Тропа, Выбранная в Забвении

Глава 1 Летоисчисление шло от восемьсот сорок пятого года. Город Шиганшина. Щебет птиц, быть может, и радовал слух какого-нибудь бездумного обывателя, и солнце, поднявшееся над дальним краем земли, как будто сулило ещё один мирный день. Утро едва вступило в свои права, а город, этот муравейник человеческий, уже копошился, уже кипел мелкой, будничной суетой. Торговцы выкладывали свой нехитрый скарб, зазывая редких покупателей; из пекарен тянуло теплым духом свежего хлеба – этого символа скудного, но всё же незыблемого, казалось, бытия. Так текли дни, один как две капли воды похожий на другой, в злополучном городе Шиганшине. Ничто, решительно ничто не менялось здесь не то что годами – десятилетиями! Ибо человечество, это трепещущее, запуганное стадо, уже целое столетие как укрывалось за исполинскими, в пятьдесят метров высотою, стенами – единственной, как полагали многие, защитой от Титанов, этих слепых орудий Рока. Но устоят ли эти каменные твердыни до следующего рассвета? О, этого не знал никто, и каждый гнал от себя эту мысль, как гонят назойливую муху. Жители же, в большинстве своём, находили какое-то извращённое, рабское утешение в том, что им не надобно выходить на смертный бой, не надобно ежечасно дрожать за свою жалкую жизнь... — Эрен! Эрен! Нам пора идти, — голос Микасы, как всегда ровный и тихий, но с едва уловимыми настойчивыми нотками, разнёсся над поляной. Эрен спал, прислонившись к шершавому стволу старого дерева. По щеке его катилась капля росы, сверкающая на солнце и до странности похожая на слезу. Микаса осторожно, почти благоговейно, стёрла её и мягко потянула его за руку. — Эрен, нам пора домой. Мама просила вернуться пораньше — отец сегодня уезжает. Эрен что-то недовольно пробормотал, но всё же поднялся, потирая сонные, покрасневшие глаза. Привычный, до оскомины въевшийся запах свежеиспечённого хлеба и лошадиного пота, доносившийся с улочек Шиганшины, встречал их, как неотвратимость. Город жил своей мелкой, суетливой жизнью, но в самом воздухе, казалось, висела невидимая, давящая тяжесть. Стены, эти молчаливые исполины, давили на людей, даже если те и не осмеливались признаться в этом самим себе. У ворот уже собралась толпа, встречающая возвращающийся Разведкорпус. Из рядов доносилось недовольное, брюзгливое ворчание: мол, разведчики эти – пустая трата денег и молодых жизней, давно пора лишить их всякого финансирования, дармоедов. Лица людей были серы и безжизненны, как камни этих самых стен. Но Эрен… о, Эрен смотрел на измождённых, покрытых пылью солдат совершенно иначе. Его глаза горели каким-то лихорадочным, почти безумным огнём, словно он видел в этих потрёпанных воинах некую высшую правду, единственную надежду на избавление. В его взгляде читалось такое подлинное, такое исступлённое восхищение, что оно резким, почти вызывающим диссонансом выделялось на фоне общего уныния и цинизма толпы. Один из разведчиков, усталый мужчина с пустыми глазами, поймал этот жгучий взгляд мальчишки и поспешно отвернулся, будто не в силах вынести этого детского, почти фанатичного восторга, этой незамутнённой веры. Микаса молчала, но её мысли легко читались на её сосредоточенном, не по-детски серьёзном лице. Для неё Разведкорпус был не спасением, а предвестником смерти, вестником горя. Вдруг Эрен резко остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Не в силах больше выносить эти трусливые оскорбления в адрес тех, кого он считал истинными героями, он решился на отчаянный, почти безумный поступок. Лицо его вспыхнуло, налилось кровью, и он, что было силы, закричал на невысокого, упитанного мужчину из толпы, особенно громко поносившего разведчиков: — Да как вы смеете