The Bastard and the Heir

Обратный путь в Ратае тянулся долго, словно похоронная процессия — был мрачен, вязок, лишён слов и добрых мыслей. После полуденного ливня каменные плиты у внешних стен блестели зеркальной плёнкой, отражая тусклый огонь факелов. Лёгкий туман стелился по низинам, цеплялся за ветхие крыши присыродных домиков и грязную мостовую, словно пытался задушить отголоски дорожного гула. Кавалькада закованных в сталь рыцарей медленно тянулась к городским воротам. Цокот копыт тонул в слякоти, а капли воды со шлемов и плащей струились вниз, впитываясь в мокрую шерсть лошадей. Генри не чувствовал ног. Кости ныли, словно отягощённые свинцом до отказа. Он держался в седле на одном упрямстве — измождение давно перешло ту грань, за которой забвение могло бы поглотить его с головой. Конь под ним знал путь лучше всадника — ступал уверенно, у самого края процессии, не сбавляя шага. Генри с трудом удерживал взгляд на горизонте; всё вокруг расплывалось в сырой дымке. Шёпот ветра, стук копыт, гомон голосов — постепенно сходились в одну монотонную вибрацию. А где-то под этим шумом разрасталась тяжёлая, мутная тишина, нарушаемая лишь пронзительными ударами сердца, отдающимися в висках. Когда они въехали в ворота, факелы взметнули резкие тени по мокрой мостовой. Камни под копытами блеснули, выхватывая из темноты слабое оранжевое мерцание. Генри попытался ухватиться за остатки ясности, но сознание ускользало сквозь пальцы — расползалось и оставляло после себя лишь глухую отрешённость. Он медленно повернул голову, разлепляя затуманенный взгляд. Перед ним колыхался людской поток: влажные плащи, усталые облики измученных воинов. Доспехи ловили огонь, вырывая из мрака резкие контуры городских стражников. Вдалеке мерцали очертания крестьян, искажённые лёгкой моросью и светом факелов. Вот только Генри интересовал один-единственный силуэт. Он всмотрелся в нишу у городской конюшни: под навесом у каменной стены, опершись на деревянный столп, стояла неподвижная фигура. Генри прищурился. Высокие плечи, узкий стан, сдержанная осанка… Сердце дрогнуло раньше, чем мысли пробились сквозь марево и позволили распознать знакомый облик. И лишь когда порыв ветра на миг распахнул плащ, и слабый отсвет факела скользнул по чужому тонкому профилю — Генри окончательно признал в нём Яна. Тот стоял, скрестив руки на груди, рассматривая каждого всадника с почти болезненной сосредоточенностью. В одно мгновение что-то едва уловимое проскользнуло в его чертах — взгляд стал острее, линия рта дрогнула. Он чуть поднял голову, словно уловил знакомый ритм копыт. Оторвался от стены, медленно, с натянутой сдержанностью расправил плечи. Сбросил капюшон. Ткань скользнула по плащу, затрепетала на ветру, и светлые пряди тут же разметались по лицу. На одно бесконечное мгновение их взгляды пересеклись. Ян замер; ни шагом, ни жестом не выдал волнения — лишь брови едва заметно дрогнули и тонко надломились. Генри ощутил эту крошечную вспышку почти физически — резким толчком под рёбрами. Эта эмоция была ему знакома до дрожи в кончиках пальцев. Конь мгновенно замедлил ход — точно уловил, куда тянется сердце всадника. Генри тяжело дышал. Черты лица подрагивали, но он не позволил слабости их исказить. — Ян... Хрип прорезал тишину. В нём не было силы — только неизбежность. В одном безмолвном мгновении всё сказанное и несказанное оказалось доведено до предела. Признание, отвага и запрет на слабость сплелись в единое чувство, которое им ещё предстояло разделить. Ян сделал шаг вперёд — осторожный, не торопливый. В каждом его движении ощущался сдержанный порыв броситься к нему — однако рисковать он не спешил. Слишком хорошо знал, чем может обернуться такая открытость. Генри осторожно сполз с седла. Ноги подкосились, и он едва не потерял равновесие, но в последний миг ухватился рукой за опущенное стремя. В груди утомлённо колыхалось сердце, а под звуком его глухих ударов уже начинало разливаться тугое, тяжёлое облегчение — с привкусом боли, усталости и чего-то почти мирного. Генри собрался с силами и осторожно шагнул ближе. Однако на третьем шаге ноги подвели — дрогнули, колени подогнулись, и его качнуло вперёд. Ян не позволил ему упасть. Рванулся вперёд — без размышлений, на инстинкте — перехватил плечи и принял вес чужого тела на себя. Его холодная щека на миг встретила горячее, отрывистое дыхание Генри — внезапная, обнажённая близость. Ян непроизвольно опустил глаза: доспехи были изрезаны, замяты, засохшая кровь оставляла тёмные полосы и пятна, тяжёлым свидетельством того, через что прошёл Генри. Он поднял взгляд на блеклое, измазанное кровью лицо. — Ты... — слова вырвались со свистом, голос дрогнул. — Как ты вообще в седле держался в таком состоянии? Генри едва приподнял уголки губ. — Всему виной — непоколебимый... рыцарский дух, — выдохнул он глухо. Попытался усмехнуться, но смог лишь судорожно захрипеть. Ян аккуратно перекинул его руку через своё плечо, крепче прижал к себе — словно пытался передать ему силу через собственное прикосновение. — Всему виной — твоя оголтелая голова... — процедил он вполголоса. — Господи, Генри, ты еле стоишь на ногах. — Да всё со мной... в порядке, — еле выговорил Генри. У него уже кружилась голова, а тёплое дыхание у самого уха убаюкивало, маня в сон. Ян крепче сжал его плечо, но тревога в глазах не отпускала, не давая расслабиться ни на миг. — Тебя нужно осмотреть, — прошептал он, а затем, чуть грубее добавил: — И чтобы без всяких пререканий мне тут. Ответить Генри не успел: за спиной ровно цокнули шпоры, и к ним шагнул Радциг. Взгляд — пронзительно оценивающий, лицо — бесстрастное и строгое, впрочем, как всегда. Он заметил, как Ян крепко держит Генри, и мелькнула лёгкая искра удивления в его глазах — редкое явление для человека, привыкшего скрывать эмоции. Коротко взглянув на измождённого Генри, он сухо произнёс: — Хорошо, что ты здесь, Ян. Помоги ему добраться до лазарета. Просьба "проводить до лазарета" для молодого пана могла бы показаться унизительной; в иной обстановке Радциг ни за что не вмешался бы. Но истинная природа их взглядов была столь очевидна, что ускользнула бы разве что от слепого, так что мужчина сделал щедрую скидку на реакцию Яна — и не прогадал. Тот уловил оттенок просьбы, ответил малым кивком. Радциг кивнул в ответ и бесшумно удалился. Черты лица, на миг уступчивые, вновь обрели непроницаемое выражение. — Ян... — прошептал Генри, привлекая к себе внимание. — Не сейчас, Генри, — отсёк Ян. Пальцы его дрогнули на чужих доспехах. — Идём в замок.

***

В лазарете пахло кровью и пылью. Они протискивались между койками раненых рыцарей и наткнулись на знакомого лекаря, который в прошлый раз приводил Генри в порядок. Старик был занят особенно тяжело изрезанным воином и лишь кивнул в конец зала: мол, идите, как освобожусь — подойду. Ян уже собрался возмутиться — дескать, пан он или нет, Генри нужно заняться немедленно,— но тут же осёкся: раненых здесь было не счесть, а тот воин едва держался за жизнь. Они юркнули в каморку в самом дальнем углу зала. Стены, побелённые и обветшалые, хранили стойкий запах лекарственных трав и влажного камня. У окна стоял низкий деревянный стол с расставленными сосудиками и ветхими тряпками. Ян на ходу сбросил плащ и помог Генри осторожно опуститься на узкую скамью, прислонённую к стене. Генри опирался на Яна, едва удерживаясь на ногах. — Наконец-то, — тихо выдохнул Ян. — Какой же ты тяжёлый. Генри скривился, но всё-таки улыбнулся и указал подбородком на доспехи: — Всему виной эти железки. Ян неопределённо хмыкнул. Генри огляделся, опираясь ладонью на скамью, чтобы не завалиться набок: — Опять мы здесь. Ян усмехнулся одним уголком рта, бросив быстрый взгляд на низкий потолок. — Да, та самая комнатушка, — подтвердил он. — Место, прямо скажем, не для рыцарей. Генри тускло усмехнулся: — Сейчас я вряд ли сойду за доблестного воина. Ян фыркнул, присаживаясь рядом: — Пожалуй. Разве что за пса, что часами гонялся за зайцем. Он выдержал короткую паузу, взгляд скользнул по изрезанной кольчуге, и голос заметно смягчился: — Хотя если приглядеться — прямо живой портрет бронелобого героя. Правда, слегка тронутого умом. Генри поднял глаза — в их глубине плескалась усталость. — Война меня меняет, — выдохнул он, без доли веселья. — Я больше не чувствую подвига в убийствах — лишь неугасающую жажду мести. Ян смахнул с лица тень усмешки, голос стал серьёзным, сдержанным: — Желать мести — естественно. Но если дать ей волю, она сожрёт в