пытаясь не выдать своего смущения. Пульс грохотал в ушах, сердце билось так сильно, что кружилась голова. Генри уставился на него, что-то сжалось в его груди. Что это было? Он провёл рукой по волосам. Неосознанно, просто отбросил влажные пряди со лба, прикрыл глаза, пытаясь расслабиться; вода медленно стекала по шее, задерживалась в ямке на горле, спускалась ниже. Он сделал глубокий вдох, и провёл ладонью по груди, прямо там, где под ребрами колотилось встревоженное сердце. Тишина затянулась. Ян не удержавшись, посмотрел на него краем глаза: заметил и блестящую от влаги шею, и перекатывающиеся под кожей мышцы широких плеч, и взгляд из под полуприкрытых век. Он сглотнул. Чёрт возьми, Генри не стоило так на него смотреть. Он должен был что-то сказать, что угодно — чтобы остановить это, пока оно не поглотило его целиком. — Осторожно, Генри. Если будешь и дальше так вздыхать, я начну думать, что тебе нравится моё общество. Боже... лучше бы я и дальше молчал... Генри взглянул на него с лёгким раздражением. — Начнёшь? — пробормотал он. — Ты уже так думаешь. Ян заставил себя рассмеяться, но смех вышел тонким и фальшивым, словно натянутой струной на фоне тяжести, сжимающей грудь. Генри даже не заметил, как затронул что-то внутри него, толком — не приложив никаких усилий. В душе Яна вдруг вспыхнуло непреодолимое желание сбежать отсюда. Но сделать это означало бы признать свою слабость, а Ян не привык сдаваться. Он откинулся назад, растянул руки на бортике, изображая безразличие, хотя тело беззвучно кричало о внутренней борьбе. Жар застыл у него под ребрами, волнующий и нежеланный. Наступила тишина. Генри приоткрыл глаза, когда она затянулась. — Ты молчишь, Ян. Это редкость. Ян нахмурился. — Наслаждайся этими редкими мгновениями. Генри усмехнулся. Ян откашлялся и отодвинулся подальше, заставляя себя смотреть куда угодно, кроме голой груди Генри. — Должен сказать, Генри, я впечатлён, — протянул он, пытаясь сдержать себя, и не сболтнуть очередную глупость. — Не думал, что ты умеешь наслаждаться роскошью. Генри тихо рассмеялся. — Знаешь, это на самом деле не сильно отличается от реки. Ян вопросительно вскинул брови. — Реки? Генри лениво потянулся, даже не подозревая, что рушит весь внутренний мир Яна. — Раньше я купался в речке у дома — прохладная вода, никого вокруг. Но здесь… здесь приятно. Ян смотрел на него, осознавая, что пора остановиться, но вместо этого натянул улыбку — ту, что едва скрывала трепет в груди. — Я должен был догадаться, что ты сравнишь нормальную баню со свинарником. — Ты невозможен, — усмехнулся Генри. — Тебе это нравится, — поддразнил Ян. — Вряд ли, — пробурчал Генри, но в глазах его мелькнула искра. Никогда Ян не испытывал к себе такой горькой ненависти, как сейчас — в этот миг, когда Генри, простой кузнец, неожиданно превратился из самого раздражающего, в самого желанного человека в его жизни. Генри сдвинулся в воде, привлекая к себе взгляд; это было пустое движение, лёгкая растяжка у самой кромки ванны — но их ноги вновь соприкоснулись. И на этот раз не мимолётно — медленно, трение икры Генри о голень Яна под водой. Соприкосновение двух пылающих тел. Ян застыл. Генри тоже. Их взгляды встретились одновременно. Сердце Яна громко забилось в груди. Щёлк — дверь распахнулась, и он резко повернул голову, чтобы увидеть, как в комнату вошла банщица. Мгновение разрушилось; Ян скользнул в сторону так быстро, что вода чуть не выплеснулась за бортик бадьи. Генри резко выдохнул, моргнул, словно выныривая из транса. Парильщица — Здена, так её звали, впорхнула в помещение, и Ян готов был поклясться, что заметил тень улыбки, промелькнувшей в уголках её