так говорить! Они – наши герои! Мы должны ими гордиться, а не поносить их! Мужчина, опешив на мгновение от такой дерзости, тут же нахмурился и злобно зарычал в ответ: — Ах ты, щенок блохастый! Совсем страх потерял, сосунок? Хочешь, чтобы я тебе сейчас задницу-то надрал, паршивец этакий?! Микаса молниеносно схватила Эрена за руку и силой потащила его за угол, подальше от разъярённого обывателя. Мужчина бросил им вслед ещё несколько грязных ругательств, но преследовать не решился, видимо, опасаясь связываться с этой странной, молчаливой девочкой, чей взгляд был холоден и твёрд, как сталь. — Эрен! Ты что, забыл, что мама говорила? — строго спросила Микаса, когда они немного отбежали. — Помню я всё! — огрызнулся он, всё ещё дрожа от гнева и возбуждения. — Но ведь они неправы! Я не могу молчать, когда такое говорят! Это… это подло! Микаса наградила его своим обычным тяжёлым, осуждающим взглядом, таким, что Эрен поневоле смешался и замолчал. Остаток пути до дома они прошли в гнетущей тишине. Их встретил ароматный, такой домашний и уютный запах пирожков. Карла, их мать, всегда такая ласковая и нежная с детьми, несмотря на все тяготы их скудной жизни, попыталась улыбнуться. Она была рада, что они вернулись, как и обещали. — Спасибо, детки, что пришли вовремя. Отец ваш скоро уезжает по делам в город, нужно будет его проводить. Она быстро накрыла на стол, разлила по простым глиняным кружкам чай и разложила румяные пирожки. Все ели молча, каждый погружённый в свои мысли, пока Эрен, не в силах больше сдерживаться, не выпалил, глядя прямо перед собой невидящим взглядом: — Я решил. Я вступлю в Разведкорпус. Карла замерла, так и не донеся кусок пирожка до рта. Её глаза, только что светившиеся любовью и материнской нежностью, вмиг остекленели, наполнились таким ужасом, какой бывает лишь у людей, заглянувших в бездну. — Ты… ты что, с ума сошёл, Эрен?! — голос её сорвался, задребезжал, а в глазах предательски заблестели слёзы. — Они же там… они же там мрут, как мухи! Понимаешь ты это?! Я не хочу, чтобы ты умер! Не хочу! — Мысль о том, что её сын, её мальчик, может стать беззащитной игрушкой, кормом для этих бездушных чудовищ, титанов, разрывала ей сердце на части, причиняя невыносимую, почти физическую боль. Микаса удивлённо, широко раскрыв глаза, посмотрела на Эрена. Она, конечно, смутно догадывалась, что в его мятежной голове бродят подобные мысли, но никак не ожидала, что он осмелится заявить об этом так прямо, так бесповоротно. Эрен же, не замечая или не желая замечать состояния матери, с каким-то исступлённым жаром продолжал: — Мама, пойми, если никто не будет сражаться, если все будут прятаться за этими стенами, как трусливые кролики, то кто тогда защитит человечество? Это… это благородная цель! Великая цель! Ты же сама всегда учила меня быть полезным для общества, не так ли? Карла опустила взгляд, словно не в силах вынести этого столкновения с неумолимой логикой сына. Она действительно внушала ему эти высокие, почти отвлечённые ценности, но теперь они, эти самые ценности, обернулись против неё самой, против её материнского сердца. В гнетущую тишину комнаты вдруг вторгся спокойный, но твёрдый голос Гриши Йегера, отца Эрена. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но в глубине глаз мелькнуло что-то тяжёлое, какая-то затаённая скорбь, будто за его последующими словами скрывалась некая горькая, непостижимая для них истина: — Сдерживать извечное стремление человека к свободе, Карла, бессмысленно. Это всё равно, что пытаться остановить ветер. Эрен, — он перевёл взгляд на сына, — когда я вернусь, я покажу тебе наш подвал. Тот самый, который ты так давно хотел увидеть. Он поднялся из-за стола, молча положил перед Эреном небольшой, старинного вида ключ и, коротко простившись с семьёй, вышел. Его взгляд на мгновение задержался на сыне, словно он хотел сказать что-то ещё, что-то важное, быть может, предостеречь или благословить, но так и не решился. Дверь за ним тихо закрылась, и в комнате вновь повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Карлы. Карла, всё ещё не совладав с бурей эмоций, сотрясавших её, с отчаянием посмотрела на сына: — Эрен, слышишь меня? Даже не думай! И если отец твой косвенно и поддержал тебя, это ещё ничего не значит! Я… я не дам своего согласия! Никогда! Карла пыталась говорить строго, решительно, но голос её дрожал, и получалось это у неё до смешного слабо. Эрен же, вместо ожидаемого послушания или хотя бы раскаяния, молча вскочил из-за стола и выбежал из дома, хлопнув дверью. Карла с тоской посмотрела ему вслед. Она понимала, что кричать, увещевать – всё это бессмысленно. Он всё равно её не послушает, этот её упрямый, одержимый мальчишка. Глубоко, прерывисто вздохнув, Карла положила свои дрожащие руки на плечи Микасы и крепко, почти до боли, сжала их. — Микаса, деточка моя, умоляю тебя, проследи за Эреном. Ты же знаешь его, знаешь, какой он вспыльчивый, какой непутёвый, словно одержимый какой-то злой силой. Пожалуйста, будьте всегда рядом друг с другом. Обещай мне это! Микаса лишь молча, но как-то по-взрослому твёрдо кивнула и, не говоря ни слова, вышла, чтобы догнать Эрена. Сердце Карлы в этот момент обливалось кровью: она слишком хорошо знала, на какие безумные, отчаянные глупости способен её сын – ввязаться в неравную драку или, чего хуже, поспорить с кем-нибудь из военной полиции, что могло закончиться очень плачевно. Эрен тем временем, словно гонимый ветром, добежал до набережной, где обычно в это время можно было застать его лучшего, пожалуй, единственного, кроме Микасы, друга – Армина. По пути он мимоходом столкнулся со старушкой Анной, местной полусумасшедшей, как считали многие, хотя Эрен находил в её бессвязных речах какую-то странную, печальную мудрость. Ей было далеко за семьдесят, но она, казалось, сохранила какую-то детскую ясность ума, или, быть может, это было уже старческое слабоумие. Анна часто разговаривала с Эреном, вернее, говорила она, а он слушал её бесконечные, порой совершенно фантастические рассказы, особенно когда ни Микаса, ни Армин не желали выслушивать его собственные пылкие, сумбурные излияния. Эрен лишь мимолётно кивнул ей и помчался дальше. Анна, глядя ему вслед, тихонько усмехнулась беззубым ртом и прошамкала себе под нос: «И какая же нелёгкая на этот раз его понесла, бедолагу? Вечно он как наскипидаренный…» Запыхавшись, Эрен наконец-то достиг набережной. Армин, как он и ожидал, был на месте. Бледный, хрупкий мальчик с огромными, умными глазами, он, как обычно, сидел на старой, полусгнившей скамье и читал какую-то толстую, потрёпанную книгу. Наверное, очередную энциклопедию или что-то в этом роде… — Привет, Армин! Что это у тебя такое интересное? — выпалил Эрен, стараясь отдышаться. — Эрен, привет! Ты не поверишь! — глаза Армина загорелись неподдельным восторгом. — Эта книга… в ней описывается мир за стенами! Представляешь? В ней столько всего… столько всего невероятного, что просто… просто дух захватывает! — Но ведь такие книги… они же под строжайшим запретом, разве нет? — удивился Эрен. — А ты никому не говори, вот и всё, — Армин заговорщицки подмигнул и понизил голос до шёпота. — Тогда никто ничего не узнает, и нас не накажут. Тем более, понимаешь, это… это последняя вещь, которая осталась мне от родителей. Дедушка хотел её забрать, сжечь, наверное, но я не позволил. Не смог… Эрен на мгновение притих, поражённый этой маленькой исповедью. Ему и самому был до смерти интересен этот загадочный, манящий мир за стенами, но нарушать законы, даже такие, как ему казалось, глупые, он всё же побаивался. Впрочем, и предавать друга, выдавать его тайну, Эрен не собирался ни за что на свете. — Армин, скажи честно, а ты… ты хотел бы вступить в Разведкорпус? — неожиданно, даже для самого себя, спросил Эрен, и сердце его забилось чаще в ожидании ответа. Армин удивлённо вскинул на него свои большие, ясные глаза. Такого вопроса он, похоже, никак не ожидал. Конечно, он, наверное, догадывался, что подобные мысли могли роиться в беспокойной голове Эрена, но чтобы тот спросил об этом так прямо, так в лоб… — В Разведкорпус?.. Я… я не знаю, Эрен. Если честно, то не очень. Мне кажется, это… это было бы не совсем логичным решением. Опасно это всё… и почти безнадёжно. Эрен на это лишь презрительно фыркнул. Он никак не мог понять, почему Армин, такой умный, такой начитанный, проявляет такую удручающую осторожность, такую почти трусость. Ведь Разведкорпус, по его глубокому убеждению, – это не просто солдаты, это настоящие герои, единственные, кто осмеливается бросить вызов судьбе! В этот самый момент их догнала Микаса, бесшумная, как тень. — Эрен, ты почему опять сбежал? Мама будет волноваться. Эрен не успел, да и не захотел, наверное, ничего ответить. Потому что именно в это мгновение случилось нечто страшное, невообразимое, нечто, что навсегда разделило их жизнь на «до» и «после». Внезапно ясное, безоблачное небо над их головами потемнело, словно на него набросили гигантское тёмное покрывало. Раздался оглушительный, ни с чем не сравнимый грохот, такой, что задрожала земля под ногами. И из-за стены, из-за этой казавшейся незыблемой и вечной преграды, медленно, чудовищно медленно, показалась… голова. Голова титана, ростом не менее шестидесяти метров. Его огромные, лишённые всякого осмысления красные глаза безразлично, почти лениво, осматривали раскинувшийся внизу город. Жители Шиганшины, те, кто оказался в этот момент на улицах, в ужасе застыли, словно поражённые громом, не в силах сдвинуться с места, будто их ноги приросли к земле, будто они разом разучились бежать, кричать, дышать. Всепоглощающий, первобытный страх парализовал их волю, их тела. Колоссальный Титан, этот апокалиптический вестник гибели, с каким-то нечеловеческим, тупым упорством обрушил свой чудовищный удар на городские ворота. Под его невероятным, немыслимым весом стена затрещала, застонала, как живое существо. Через несколько бесконечно долгих мгновений ворота, не выдержав, рухнули с оглушительным скрежетом. Огромные обломки камней, куски искорёженного металла дождём посыпались на Шиганшину, сметая всё на своем пути, превращая дома в груды развалин, а людей – в кровавое месиво. Стало ясно одно – началось вторжение титанов. Конец их хрупкому, иллюзорному миру. Только после того, как первые их сограждане погибли под этими обломками или были раздавлены паникующей толпой, остальные, обезумев от ужаса, бросились бежать куда глаза глядят. Тем временем вслед за Колоссальным Титаном в образовавшийся пролом хлынули титаны поменьше – уродливые, непропорциональные пародии на людей, с застывшими на их лицах вечными, бессмысленными улыбками. Они быстро, почти мгновенно, заполнили улицы, эти вестники смерти, практически не оставляя людям никаких шансов на спасение. Шиганшина была обречена. В городе, ещё несколько минут назад жившем своей тихой, размеренной жизнью, воцарилась полная, невообразимая анархия. Никто не понимал, что нужно делать, куда бежать, где искать спасения. Чудовища хватали и пожирали людей без разбора, с какой-то жуткой, механической деловитостью. На месте оставались лишь немногие