тебе всё человеческое. Её не насытить. Генри хрипло выдохнул, едва заметно качнул головой: — Значит, всё, что остаётся, — держать эту ярость в узде? Ян криво усмехнулся, проводя ладонью по окровавленной кромке рукава — словно стирал воображаемый пепел: — Держи повод покороче и туши искры, пока не загорелось всё кругом. Генри кивнул коротко, и черты его лица немного прояснились: — Трудно поверить, что эти слова исходят от тебя, Ян. Ян фыркнул, пряча смущённый блеск в глазах: — Не забывай, я, между прочим, трачу своё драгоценное время на чтение трактатов Леди Философии. Сплошная добродетель — вперемешку с головной болью. Он усмехнулся, но уже без прежнего задора — взгляд незаметно скользнул вниз, к застывшим на груди ремням доспеха. Металл был потрёпан, на коже проступали пятна грязи и запёкшейся крови. Генри, словно почувствовав этот взгляд, медленно потянулся к перевязям, в попытке вернуть себе хоть частичку контроля. Но Ян перехватил его движение — мягко, но решительно отвёл руку в сторону. — Погоди, — тихо сказал он. — Я сам всё сделаю. Генри взглянул на него устало, но в глубине глаз вспыхнул тёплый отсвет благодарности. — У тебя, наверно, своих дел по горло, — пробормотал он, отдаваясь в чужие умелые руки. Ян лишь усмехнулся, пряча за этой улыбкой всё, что действительно удерживало его в этой комнате. — Да уж, действительно... крынки в местной таверне должно быть заскучали по моему обществу, — отшутился он небрежно, и принялся расшнуровывать завязки на доспехах Генри. Тот покачал головой, попробовал сдвинуться с места, но Ян тут же легонько хлопнул его по плечу. — Не копошись, — предупредил он. — Истечешь ещё кровью раньше времени. Придвинулся ближе, зацепил пряжку у плеча и потянул — засохшая кровь хрустнула на сгибе ремня, но металл поддался. Генри наблюдал молча. Его взгляд приковывали сами руки — лёгкий нажим, точные движения без рывков; сталь тихо звенела, а лямки мягко скользили по ткани. Он замечал, как пальцы Яна ловко обходят заиндевелые застёжки, не причиняя лишней боли; в этом было почти бережное тепло, непостижимое на фоне грубых лат. — Ты... умело это делаешь, — тихо обронил он, не отрывая взгляда от ладоней Яна. Ян фыркнул, не поднимая головы: — Естественно. Я ещё в прошлый раз показал тебе, насколько хорошо разбираюсь... Он осекся на полуслове, губы нервно дёрнулись. Опустил голову, всмотрелся с неуместной внимательностью в нагрудник в своих руках. — ...в броне и прочем хламе. Генри поначалу не уловил, что вызвало резкую перемену в голосе Яна — но, когда смысл прояснился, он лишь мягко кивнул, не желая выводить того на неудобный разговор. У ключицы заискрилось тёплое покалывание — отголосок давнего, случайного прикосновения. Однако вместо смущения оно зародило в его груди утомлённый, тихий трепет — не тревожный, а выстраданно живой. Между ними воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным треском свечей на столе. Генри, уже порядком раскисший, скользнул по Яну взглядом и, с тяжёлым вздохом, потянулся к пуговицам на дублете. Поднял руки, но тут же поморщился — боль резко полоснула по боку, и он невольно стиснул зубы. Ян вздрогнул, вынырнув-таки из прострации. Моргнул, сделал глубокий вдох. Без слов отстранил чужие руки и принялся расстёгивать дублет — движения были осторожные, почти неловкие. Пальцы аккуратно отодвинули пропитанную кровью ткань: там, где застыла густая кровь, на подкладке темнело широкое пятно. Ян нахмурился, выпустил дублет из рук, помог стянуть рубаху следом — молча, с непривычной для него бережностью. Задержал взгляд на открывшейся ране — беспокойство омрачилo тонкие черты его лица. Он аккуратно приложил ладонь к боку, слегка оттягивая кожу, чтобы получше рассмотреть повреждение. Генри едва заметно вздрогнул — не столько от боли, сколько от неожиданной мягкости прикосновения. — Тут... — тихо вымолвил Ян. — ...