губ, когда её взгляд скользнул по ним. Ему захотелось свернуть себе шею. Она прошла мимо него и Генри, двигаясь плавно и уверенно. — Гость, мой Пан? — мягко произнесла девушка, слегка наклонив голову. — Должно быть, вы устали после долгой дороги. Ян напрягся, чувствуя, как в груди нарастает напряжение. Генри лишь спокойно протянул: — Немного. — Немного? — осуждающе цокнула она языком. — Не может быть такого. Девушка окунула пальцы в масло, что стояло рядом с ванной, и, не мешкая, начала нежно растирать плечи Генри. Он вздохнул, запрокинул голову, совершенно не подозревая о буре, что бушевала внутри Яна. А тот всё смотрел, как она ласкает кожу головы Генри кончиками ногтей, и когда он издал низкий, довольный звук — не стон, не вздох, но близкое к этому — Ян едва ли не поперхнулся воздухом. Он невольно зациклил своё внимание на деталях — на том, как голова Генри чуть наклонилась в сторону, как губы едва приоткрылись, как вода блестела на его кадыке, когда он сглатывал. Здена мельком бросила на него взгляд — всего на миг, но этого хватило, чтобы её губы искривились в ехидной усмешке. В Яне вспыхнула искра раздражения — горячая и жгучая, словно всполох пламени по раскалённому железу. Он привёл Генри сюда не ради отдыха, не ради совместного времяпровождения— а чтобы подразнить, заставить его тонуть в этой редкой, почти несбыточной роскоши; понаблюдать за тем, как он мучается, словно отщепенец на родной земле. А по итогу — единственным, кто чувствовал себя не в своей тарелке, оказался он сам. Это была жалкая, тщетная попытка восстановить по осколкам разбитую гордость; те слова, что Генри бросил тогда — о его происхождении, и о чужой фамилии. Ян стиснул челюсти — воспоминания тяжёлым грузом давили на виски. Руки Здены, тем временем, брали всё большие обороты на теле Генри. И что удивляло Яна больше всего — тот и не думал её останавливать. Почему, чёрт возьми? Генри слегка запрокинул голову под её прикосновениями, темные ресницы дрогнули на секунду, когда она провела по загривку, спускаясь к его шее. Ян уставился в воду, не в силах продолжать следить за этим безумием. И тогда Генри вздохнул — судорожно, с придыханием. Ян вздрогнул и вновь взглянул на него. Тот, будто только на это и рассчитывая, в ту же секунду немного подался вперёд, открывая банщице больше доступа к слабым местам. Это движение сильнее выделило рельефные гребни мышц, обрамляющих шею и плавно переходящих в мощные плечи Генри, отчего у Яна скрутило низ живота. Жар разлился по нему, томный, глубокий, и внезапно — его проблема стала слишком явной. Неуместной. Неудобной. Постыдной. Ян напряг каждую мышцу, отчаянно пытаясь отвлечься. Война. Чума. Безрукий Бернард. Голые куманы с идиотскими шлемами... Чёрт! Ян слегка сдвинулся, и подтянув к себе ноги, прикрыл себя коленом, пытаясь заглушить нарастающее возбуждение, пока оно не обернулось ему полным унижением. Это была, целиком и полностью, его вина. Он самолично привёл Генри сюда. Сел слишком близко, хотя мог бы взять себе и другую бадью; позволил себе развлечься, кидаясь без разбора провокационными шуточками. И что теперь? А теперь он сидел в ванне, полувозбуждённый, напротив человека, которого ему категорически запрещено было желать. Бежать. Ему срочно нужно было убираться отсюда. — Думаю, на пока — достаточно, — проговорил Ян, голос его чуть дрожал, а глаза смотрели куда угодно, кроме лица Генри. Здена не обратила на него никакого внимания. Она провела подушечками пальцев по ключицам Генри в последний раз, потом скользнула по груди и рукам — медленно, почти с откровенной чувственностью, и наконец отступила. Ян выдохнул резко, почти с облегчением. Слава