фанатичные проповедники так называемого «культа стен». Они, воздев руки к небу, читали какие-то бессвязные молитвы о сохранении этих самых стен, но тщетно. Их и раньше-то считали городскими сумасшедшими за их идолопоклонническое поклонение камням, но, возможно, после этой чудовищной атаки что-то изменится в сознании уцелевших… Впрочем, подоспевшие титаны сожрали этих проповедников так же безжалостно и безразлично, как и всех остальных. Весь город, казалось, пропитался тошнотворным, густым запахом свежей человеческой крови. От этого отвратительного, невыносимого смрада некуда было деться – он въелся во всё вокруг, в одежду, в волосы, в саму душу. Город пал без боя, без малейшего, даже символического сопротивления. Да и что они, эти мирные, запуганные обыватели, могли сделать против такой нечеловеческой силы? По сути, ничего. Военная полиция и местный гарнизон давно уже превратились из боевых подразделений в синекуру для тех, кто преследовал лишь собственные корыстные, мелкие цели, совершенно позабыв о своём первоначальном долге — защите человечества от титанов. Эта атака безжалостно, с пугающей наглядностью вскрыла их полную, удручающую бесполезность. Эрен, Микаса и Армин с ужасом, от которого стыла кровь в жилах, смотрели на приближающихся к ним уродливых гигантов. Армин, несмотря на свой панический страх, первым опомнился и, что-то бессвязно крикнув, бросился бежать к месту предполагаемой эвакуации. Он отчаянно хотел, чтобы его друзья последовали за ним, но они, Эрен и Микаса, как сомнамбулы, ринулись в противоположную сторону – к своему дому, где, как они знали, оставалась их мать. Его, Армина, обожгло отчаянное, почти физическое желание крикнуть им вслед: «Куда же вы, безумцы?! Нам нужно спасаться! Немедленно!». Но он, этот умный, рассудительный мальчик, каким-то невероятным усилием воли пересилил этот порыв и один, спотыкаясь и падая, устремился к спасительному парому. Добежав до своего дома, вернее, до того, что от него осталось, Эрен и Микаса увидели страшную, немыслимую картину: их мать, Карла, лежала под тяжёлыми обломками рухнувшей крыши, её ноги были неестественно вывернуты и, очевидно, раздавлены. Эрен, издав какой-то нечеловеческий, сдавленный крик, бросился к ней, но на полпути вдруг замер, как вкопанный. Он смотрел на неё несколько мгновений, показавшихся ему и Микасе целой вечностью, на её искажённое болью и ужасом лицо, на её молящие глаза, а затем… затем, к неописуемому, леденящему душу ужасу Микасы, он резко, почти конвульсивно развернулся и, не оглядываясь, побежал прочь, обратно, к месту эвакуации. И самое страшное было то, что поблизости, в этот самый момент, не было ни одного титана, ни одной видимой угрозы. Микаса застыла на месте, парализованная этим поступком Эрена, этим его необъяснимым, чудовищным предательством, раздираемая невыносимым внутренним конфликтом: с одной стороны – там, под обломками, умирала её приёмная мать, единственный близкий человек, кроме Эрена, а с другой – Эрен, её Эрен, смысл всей её жизни, убегал, бросив всё. Через несколько секунд, показавшихся ей адом, Карла, собрав последние силы, отчаянно, с надрывом крикнула Микасе: — Беги! Умоляю тебя, беги! Скоро… скоро здесь будут титаны! Быстрее! Ты же… ты же обещала мне… присматривать за Эреном! Выражение лица Микасы в одно мгновение изменилось – шок и растерянность сменились какой-то жуткой, ледяной решимостью, принятием новой, страшной реальности. «До встречи, мама…» – почти беззвучно прошептала она, и тенью метнулась вслед за Эреном. Но этот день, казалось, не переставал преподносить всё новые и новые чудовищные сюрпризы. В городе, сметая всё на своём пути, появился Бронированный Титан. Он, неудержимый, как