надо бы всё как следует обработать. Генри едва заметно кивнул и на миг закрыл глаза. — Похоже — мазями не отделаюсь, — выдал с тяжёлым вздохом. — В прошлый раз тот дедок заявил, что если хоть раз явлюсь с чем-то посерьёзнее царапины — шить будет безо всяких снадобий. Ян мгновенно изменился в лице. Вскинул брови, с притворным возмущением: — Наш лекарь, что ли? Да мой дядя его в ссылку сошлёт за такие порядки! Генри тихо фыркнул, но не ответил на чужой всплеск — сил на это попросту не осталось. Он медленно открыл глаза и задержал взгляд на согбённой фигуре. Ян сидел неподвижно, чуть подавшись вперёд и мял в пальцах собственные ладони. От его пурпуэна тянулся тонкий шлейф розовой воды — с примесью трав и тёплого, едва ощутимого запаха лаванды. Несколько секунд Генри просто дышал —размеренно. Раздумывал. Решался. Выдохнул коротко, вновь прикрыл глаза. Медленно подался вбок, скользнул пальцами по краю скамьи — и осторожно уткнулся лбом Яну в плечо. На какое-то мгновение показалось словно пространство сжалось вокруг этого хрупкого, ранимого жеста. Ян не отшатнулся — лишь дыхание обрело слегка прерывистый оттенок. Мысли лихорадочно метались в голове, в отчаянном поиске выхода из ситуации, однако решения не находилось. Он поднял было руку, чтобы отстранить Генри, но пальцы вдруг предательски задрожали, сопротивляясь собственному хозяину. Ян чувствовал, как между ними что-то переламывается — медленно, словно тонкая льдинка под пяткой весной, когда не знаешь, выдержит ли лед или треснет на все окрестности. И он сдался этому порыву — осторожно опустил ладонь на чужой затылок, тёплыми пальцами переплёл короткие пряди, и так и замер. В комнате повисла особая, застенчивая тишина. Каждый вздох вдруг стал ощутимее слов, и Ян уловил, как тяжело дышит Генри, словно сдерживает и боль, и что-то ещё невыносимо человеческое. — Спасибо, Ян... — шепнул Генри в его плечо, голос пульсировал на грани хрипа. — Спасибо, что не дал мне упасть. Ян судорожно вдохнул, чувствуя, как грудь сдавило странное, тёплое и вместе с тем болезненное чувство. Слишком много смысла — в этом весомом прикосновении, в дрожащем выдохе, в самом Генри, которого он так боялся потерять. Он одёрнул себя, резко отстранился — голова Генри качнулась в воздухе. Ян заговорил слишком поспешно, словно слова сами рвались наружу: — Ага, ещё бы я позволил тебе валяться в этой слякоти. Мне потом тебя тащить — и дублет бы заморал. Только из стирки, между прочим. Опустил взгляд, пряча растерянность за деланной хмуростью, скомкал под пальцами край рукава и добавил, уже тише: — И вообще... тащил я тебя раз. Нужны мне такие приключения... Генри выпрямился, нахмурился. Ян сглотнул, и мысленно стукнул себя по лбу. — Когда это? — вкрадчиво спросил Генри. Ян открыл было рот — то ли оправдаться, то ли выкрутиться, но слова застряли где-то в горле. В этот момент дверь приоткрылась, и вопрос чужого неудобного откровения так и повис в воздухе. В комнатушку забрёл тот самый старик, с корзиной всякой целебной всячины, которой видимо обрабатывал накануне раненых в основном зале. Он остановился у порога, подслеповато прищурился на молодых людей, быстро смерил их цепким взглядом. Ян тут же вскочил со скамьи — и, едва не споткнувшись о табурет, скользнул к стене. Перевёл дыхание, притих, наблюдая за происходящим исподтишка. Лекарь неторопливо приблизился к Генри, пробормотал что-то себе под нос, аккуратно осмотрел рану — и сразу посуровел. — Во, батюшки... — вздохнул он, качая головой. — Это ж надо так умудриться… Он выпрямился, потянулся за какой-то тряпкой из корзины, и уже громче сказал, почти обречённо: — Так-с, молодчик, тебя промётывать будем. Не в первый раз, небось, но лучше б в последний, а? Ян настороженно вытянулся, но взгляд так и не поднял — упрятал глаза куда-то в пол, чувствуя, как уши наливаются жаром после недавнего разговора. Генри попытался улыбнуться, но губы дрогнули как-то жалко, неубедительно. Он стиснул зубы, стараясь не выдать, как сильно его мучает рана. — А вы, молодой пан, подите-ка сюда, — неожиданно строго обратился к Яну лекарь, словно не замечая его неприкаянности. — Кто? — Ян заморгал, словно его выдернули из далеких мыслей. — Я? — Коли тут иные дворяне почивают? — развёл руками старик с ехидцей. — Давайте, не медлите. Служанки сейчас с больными бегают, свободных нет. — А зачем? — Ян по привычке попытался тянуть время, оттягивая, кажется, всё на свете. — Соратника своего держать будете — подмогёте делу, — отрезал лекарь и начал выкладывать на стол тряпичные свёртки и всякие пузырьки с отварами. Ян помолчал, зыркнул на Генри краем