богу, это наконец закончилось. Однако... Генри потянулся. Руки его медленно поднялись, спина выпрямилась и изогнулась волной, вода задребезжала вокруг, а под кожей лениво перекатывались мускулы — и в этом движении было столько естественности и небрежной красоты, что Яну стало почти физически больно. Надо валить отсюда... — Ну что ж, — сказал Ян слишком натянуто, чтобы выглядеть непринуждённым со стороны. — Это было совершенно бесполезно. Генри моргнул. — В смысле? Ян махнул рукой. — Здена. Эта задумка с купанием — полная трата времени. Ты всё равно выглядишь как крестьянин. Генри бросил на него косой взгляд. — Правда, теперь ты — чистый крестьянин, — Ян попытался состроить привычную ухмылку, но на этот раз в ней чувствовалось больше смятения, чем задора. Генри закатил глаза, и потом — он снова потянулся. Ян сжал губы, чтобы не выдать себя; чтобы не сделать того, чего нельзя будет повернуть вспять. Только бы уйти. Сейчас. Он вскочил и резко отвернулся, вода с плеском ударилась о деревянные борты, когда он выпрямился. Генри посмотрел на него с недоумением: — Ты куда? Ян махнул наугад, схватил сложенное полотенце, наспех прикрываясь — словно оно было его последней надеждой. — К себе. Генри нахмурился. — Ты же сам хотел сюда прийти. Ян насмешливо фыркнул. — Так и есть, но в твоей компании ужасно утомительно. То была ложь — неубедительная, торопливая. Ему не было скучно. Он горел изнутри, как будто вся его воля плавилась под взглядом Генри, превращая ожидание в сладкую агонию. Следовало уйти как можно скорее, пока Генри не заметил этого волнения. Пока последние крупицы контроля не покинули его — и он не совершил ошибку, о которой будет жалеть.

***

Ян избегал его взгляда. Не просто избегал — казалось, он боялся даже случайно встретиться с ним глазами. Генри наблюдал за тем, как Ян выскочив из ванны, наскоро кутается в полотенце, готовый вот-вот дать деру. Ян Птачек, что всегда был упрям, хладнокровен и расчётлив, сейчас выглядел, как человек, сбегающий с места преступления. Генри наклонился над краем бадьи; теплая вода мягко обдала его волной, немного выливаясь за бортик. Он чувствовал себя разморённо — окутанный сладким дурманом травяных масел и густой тишиной. Он невольно засмотрелся. Свет от пламени свечи лениво скользил по телу Яна — по каждой мышце, всё ещё влажной от воды, оставляя на бледной коже янтарные отсветы. Лопатки плавно двигались под кожей, словно крылья, что вот-вот готовы были распрямиться, и унести его прочь; позвоночник тянулся длинной, уверенной линией, уходя в плавный изгиб талии к выступающим ямочкам на пояснице. Полотенце плотно обтягивало бедра. У Генри пересохло во рту. Он не должен был рассматривать Яна в таком неприличном ключе. Честно говоря, ему и глядеть-то на него не полагалось. Но, чёрт возьми, он не мог отвести взгляд. Потому что это был Ян. Невыносимый, раздражающий, сводящий с ума — в этот миг он казался почти сюрреальным. Грехом, вырезанным из живой плоти — воплощением запретного желания. В отблесках огня Ян сиял, будто золотая статуя, вылепленная руками древних богов — совершенный, непомерно чувственный, до невозможности красивый, чтобы быть настоящим. Вся эта худощавая сила и небрежная элегантность — как будто сам воздух вокруг Яна был соткан из притяжения. Словно он и не задумывался о собственном влиянии, просто существовал — и этого было достаточно, чтобы свести с ума кого угодно. Пульс стучал в ушах, оглушая, словно тамбурин на войне. Ян спешил, неловко натягивал рубашку, ткань прилипала к влажной коже, а пальцы запутывались в тугих узлах. Генри чувствовал, как живот сводит от желания и боли. Он никогда прежде не видел