сама смерть, нёсся к внутренним воротам, намереваясь прорвать и их. Странно, почти неправдоподобно, но позади него, на некотором расстоянии, шёл какой-то человек, которого гигант почему-то не трогал. Этот человек выглядел поразительно, почти пугающе собранным и спокойным посреди всего этого хаоса и всеобщей агонии, словно он был безумцем, наслаждающимся этой апокалиптической картиной гибели города. Лицо его не выражало ровным счётом никаких эмоций, оно было как маска. Спустя несколько мгновений он, этот загадочный спутник титана, просто растворился в обезумевшей, мечущейся толпе. Бронированный Титан тем временем с лёгкостью выполнил свою задачу: внутренние ворота пали, раздавленные его нечеловеческой силой. Шиганшина была окончательно, бесповоротно повержена. Эрен и Микаса, не разбирая дороги, бежали к парому, к единственной надежде на спасение. Перед их глазами, как в кошмарном калейдоскопе, разворачивались чудовищные, не укладывающиеся в сознание последствия атаки: люди, ещё несколько часов назад жившие, смеявшиеся, любившие, теперь были мертвы – кто-то превратился в кровавое, бесформенное месиво под обломками рухнувших зданий, кого-то разорвали на части эти проклятые титаны. Среди погибших они мельком увидели и старушку Анну, чьё некогда морщинистое, но по-своему миловидное лицо было теперь обезображено до неузнаваемости, превращено в нечто нечеловеческое. Дома, рынок, все городские постройки – всё это превратилось в дымящиеся, обугленные руины. Но они не останавливались, не смели останавливаться. Эрен, с какой-то странной, почти пугающей уверенностью, не свойственной ему ранее, двигался к парому, будто он что-то знал наперёд, будто им руководила какая-то неведомая сила, а Микаса, как всегда, тенью следовала за ним, стараясь не отставать ни на шаг. Добравшись до пристани, они увидели огромную, обезумевшую от страха и отчаяния очередь. Все до единого были охвачены паникой, этим липким, удушающим ужасом. Было совершенно очевидно, что мест на этом спасительном пароме хватит далеко не всем, и кто-то, очень многие, неизбежно останутся здесь, в этом аду, на съедение титанам. Это страшное, почти физически ощутимое осознание заставляло людей вести себя как звери, отталкивая друг друга, не обращая внимания ни на пол, ни на возраст, ни на мольбы о помощи. Армину, каким-то чудом, удалось занять своё спасительное место относительно благополучно: у него, в отличие от многих других несчастных, не было свежих синяков и ссадин от этой чудовищной давки. Эрен уже было решил, что он обречён, что это конец. Умирать он, несмотря ни на что, не планировал, не хотел, не мог. Микаса, с отчаянием в глазах, пыталась что-то предпринять, как-то пробиться, но тщетно: что могла сделать одна маленькая, хрупкая девочка против этой обезумевшей, потерявшей всякий человеческий облик толпы? Но тут, словно некое высшее провидение вмешалось в их судьбу, было громко объявлено, что дети проходят на паром в приоритетном порядке. Эрену и Микасе, почти потерявшим надежду, всё же удалось каким-то чудом получить свой спасительный билет из этого ада. — Проходите живее! Нет времени на раскачку! Титаны скоро будут здесь! — надрывно крикнул один из немногочисленных военных, пытавшихся хоть как-то организовать эту хаотичную эвакуацию. Эрен и Микаса, не чуя под собой ног, поспешно поднялись на шаткий борт, и паром, тяжело крякнув, отчалил от берега. Они тут же принялись лихорадочно искать глазами в толпе беженцев Армина. Может быть, он не успел? Или его… его убили? Подобные мысли, одна страшнее другой, вихрем проносились в их воспалённых от ужаса и усталости головах. Но вскоре, к их несказанному облегчению, они увидели Армина, прижавшегося