глаза, и готов был поклясться, что на долю секунды уголок его губ довольно дернулся, и тут же обратился в болезненный оскал. — А ты возьми‐ка зажми это меж зубов, — сказал старик, всунув в ладонь Генри свернутый в трубочку платок. Генри скептически оглядел кусок ткани, затем посмотрел на Яна, который не знал, куда себя деть, и выдал в спину лекарю: — Не нужно меня держать. Я не буйный — буду лежать смирно. — Ага, побалакай мне тут, — отозвался старик, не оборачиваясь. — Были у меня тут такие храбрецы. Один как в харю дал кулачищем — до сих пор под связками тянет. Генри вздохнул, сдался и тяжело оперся на стену, зыркнув краем глаза на Яна. Тот стоял ближе к двери, увлечённо наблюдая за действиями лекаря, однако волнение выдавал бегающий на горле кадык и нервное потирание ладоней друг о друга. — Ты что, впечатлительный, Ян? — коротко шепнул Генри, привлекая к себе внимание. Ян вздрогнул, будто его застали врасплох, и оторвал взгляд от рук лекаря: — Я? — он чуть скосил глаза, стараясь изобразить равнодушие. — Просто не горю желанием наблюдать, как тебя зашивают, вот и всё. Он неловко передёрнул плечами и на миг уставился в пол, будто в нём в любой момент могла разверзнуться дыра, способная утащить его подальше отсюда. Лекарь ухмыльнулся, не оборачиваясь: — Боитесь крови, пан Птачек? Али просто друга жалко? Ян, не найдя, что ответить, только глубже втянул голову в воротник, но голос стал чуть твёрже: — Вы давайте уж побыстрее. А то у нас тут герой в обморок грохнется, пока вы зубоскалите. Генри слабо усмехнулся, поймав его взгляд — растерянный и тревожный: — Смотри сам, не потеряй сознание раньше меня. — Вот уж подумаю, — буркнул Ян и едва сдержался, чтобы не запустить в Генри валявшимся под ногами наплечником. Лекарь в это время уже выуживал из апотекарской сумки иглу с длинной суровой нитью, привычно разматывая её между пальцами. — Ну-с, рыцарь, — произнёс он с ноткой весёлого фатализма. — Приступим-с. Ян мельком взглянул на Генри и заметил, как тот без лишних слов зажал тряпицу в зубах и откинулся на скамью. — В смысле — без настойки? — не удержался Ян, чуть повысив голос. Лекарь повернулся к нему, хмыкнул: — Не впервой мне молодцов штопать без всяких там выдумок. Потерпит твой герой — некуда ему деваться. Ян только ещё крепче сжал локти на груди, а Генри кивнул, всё ещё держась за остатки самообладания: — Да шейте уже, мастер, только не тяните. Лекарь одобрительно крякнул, приблизился, принялся аккуратно очищать рану. Генри стиснул зубы на тряпице, едва заметно морщась, но терпел. Ян по-прежнему держался у двери, явно стараясь не попадаться на глаза, и по возможности вообще попытаться улизнуть, как бы не стать заложником обстоятельств. — Ну вот, — пробормотал лекарь, не отрываясь от дела. — Тут придётся не спеша, шов ко шву, чтобы не расползлось. Он возился так пару минут, а потом, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Молодой пан, подите ближе. Ян вздрогнул, словно не поверил, что обращаются к нему. Лекарь не стал ждать: — Одной рукой держать-то неудобно, а твой человек, глядишь, и дёрнется ненароком — не железный всё-таки. Генри слабо усмехнулся, чуть приоткрыв глаза. — Не железный я, — буркнул он сквозь тряпицу. — Совести у тебя нет. Ян на это лишь закатил глаза, с трудом подавляя желание что-нибудь язвительное ляпнуть, и с видом обречённого прошёл к скамье. Осторожно опустился на край у изголовья, взял Генри за плечи — уверенно, но без лишней грубости, стараясь не причинить дискомфорта. Пальцы дрожали, но голос Ян сделал твёрже обычного: — Только шевельнись — и я сам тебя зашью. Или пришью. К койке. Чтобы больше не было соблазна геройствовать. Генри фыркнул, но не возразил, уступая ему в молчаливом согласии. — Я чего, собственно, отвара не даю-то, — молвил старичок между делом, отвлекая обоих от тяжести происходящего. — С твоим-то рвением пробоины собирать, парнишка, думаю, часто ко мне заглядывать станешь. А так — к настою привыкнешь раз-другой, потом и яд не подействует. Он сделал первый прокол — Генри зажмурился, но звука не издал. — Да и толку от него при настоящей беде будет — с гулькин нос. Это, мил-человек, не абы какой хмель — тут маковое зёрнышко! От такого сон сладче и боль забывается — не хуже