Смотри на меня, пока можешь

Крыша скрипела под ногами, готовая в любой момент развалиться на части. Воздух был густым, пропитанным гарью и металлическим привкусом крови. Где-то внизу, по тропинкам разрушенных улиц гулял ветер, завывая между обломками зданий, которые когда-то были домами. Теперь это были лишь скелеты, торчащие из земли, как кости гигантских чудовищ. На горизонте, за черными силуэтами руин горело небо. Оранжевые и алые полосы растягивались по небосводу, будто вскрытые раны, которые вряд ли когда-нибудь заживут. Это был их знак — знак того, что отряд возвращается. Но каждый раз, когда небо загоралось таким образом, оно приносило с собой не только победу, но и пустоту. Кто-то из них оставался там, в аду, где титаны пожирали все, что было когда-то дорого. Чхве Субон отряхивал кровь с клинка, насвистывая что-то себе под нос. Его глаза сияли — еще один проклятый людоед пал от его рук. Сердце стучало, как у победителя. Он чувствовал себя живым, по-настоящему живым. Менги, стоя неподалеку, наблюдал. Молчал. Лицо каменное, губы сжаты в прямую линию. — Ты хоть понял, что сейчас чуть не умер? — Наконец сказал он, голос ровный, но в нем уже начинало копиться что-то опасное. Субон обернулся и пожал плечами. Ветер трепал его темные волосы, заляпанные засохшей кровью. Менги поморщился. Его самого обдавало этим тошнотворным запахом — кровь, гарь, разложение — но на Чхве это почему-то чувствовалось сильнее, как будто его притягивало к нему. Стоя на краю этой истерзанной крыши, Субон выглядел как беззаботный мальчишка, а не как солдат, только что вышедший из схватки со смертью. Ветер усилился, поднимая клубы пыли с разрушенных улиц. Пыль оседала на их лицах, смешиваясь с кровью и грязью, превращая их живые подобия руин, раскиданных повсюду. Ли ощущал, как этот ветер словно пытается пробиться под его кожу, въедая в нее боль и страх тех, кто остался лежать внизу. Парень продолжал насвистывать, словно не замечая напряжения, витавшего в воздухе. Его беззаботность обжигала, как пламя. Менги сжал кулаки. Ему до зубовного скрежета претила эта его манера — отряхиваться от смерти, как от досадной пылинки. Это неуважение, это легкомыслие… это просто выводило его из себя. — Ну, не умер же. Зато вон как эффектно! Ты видел, как я ему по сухожилию? — Он показал рукой с гордостью подростка, как именно разрезал. — Видел, — Менги шагнул ближе. — Видел, как ты в одиночку бросился на титана, когда я орал тебе ждать сигнал! Как ты проигнорировал план. Как подставил не только себя, но и меня. — Ты опять начинаешь, — Субон закатил глаза. — Делай мы все по твоим детально продуманным планам, все еще сидели бы в засаде, а не снесли шестерых. — Ты хочешь умереть? — голос Менги сорвался. — Просто скажи это. Скажи, Субон: «Я хочу умереть, Ли Менги, мне плевать на свою жизнь.» Тогда я хотя бы перестану думать, что могу спасти тебя! Чхве закатил глаза и глубоко выдохнул, этот жест был полон усталости, ведь годами носил на плечах непосильную ношу. Прямо сейчас он ощущал ее вес как никогда раньше. — Я не думал, я действовал. Сработало, между прочим, — Он словно нарочно говорил это как можно более отстраненно, словно констатировал факт. Взгляд его блуждал где-то над горизонтом, массивной стеной, мимо изуродованных зданий и затянутого пеплом неба. — «Сработало»? Ты мог погибнуть! Черт! Ты почти погиб. — Ли шагнул ближе, в темно-карих глазах его плясали отблески ярости и страха. Он не контролировал ситуацию, и это очень удручало. — Ты игнорируешь приказы. Четко поставленный план. Меня. — Его голос дрожал от накопившегося напряжения, которое он так долго сдерживал. — Ты мне не командир, Менги, — Солдат произнес это тихо, но каждое слово врезалось в сердце, как осколок стекла из выбитого окна дома напротив. Ветер, казалось, затих, прислушиваясь к их перепалке, но затем возобновил свой вой, заглушая тлеющие звуки разрушенного города. — Может быть. