Тропа, Выбранная в Забвении

Глава 2 Город Трост. Дни скорби и унижения по падении Стены. Да, Стена Мария, этот последний оплот, рухнула, и человечество, в который уж раз, оказалось повержено, растоптано слепой пятой титанов… Но восстанет ли оно из пепла сего страшного унижения, найдёт ли в себе силы отринуть охвативший его ледяной ужас? О, на сей счёт никто не мог бы дать ответа, и самые мудрые лишь качали головами в бессильной тоске. А меж тем в город Трост, ставший теперь прибежищем отчаяния, всё прибывали и прибывали жалкие остатки уцелевших. И эти люди, ещё вчера имевшие кров и имя, ныне же – безликая, голодная толпа – уже сбились в плотную, почти враждебную массу у пункта раздачи хлеба, брошенного им, точно подачка псам, из королевских, как говорили, запасов. Но и слепому было ясно: этого жалкого продовольствия на всех страждущих не хватит. Будущее же рисовалось одной лишь беспросветной, туманной мглой, и эта неизвестность, эта невозможность заглянуть хотя бы на шаг вперёд, пугала, быть может, сильнее самой смерти… — Эрен, — тихо позвал Армин, и в голосе его слышалась затаённая тревога, — возьми хлеб. Ты ведь… ты ведь с голоду умрёшь иначе. Он уже успел отстоять эту унизительную очередь, это испытание терпения и человеческого достоинства. Армину, этому хитроумному мальчику, даже удалось как-то притвориться жителем Троста, подобрав оброненные кем-то из местных документы – ветхий, потрёпанный клочок бумаги, ставший для него пропуском к лишнему куску хлеба. Он выдал себя за коренного, и ему, как ребёнку, вместо стандартной одной горбушки выдали целых три – неслыханная щедрость в эти голодные времена. Благодаря этой своей находчивости Армин и смог теперь поделиться с Эреном и Микасой. — Нет, — глухо, почти злобно отозвался Эрен, отворачиваясь. — Не буду я это есть. Ты что, не видишь, Армин, как они на нас смотрят? С какой брезгливостью, с какой ненавистью! Мы для них не люди, мы для них обуза, нахлебники, паршивые псы, которым бросают объедки! Так пусть же сами жрут эту свою подачку! Я не прикоснусь! Эрен, в своей юношеской гордыне и уязвлённом самолюбии, был, увы, прав. Жители Троста, сами едва сводившие концы с концами, были отнюдь не в восторге от того, что именно на их долю выпало принимать эти несметные толпы беженцев из проклятой Шиганшины. Им и прежде-то не всегда хватало еды, а теперь, с появлением тысяч новых, голодных ртов, требующих своей доли, ситуация грозила обернуться настоящей катастрофой. Среди озлобленных, доведённых до отчаяния горожан уже начали звучать крамольные, радикальные призывы – то к бунту против властей, неспособных накормить свой народ, то и вовсе к прямому, жестокому насилию над этими чужаками, этими «шиганшинскими свиньями». И только благодаря усилиям Военной Полиции и Гарнизона, пока ещё удавалось кое-как сохранять видимость порядка, хотя местами, как поговаривали, уже приходилось применять силу, и даже пролилась кровь… — Ешь сейчас же, Эрен, — холодно, почти безжизненно произнесла Микаса, и в её голосе прозвучала та неумолимая сталь, которой Эрен привык, хоть и нехотя, но повиноваться. — Иначе я сама тебя накормлю. Силой. — Нет! Не смей! — в отчаянии крикнул Эрен, чувствуя, как волна бессильной ярости и унижения захлёстывает его. Микаса не удостоила его ответом. Вместо этого она молча взяла один из кусков хлеба, который принёс Армин, и, несмотря на яростное сопротивление Эрена, почти силой запихнула ему в рот. Эрен поперхнулся, закашлялся, но, давясь от гнева, стыда и отвращения к этой унизительной процедуре, всё же начал судорожно жевать и глотать – настолько ему были невыносимы эти действия Микасы, это её молчаливое, почти материнское насилие во имя его же блага. Армин наблюдал за этой сценой с немым удивлением и какой-то новой, непонятной ему доселе тоской. Он, всегда стремившийся к мирному, разумному решению любых проблем, без крика, без насилия, теперь с пугающей ясностью