ведовского заклятия, но привыкнешь быстро, а потом хоть обпейся — всё впустую... Лекарь продолжал свою лепту о прелестях всяческий отваров и травяных настоев, но его никто не слушал. Ян изо всех сил старался смотреть куда угодно, только не на иглу и не на разрезанную кожу. Его пальцы невольно сжали плечи Генри чуть сильнее — те самые, что когда-то казались мальчишески угловатыми, ещё не обросшими бронёй. Теперь под ладонями ощущалась уверенная, живая сила: широкая спина, тяжёлые мышцы, словно выточенные вечной работой и стычками, и под всей этой крепью — знакомое, родное тепло. Ян неосознанно водил взглядом по линии ключиц, по вздрагивающему от боли горлу, по груди, закалённой тренировками и битвами. Он вдруг поймал себя на мысли, что давно не видел в Генри ни простака, ни мечущегося мальчишку. Лицо стало резче, взгляд твёрже, осанка — как у тех, кто умеет держать удар и знает себе цену. Ян задержал дыхание, упрямо вглядываясь в этот — чужой и до боли знакомый — облик, и не сразу заметил, как взгляд Генри уже был обращён на него. Тот больше не щурился от боли: глаза были распахнуты — в них плескался странный, почти дерзкий интерес, словно он вдруг уловил в чужом взгляде не обеспокоенность, а нечто гораздо более личное. И Ян вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось — словно на нём задержался не просто взгляд, а тёплый луч весеннего солнца, от которого не скрыться. — Всё, готово, — неожиданно раздался голос лекаря над их головами. — Теперь только перевязать. Ян моргнул, словно вынырнул из забытья. Восприятие прояснялось медленно — и когда прикосновение перестало быть оправданным, Ян торопливо убрал руки. Не слишком резко, но и не так плавно, чтобы скрыть смятение. Он опустил глаза, не решаясь посмотреть ни на Генри, ни на лекаря, и лишь коротко кивнул. Лекарь тем временем ловко развернул бинт и принялся закреплять его на боку Генри. Обвернул последний виток, удовлетворённо осмотрел работу и, проводя ладонью по ладони, подытожил: — Лежать неделю — и чтоб без всякой рыцарской дурости, ясно? По замку не шляться, меч не трогать. Бузить начнёшь — сам себя потом латать будешь. Генри только покачал головой, собираясь с силами для торга: — Неделя? Да мне и трех дней хватит, мастер. Я и так в себя приду, не маленький. Ян вздёрнул подбородок: — Три дня? Не смеши меня, Генри. Тебя хоть на пару часов одного оставь — и ты снова кинешься искать приключения на свою голову. Скованность в нём всё ещё ощущалась, но он умело прятал её за тревожной ироничностью. Генри бросил на него короткий взгляд и лишь неопределённо повел бровью. Лекарь хмыкнул, собирая инструменты обратно в свою сумку: — Как знаешь, молодчик. Не мне твою судьбу вершить. Но чувствую — ты парень без башки. Частенько будешь сюда захаживать. И так, и этак — всё одно чинить придется. Он ещё раз оглядел обоих, улыбнулся в бороду и, больше ничего не сказав, вышел за дверь. В комнате повисла тёплая, немного неловкая тишина. Ян смотрел на перевязанный бок Генри, уже не решаясь ни поддразнить, ни пожалеть вслух. Немного погодя Генри зашевелился, попробовал подняться, оперся на ладони, но стоило ему выпрямиться — как пространство перед глазами слегка качнулось. Шатаясь, он всё-таки встал, не желая показывать слабость, хотя тело отчаянно сопротивлялось. Ян тут же насторожился, прищурился: — Ты куда? Генри хмыкнул, словно это и так было очевидно: — К себе. Куда же ещё? Ян промолчал, лишь шагнул в угол комнаты. Поднял плащ, небрежно брошенный на мешки у входа. Аккуратно расправил тяжёлую ткань, подошёл ближе и неторопливо обернул её вокруг плеч Генри, приглушая сырость и дрожь. — Твоё добро в ужасном состоянии... — заметил он вполголоса, пальцы ненадолго задержались на вороте. — Так что пока побудешь в моём. Генри молча следил за его движениями, даже не пытаясь отшутиться или возразить — в этот миг между ними словно установился новый, почти домашний лад. Ян поднял глаза, встретил взгляд Генри и, мягко, но уверенно сказал: — Я помогу тебе дойти до комнаты. Генри чуть дёрнулся, словно собираясь возразить: — Я и сам могу... — но в голосе уже не звучала прежняя решимость. Ян не ответил. Просто поднырнул со стороны здорового бока, подхватил его под плечи и повёл к выходу.