к самому борту корабля. Он сидел, обхватив себя руками, съёжившись, стараясь хоть как-то укрыться, отгородиться от того неописуемого ужаса, который всё ещё разворачивался на их глазах, на берегу. Эрен и Микаса, обрадованные до слёз тем, что он жив, тут же бросились к нему. — Армин! Ты жив! Слава… слава всему! — закричал Эрен, и в порыве счастья, забыв обо всём, крепко обнял дрожащего друга. — Хорошо, что ты уцелел, Армин, а то мы уже… мы уже боялись худшего, — сказала Микаса, как всегда, более сдержанно, но в её голосе слышалось такое облегчение, что оно говорило больше всяких слов. — Конечно, я выжил, — немного обиженно, но всё же с нескрываемой радостью от встречи, ответил Армин. — Я же сразу рванул к парому, в отличие от вас двоих. Вы же… вы же сначала решили пойти куда-то ещё, а не эвакуироваться немедленно, как я. Эрен слегка помрачнел, отвёл взгляд. Он смутно понимал, что его мать, скорее всего, уже мертва, но он никак, никак не мог объяснить себе, почему он тогда, в тот страшный момент, так позорно, так необъяснимо убежал. Микаса, заметив его терзания, его внезапно осунувшееся лицо, решила вмешаться, чтобы пресечь дальнейшие, никому не нужные сейчас расспросы и упрёки. — Мы… мы ходили проверить нашу маму, Армин, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Но она… она была уже мертва. Пожалуйста, давай не будем больше об этом говорить, хорошо? Армин немного опешил, поражённый этой страшной новостью и той спокойной, почти ледяной интонацией, с которой Микаса это сказала. Он не ожидал такой трагической развязки. Эрен стоял рядом, слегка шокированный тем, что Микаса так легко и убедительно солгала, чтобы успокоить Армина, но в глубине души он был ей за это благодарен. Теперь Армин думал, что его друзья стали свидетелями ужасной, мучительной смерти своей матери. Ему стало невыносимо стыдно и неловко за свои недавние слова, за свои упрёки, ведь это было так бестактно, так неэтично с его стороны. — Армин, а как ты… как ты думаешь, что теперь нас ждёт? После всего этого? — неожиданно, словно очнувшись от тяжкого сна, спросил Эрен, и в голосе его слышалась недетская тревога. — Не думаю, что что-то хорошее, Эрен, — после небольшой паузы, взвешивая каждое слово, ответил Армин. — Наверное, нас… нас будут презирать. И как беженцев, и как сирот. Будут считать обузой. Между друзьями повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слова Армина, такие спокойные и рассудительные, вскрыли безрадостную, почти безнадёжную перспективу, которая, увы, вполне могла оказаться жестокой правдой. Микаса неподвижно смотрела вдаль, на удаляющийся, охваченный пламенем берег, и её лицо было непроницаемо, как у древней статуи. «А что если… что если я не смогу исполнить то обещание, которое дала Карле? – билась в её голове отчаянная мысль. – Тогда я… я стану просто обманщицей, предательницей. Да и Эрен… он же один не справится… он такой… такой безрассудный… О, Стены, как же всё это сложно… Как невыносимо тяжело… Хоть бы… хоть бы появилась хоть какая-то определённость, хоть какая-то стабильность в этом рушащемся мире…» Этот непосильный для её детских плеч груз ответственности давил на неё невыносимо, почти физически. Друзья плыли в полной, оглушающей тишине, не обмениваясь ни словом, ни взглядом. Этот день выдался слишком тяжёлым, слишком страшным. Эрен и Микаса потеряли мать, свой дом, весь свой привычный мир, а Армин остался совсем один, даже не зная, удалось ли его старому дедушке эвакуироваться из этого ада. Так они прибыли в чужой, незнакомый город, который должен был стать их временным пристанищем, городом, принимавшим тысячи таких же, как они, несчастных, потерявших всё беженцев из павшей Шиганшины...