осознавал: в этом новом, жестоком мире, куда их выбросила судьба, с одним лишь пацифизмом и гордостью не выжить. Чтобы просто жить, чтобы не умереть с голоду, как собака под забором, нужно было приспосабливаться, ломать себя, переступать через свои принципы. Армин, этот тихий книгочей, с горечью понял эту страшную, изменившуюся правду жизни и, кажется, принял её суровую, беспощадную реальность. А в толпе, этой кишащей, голодной и озлобленной массе людей, тем временем начали раздаваться всё более смелые и откровенно враждебные выкрики. — Какого дьявола мы, коренные жители Троста, должны кормить этих шиганшинских свиней?! — надрывался какой-то здоровенный детина с перекошенным от злобы лицом. — Пусть убираются обратно к своим титанам, падаль! У нас у самих жрать нечего, а они тут расселись! И толпа, эта страшная, неуправляемая стихия, подхватывала его слова, сочувственно гудела, роптала. Их гнев, их отчаяние можно было понять: им, этим таким же несчастным людям, теперь придётся делиться последним, и без того скудным куском хлеба. Военная Полиция, немногочисленная и, по правде говоря, не слишком усердствующая, уже начинала терять контроль над ситуацией, и казалось, вот-вот вспыхнет кровавая, беспощадная бойня. Но вдруг над площадью, перекрывая шум и яростные выкрики, разнёсся чей-то на удивление спокойный, уверенный и громкий голос: — Уважаемые граждане Троста! Братья и сестры! — начал говоривший, и в его голосе была такая сила и убеждённость, что толпа невольно притихла. — Мы, беженцы из павшей Шиганшины, прекрасно понимаем ваш праведный гнев, вашу боль и ваши опасения. Но позвольте мне от имени всех нас заверить вас: мы не пришли сюда, чтобы быть для вас обузой, чтобы отнимать у вас последний кусок хлеба! Мы будем работать! Работать на фермах, на пастбищах, где угодно – вдвое, втрое усерднее, чем работали прежде! Мы организуемся в отряды, мы будем распахивать новые, ещё не освоенные земли, осушать болота, строить! Мы не станем нахлебниками, как вы, быть может, опасаетесь! Только вместе, только сообща, плечом к плечу, мы сможем преодолеть эту страшную беду и вернуть себе тот уровень жизни, которого мы все достойны! — так закончил свою неожиданную, но пламенную речь этот неизвестный человек. Беженцы из Шиганшины, до смерти напуганные этим агрессивным, почти враждебным настроем жителей Троста, с какой-то отчаянной надеждой ухватились за слова этого незнакомца. Они начали поддерживать его одобрительными возгласами, аплодисментами, хотя и не знали его имени, да и не понимали толком, что он предлагает. Каждый из них думал примерно так: «Уж пусть лучше этот смелый человек решит наши проблемы, чем нас здесь просто прикончат, как бешеных собак, раньше положенного срока». — Да кто ты такой есть, чтобы тут распинаться?! — злобно выкрикнул кто-то из местных, пытаясь перебить оратора. — Ты должен был сдохнуть там, в своей Шиганшине, стать кормом для титанов, а не толкать тут свои красивые речи, ублюдок! — Да, это чистая правда, мы все могли погибнуть, и многие из нас погибли, — спокойно, не повышая голоса, но так, что его слышали все, ответил тот, кого назвали Фридрихом. — Но мы выжили. И мы не просим милостыни. Мы просим лишь возможности трудиться. Мы организуемся в отряды, мы будем работать не покладая рук, чтобы все мы – и вы, жители Троста, и мы, беженцы, – снова зажили по-человечески, а может быть, даже лучше, чем прежде. По толпе вновь прошёл сдержанный ропот. Кто-то, кажется, начал склоняться на сторону этого странного, но убедительного человека, а кто-то, напротив, ещё больше распалялся, видя в нём хитрого обманщика. Но ясно было одно: сейчас, в эту самую минуту, решалась их судьба – либо будет найден какой-то хрупкий компромисс, либо произойдёт открытое, кровавое столкновение. — Армин, смотри! Смотри же! Этот человек… он же защищает нас! И у него… у него получается! — с каким-то детским, восторженным шёпотом обратился Эрен к другу, и глаза его горели надеждой. — Да... Это так, — осторожно, взвешивая каждое слово, заметил Армин, и в его голосе слышалась привычная уже для Эрена нотка сомнения. — Но тебе не кажется, Эрен, что он может преследовать и какие-то свои, скрытые от нас цели? Например, метит в политики, хочет завоевать дешёвую популярность, чтобы потом… ну, ты понимаешь, воровать, наживаться на чужом горе. А сейчас, посреди всего этого хаоса и отчаяния, для этого самый подходящий, самый идеальный момент. — Да какая разница, Армин, какие у него там цели?! — нетерпеливо отмахнулся Эрен. — Главное, что он сейчас, в эту минуту, решает нашу общую проблему! Он даёт нам шанс! — Армин, успокойся, — на удивление твёрдо, почти по-взрослому, сказала Микаса, до этого молча наблюдавшая за происходящим. — Если он действительно сможет решить эту проблему, это поможет нам всем выжить. И это сейчас главное. А потому, давай лучше поддержим его, а не будем строить догадки. — Ладно... Я вас понял, — с плохо скрываемым разочарованием в голосе произнёс Армин. Он не мог объяснить почему, но что-то неуловимое, какая-то фальшивая нотка в этом Фридрихе, в его слишком уверенных жестах и слишком гладких словах, ему отчаянно не нравилась. Хотя его, Армина, и часто называли параноиком, и, чего уж греха таить, порой вполне заслуженно, на этот раз ему почему-то казалось, что его интуиция, его внутренний голос его не подводит. Но Эрен и Микаса, ослеплённые отчаянием и внезапно вспыхнувшей надеждой, были иного мнения. Они готовы были поверить этому человеку, этому незнакомцу, ведь он, как им казалось, был их самой реалистичной, почти единственной надеждой на спасение. Военная полиция, наконец, обратила внимание на нарастающий в толпе переполох. Двое офицеров, некто Эзра и Овадий, рослые, но какие-то обрюзгшие и ленивые на вид, с трудом, но всё же протиснулись через плотные ряды людей к тому месту, где стоял Фридрих. — Всем внимание! — голоса офицеров, усиленные, видимо, общей тревогой и сознанием собственной власти, прозвучали на удивление резко и властно. — Только что поступил экстренный приказ от самого короля! Его Величество повелел принять всех без исключения беженцев, обеспечить их всем необходимым! А всяких несогласных, смутьянов и подстрекателей – немедленно арестовывать! При малейшем сопротивлении – убивать на месте! Повторяю для особо непонятливых! Приказ короля: принять беженцев! Несогласных – арестовать! При сопротивлении – убивать! Всем всё ясно?! В их голосах, несмотря на всю показную строгость, слышалась и плохо скрытая тревога, и какая-то застарелая усталость. Они, эти офицеры, явно не хотели допустить кровопролития, не хотели лишних хлопот, хоть оба, как говорили, и были коренными, потомственными жителями Троста. — Мужик, эй, как тебя там звать-величать? — понизив голос до шёпота, обратился Эзра к Фридриху, когда толпа, напуганная королевским указом и угрозой расправы, немного поутихла и начала неохотно расступаться. — Фридрих, — так же тихо, но с достоинством ответил тот. — Спасибо тебе, Фридрих, за то, что вмешался. Ты, похоже, сегодня спас немало человеческих жизней, избавил нас от большой головной боли. Пройдёшь потом с нами в комендатуру. Нам нужно будет с тобой кой о чём переговорить, — сказал Эзра, внимательно разглядывая Фридриха. Овадий тем временем уже зычным голосом командовал оставшимся жителям Троста немедленно расходиться по домам, угрожая в противном случае немедленно применить силу. Люди, ворча и переругиваясь, но всё же опасаясь худшего, нехотя, медленно начали расходиться. Эрен, Микаса и Армин, вместе с другими беженцами, последовали за основной, поредевшей уже массой. Им, как и остальным, пообещали выдать какое-то временное убежище, пока ситуация в городе хоть немного не стабилизируется. Фридриха же, под конвоем тех самых офицеров, повели в мрачное здание Военной Полиции. Там, в просторном, но неуютном