***

Коридоры замка были полутемны, пропахли сыростью и камнем. Сквозь высокие стрельчатые окна струился лунный свет — холодный, серебристый. Генри тяжело шагал, опираясь на Янову руку: тело отказывалось служить, но он упрямо двигался вперёд, стиснув зубы. Ян молчал. Ни укора, ни сочувствия — лишь крепкий хват на боку и выверенный шаг, чтобы не сбить темп. Так, они дошли до двери. Генри попытался открыть её сам, но Ян опередил его и толкнул створку. Та скрипнула — и оба почти ввалились внутрь, тяжело переступив порог. Воздух был затхлым, вещи валялись где попало. Ян скривился от вида комнаты, но молча довёл его до кровати. Генри с усилием опустился на край, затем со сдавленным стоном медленно откинулся назад. Плащ Яна он так и не снял — да, похоже, и не подумал об этом. Ткань согревала подобно чьим-то ласковым объятьям. — Без тебя... — выдохнул он, прикрывая глаза. — ...не думаю, что дошёл бы. Ян щёлкнул языком и с показной небрежностью откинул прядь со лба. — Без меня ты давно бы пел дифирамбы смерти и жаловался на Госпожу Фортуну. Генри слабо усмехнулся. Несмотря на усталость, в его взгляде на миг вспыхнул мягкий огонёк. — Может быть, — тихо сказал он. — В этот раз я, кажись, был чересчур отчаян. Ян посмотрел на него пристально, чуть покачал головой: — И ты хочешь сказать, это достойно похвалы? — Нет, — Генри прикрыл глаза. — Но хотя бы... намёка на признание. Ян фыркнул, но голос его прозвучал твердо: — Не думай, что я здесь для того, чтобы тешить твоё самолюбие... Он провёл ладонью по затылку, и добавил чуть тише: — ...просто не люблю, когда мои люди делают вид, что всё в порядке, а сами едва на ногах держатся. Генри слегка сжал пальцы на плаще. Приподнял бровь, не открывая глаз; уголки губ едва дрогнули. — Мои люди... — повторил он, смакуя каждое слово. Ян застыл. Пальцы на миг сжались в кулак, плечи едва дрогнули. В эту приглушённую, тягучую интонацию вплелось нечто большее, чем простая оговорка — тонкий укол собственничества и тихая, почти невысказанная нежность, которые Ян уловил так отчётливо, словно Генри читал его мысли вслух. Он вздёрнул подбородок, развернулся и, напоследок кинув потерянный взгляд на раненый бок Генри, молча направился к двери. — Не затеряйся в сноведениях, — бросил через плечо и махнул рукой. Едва половица скрипнула под его шагом, как за спиной сорвался тихий, почти задыхающийся вздох. Ян задержал руку на дверной притолоке, не решаясь ни сделать шаг, ни оглянуться. И тогда, на тонком разламе между желанием остаться и уходом, раздалось хриплое: — Ян… Он повернулся, встретив взгляд, в котором перемешались упрямство и утомленная просьба. — Воды... — вымолвил наконец Генри. — ...можешь налить? Перед уходом... — А? — Ян глупо моргнул. — А, да... сейчас. Подошёл к столу, подцепил пальцами кувшин — металлическое горлышко брякнуло о глиняный край кружки. Вода булькнула, подняв серебристые пузыри и тихий, почти церковный звон. Он осторожно опустился на край кровати, придержал Генри за затылок и поднёс кружку к потрескавшимся губам. Генри сделал глоток, кивнул, его взгляд встретился с глазами Яна — в нем была благодарность и тихая усталость. Прежде чем Ян успел убрать кружку, Генри задержал её рукой — и, чуть поколебавшись, медленно положил свою ладонь поверх его. Пальцы легли на кожу — с горячечной, волнующей трепетностью. Ян слегка дернулся от неожиданности, моргнул пару раз, ресницы затрепетали на веках. Он посмотрел Генри в глаза и потерялся. Генри чуть крепче сжал его руку, словно собирался с мыслями. На мгновение задержал дыхание, и прошептал: — Выжившим я вышел лишь по одной причине — помнил, как мы простились. Слова Генри — короткие, без прикрас — пробрали глубже церковного псалома. Ян не нашёл, что ответить. Губы дрогнули — но вместо слов с них сорвался лишь еле слышный выдох. Он задержал взгляд на своих пальцах, невесомо накрытых чужой ладонью. Генри медленно — почти с благоговейной осторожностью — провёл большим пальцем по внутренней стороне его запястья. Он не отводил взгляда. Смотрел в упор — словно пытался разглядеть в глубине чужих зрачков откровение, к которому ни один из них не решался подступиться словами. Мгновение затянулось. В очаге тихо треснула головня — звук эхом прокатился по стенам. Ян