Яна таким… Таким растерянным, почти уязвимым, почти… по-настоящему живым — будто в любую секунду тот готов был сорваться и сбежать, лишь-бы не совершить чего-нибудь опрометчивого. Огонь проступал где-то под рёбрами — жгучий, пронзительный, до мурашек по коже. Он боялся, но не мог не признаться себе в том, что очень хотел в то самое мгновение прикоснуться к нему. — Ну, — Ян повернулся, откидывая мокрые волосы назад. — Неплохо посидели. Не захлебнись, холоп. Генри нахмурился: — Ты ведёшь себя странно. Ян криво усмехнулся: — Ты плохо меня знаешь, кузнец. И с этими словами он удалился. Ушёл быстрыми шагами — в позе беглеца, с привычной маской безмятежности на лице. Дверь за ним с треском захлопнулась. Генри выдохнул — мучительно медленно, позволив себе прикрыть глаза и попытаться успокоиться. Напряжение, жар, близость — всё испарилось вместе с его уходом. Генри ощущал его отсутствие всем естеством. Пальцы невольно сжались, челюсть заскрипела. Он хотел думать, что просто раздражён, что Ян — драматичный дурак, не более. Но почему тогда внутри, почти на физическом уровне, ощущалась пустота — будто с корнем вырвали что-то жизненно важное. Прекращай. Генри резко поднялся — вода отпустила его с трудом. Пальцы судорожно сжали полотенце. Мысли рушились, оставляя после себя лишь импульс. Он не пытался анализировать, не разбирал свои чувства, просто поддался порыву — бросил взгляд на пустую комнату и вышел.

***

Генри не мог перестать думать. Лёжа на постели, уставившись в темноту, он слушал, как потрескивает догорающий очаг — последние остатки уюта в его скромной комнатушке. Кожа всё ещё хранила тепло ванны, лаванда цепко держалась в волосах, а весь его разум был занят только им. Генри ворочался на тюфяке, тщетно пытаясь прогнать навязчивые мысли из головы, но ничего не выходило. Ян снова и снова возникал перед глазами. Растерянный, смущённый, неловкий до щемящего трепета. Чёрт. Почему его не отпускает? Почему воспоминания о Яне выворачивают наизнанку, обжигают? Почему желудок сжимается, будто в нём поселилось нечто неугомонное? Почему тело ноет, но не от ран или усталости, а от неконтролируемого вожделения? Генри зажмурился. Пальцы скользнули ниже — сначала машинально, будто для разрядки, чтобы хоть на миг разогнать вязкое напряжение; он пытался обмануть себя — просто снять усталость, раствориться в ощущениях. Но с первым же дрожащим вдохом воображение взорвалось, будто вспышка, и Ян ворвался в его мысли, расплескав по телу пожар. Не тот самоуверенный наглец, не тот, кто смеётся с ленцой и щурится с хитринкой в уголках глаз, а другой Ян — рассыпчатый, неуклюжий, с запутавшимся взглядом, который теряется в комнате, словно не знает, куда себя деть. Именно эта неуверенность, сбитое дыхание, зыбкая, ускользающая ранимость — всё, что проступало в нём лишь на миг, когда спадала маска, — доводили Генри до безумия. Потому что именно тогда он видел настоящего Яна: смятённого, почти мальчишку, с опущенными плечами и тенью тревоги на лице. В памяти вспыхивали детали: он, обнажённый в свете свечи, подтягивает к себе колени, жмется к бортику ванны, глаза блестят — тёмные в полумраке бани, глубокие. Он вспоминал, как Ян спешно накидывал на бёдра полотенце — и в золотых всполохах огня проступали плавные линии его обнажённой спины. Как тот второпях натягивал рубаху, пальцы заплетались, руки дрожали на поясе. Как колючие слова исчезли, а вместо дерзости на поверхности остались только глупые, неуместные фразы и потерянность. У Генри перехватило дыхание; тело отозвалось трепетом. Именно этот Ян доводил его до дрожи. Пальцы сжали горячую плоть, кровь рванула вниз, и на миг всё вокруг