кабинете, его уже ожидал сам полковник Вакиль, грозный командующий всей Военной полицией в округе Трост. — Здравствуйте, Фридрих. Присаживайтесь, прошу вас, — полковник указал на единственный свободный стул перед своим массивным дубовым столом. — Я вас уже, признаться, заждался. — Здравствуйте, господин полковник. А как будет ваше имя, если не секрет? — вежливо, но без подобострастия спросил Фридрих. — Вакиль, к вашим услугам. Сын Навала, если это вам о чём-нибудь говорит, — с лёгкой усмешкой ответил полковник. — Мы, Фридрих, весьма и весьма благодарны вам за ту неоценимую помощь, которую вы оказали нам сегодня при распределении этих… хм… беженцев. Вы сами-то откуда будете? Из Шиганшины или из местных, из тростянских? — Я из Шиганшины, господин полковник. Все документы, к сожалению, потерял во время той ужасной трагедии. Едва успел спасти троих соседских ребятишек. Они сейчас меня снаружи дожидаются, под дверью. Нельзя ли как-нибудь побыстрее всё это решить? Не хотелось бы мне надолго оставлять их одних, ведь им всего-то по двенадцать лет от роду, совсем ещё дети. — Понимаю, Фридрих, всё понимаю, — задумчиво кивнул Вакиль, барабаня пальцами по столу. — Что ж, в качестве небольшого поощрения за вашу сегодняшнюю… инициативу, мы пока что выделим вам и вашим подопечным небольшую, но отдельную квартирку в аренду. А там, глядишь, если и дальше будете так же плодотворно сотрудничать с властями, может быть, и вовсе передадим её вам в полную собственность. Как говорится, поживём – увидим. — Спасибо вам огромное, господин полковник. Ваша щедрость и ваше доверие для нас сейчас очень много значат. А будущее… что ж, будущее всё покажет. Если моя скромная помощь ещё когда-нибудь понадобится, только дайте знать. Фридрих с достоинством поднялся и, коротко кивнув, вышел из кабинета. За дверью его действительно с нетерпением ожидали трое испуганных, но обрадованных его появлением ребят. Увидев мужчину, они с радостными криками бросились к нему. Кажется, эти дети уже прекрасно осознавали, кто стал их настоящим спасителем в этом чужом и враждебном мире. Город Трост, меж тем, постепенно, очень медленно, но всё же начинал возвращаться к подобию какой-то жизни. Люди, как это ни страшно звучит, постепенно адаптировались к новым, нечеловеческим условиям. Беженцы, как и было обещано тем загадочным Фридрихом, действительно отправились возделывать новые, ещё непаханые поля, чтобы хоть как-то увеличить будущий урожай и не умереть с голоду. Эрен, Микаса и Армин, хоть и были ещё детьми, едва достигшими двенадцатилетнего возраста, трудились на этих полях наравне со взрослыми, от зари до зари. Суровая, беспощадная реальность никогда не щадит слабых, как бы сильно этого ни хотелось. И все они, и взрослые, и дети, лишь отчаянно молились своим неведомым силам или самой судьбе, чтобы титаны не прорвали стену ещё раз, чтобы этот кошмар не повторился. И чтобы хоть как-то поднять свой упавший дух, чтобы не сойти с ума в этой гнетущей, безысходной атмосфере всеобщего горя и страха, люди стали придумывать незамысловатые стишки и даже целые песни. И самая популярная из них, та, что пели все от мала до велика, называлась просто и незатейливо – «Нас не сломить». И звучала она примерно так: Стена упала, дом исчез, Но солнце светит нам с небес. Идём на поле мы гурьбой, Чтоб хлеб насущный был с тобой. Припев: Нас не сломить, не запугать! Мы будем вместе здесь пахать! Рука к руке, спина к спине, Мы выживем на этой земле! Серп в руке, в земле лопата, Строим мы всё для друга, брата. Приведём всё здесь к порядку, Негоже жить нам в беспорядке! Так и выживали люди после падения Стены Мария. Кто-то, быть может, даже сумел извлечь какую-то выгоду из этих трагических, кровавых событий, а кто-то, и таких было большинство, потерял всё, что имел, всё, что любил. Но жизнь, эта упрямая, непостижимая штука, вопреки всему, вопреки всякой логике и справедливости, продолжалась...