моргнул, и наваждение отступило. Аккуратно высвободил руку из-под тёплой ладони, отставил почти полную кружку на тумбу. Не зная, куда девать подрагивающие пальцы — накинул одеяло на обнажённый торс Генри, осторожно прикрывая пропитавшийся кровью бинт. — Тебе сейчас не рассуждать надо, а спать, — пробурчал он себе под нос, не поднимая взгляда. — Завтра снова начнёшь геройствовать, и попробует кто этому помешать. — Не буду, — хрипло усмехнулся Генри. — Не хочу заставлять тебя волноваться. — С чего бы мне волноваться? — Ян вздёрнул подбородок, зыркнув на него мельком. — Будто у меня иных забот нет — только с тобою няньчиться. Он потянулся к одинокой свече на грубой железной подставке — хотел зажечь, но Генри остановил его движением руки. — Пусть темнит, — сорвалось с губ приглушённо. — Мне так спокойнее. Ян отвел ладонь, бросил на него быстрый взгляд. Генри перехватил одеяло, захотел подтянуть его повыше — но пальцы соскользнули и задели край повязки. — Знаешь, — сказал он вдруг, с тем редким оттенком уязвимости, который Ян слышал всего пару раз. — Ты, наверное, единственный, кто видит меня таким. — Ну, кто-то же должен следить, чтобы ты не развалился. Не псу же дворовому это доверять, — буркнул Ян. И, всё-таки решившись, аккуратно натянул одеяло Генри до самого подбородка. — Хорошо, я понял, — хмыкнул Генри. — У меня, выходит, личный надсмотрщик завёлся. — Это ещё в каком смысле? — Ян приподнял бровь. — Не собираешься же ты всерьёз назначить меня своей сиделкой? Генри улыбнулся, и эта улыбка согрела Янa сильнее любого слова. — Мне даже усилий прикладывать не придётся, — тихо сказал он. — Ты добровольно обо мне позаботишься. Ян откашлялся, пробуя вернуть привычный тон: — Вот не знаешь ты на что подписываешься! Он отвёл взгляд и медленно провёл ладонью по щеке, стирая тепло, разлившееся по скулам. Генри чуть приподнялся на локтях, с пущей внимательностью вглядываясь в лицо напротив. — Слушай… ты ведь так и не ответил. Когда это ты меня тащил? Ян замер. Скомкал под пальцами край рукава, словно надеялся найти в грубой ткани опору для своих неугомонных мыслей. — Ты... не помнишь? — Совсем. Ян шумно выдохнул, провёл рукой по волосам — словно возвращался не только к событию, но и к тем чувствам, что до сих пор обитали под кожей. — Ты упал прямо у конюшен, тогда — после моего "пленения". Я... я подумал, что ты умер, — голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Вокруг гомонили, суетились, но никто не шевелился. Так что я... да. Я тебя тащил. Как мог. Генри удивлённо моргнул — на лице проступила смесь замешательства и вины. — Чёрт, я ведь даже не помню, был ли ты ранен. — Я был жив, — тихо бросил Ян. — Благодаря тебе. Он отвернулся, встал, словно нужно было срочно заняться каким-то делом, чтобы окончательно не растерять остатки самообладания. Остановился у стола, провёл ладонью по шероховатой поверхности дерева — и почти неслышно добавил: — И я решил, что если уж ты спас меня — то я хотя бы допру тебя до проклятой койки. Генри смотрел на него долго, а затем тихо, с почти подростковой неловкостью, протянул: — Вот оно как... Ян хмыкнул, глянул через плечо, как бы между делом: — Вот так. А то — до двери не дополз, а уже повод в летопись попасть ищет. — Ну, ты тоже не каждый день на себе рыцарей тягаешь, — улыбнулся Генри, вглядываясь в его точёный профиль. Ян развернулся, театрально упёрся кулаками в бока: — Ты был ужасно тяжёлый, — заявил он с притворной трагичностью. — Я, между прочим, чуть спину не надорвал. Генри хотел было что-то добавить, но вместо этого лишь скромно улыбнулся. Ян задержал на нём взгляд — мелькнуло в радужке что-то неоднозначное. — Ладно, я укатываю, — хмыкнул он, с деланной усмешкой. — Пока не застолбил за собой звание твоей личной няньки. И не дожидаясь ответной реплики, прошёл к двери. В надежде ретироваться как можно быстрее, он даже позабыл о своем плаще — толкнул створку и вышел. Дверь мягко закрылась за ним, оставив за собой лишь трепет сквозняка и благоговейную тишину. Генри растянулся на Яновском плаще и принялся считать трещины на потолке. Пальцы хранили тепло чужих ладоней, а в груди затаилось щемящее, волнительное чувство. Он закрыл глаза, и с глупой улыбкой на губах выдохнул в пустоту: — Эх, если бы...