померкло. Голова закружилась от резкой волны удовольствия и стыда. Живот скрутило волной, жёсткой, остро-сладкой, такой, что захотелось застонать вслух — и тут же спрятаться, исчезнуть. Это пугало до дрожи, потому что ему было чертовски хорошо. Он не должен был позволять себе этого, но внутри всё будто сгорало, игнорируя волю и страх. Тело не слышало гласа рассудка, оно требовало — вопреки греховности, вопреки запретам. Вот он — стоящий в отблесках свечей, розовощёкий, с влажными завитками золотистых волос, с телом, переливающимся тёплым янтарём, — Ян, которому некуда было деться от его взгляда. Больше всего Генри заводила именно эта незащищённость, эта случайная мягкость под колючей маской. Желание разливало тепло по венам, мешало дышать, гнало руку всё дальше. Боже. Дыхание сорвалось, перешло в хриплый, неровный ритм. Пальцы скользили по напряжённой плоти, каждое движение отзывалось вспышкой жара. Вина накатывала, плотная, вязкая, обжигающая, звучащая в висках: не смей, это неправильно, остановись. Но в эту ночь для него не существовало ничего неправильного. Генри позволил Яну захватить его разум целиком, и когда он впустил его полностью — мир растворился в этом наваждении, и тело отозвалось на зов без остатка. То была медленная, вязкая боль, сладкая и мучительная, тяжесть, что сдавливала грудь и низ живота; трепет, что зарождался у корней волос и отдавался в кончиках пальцев. Он откинулся на подушки, запрокинул голову, грудная клетка пылала, ноги напряглись, тёплая дрожь пробежала по позвоночнику. Всё внутри плавилось, сжималось и расплывалось волнами. Он не мог дышать — каждый вдох был словно глотком пламени, каждый выдох — мольбой не возвращаться в реальность, не расставаться с этим образом, этим голосом, этим невозможным, вожделенно-запретным силуэтом. Мир сужался до одного единого ощущения: жгучей, невыносимой, звериной жажды. Всё тело стягивало в узел, к единой точке. Ян больше не был всего лишь пеленой перед глазами — он был здесь, в каждой клетке, в каждой судорожной вспышке желания. Генри выгибался навстречу этому наваждению, гнал ладонь вниз, сжимал себя крепче, отчаяннее — словно пытался поймать этот призрачный фантом, вынуть его из грёз, обратить в реальность. Дыхание стало резким, влажным, рот чуть приоткрыт, язык касается пересохших губ. Он почти слышал, как Ян стонет под ним — глухо, сдавленно, по-настоящему, а тело дрожит, принимает, теряется. Всё внутри вспыхивало, волна за волной, жар разбегался по венам, по мышцам, по коже. Бёдра дергались, пятки упирались в матрас, ладонь отрывисто скользила по горячей коже, и вот — напряжение стало невыносимым, он отдался этому чувству целиком. Оргазм накрыл яростно, волнами, глухо, глубоко, неотвратимо; тело вздрогнуло, спина выгнулась с хрустом, под смежёнными веками вспыхнули искры. Он выдохнул, обмяк, сердце билось в горле, дыхание разрывало грудную клетку на части, руки всё ещё дрожали. И в этой лихорадочной пустоте истина обрушилась на него внезапно и неотвратимо: Он болен. Болен Яном. Ян — его прельщение, его грех. И, возможно, его единственное спасение. Живот сжало до боли, по коже прокатилась дрожь, а стыд, холодный и липкий, разлился внутри ядовитой жижей. Но призрак его прикосновений, запаха, голоса не отпускал, держал крепко, не давая сбежать. Он наслаждался каждым мгновением — и в этом было нечто неизбежное, пугающее, но вместе с тем нечто мучительно прекрасное; то, от чего невозможно избавиться, к чему тянет вновь и вновь. Это было упоение, в котором боль и счастье превращались в тягучее, всепоглощающее болото. И страшнее всего было то, что Генри хотелось увязнуть в нём и задохнуться.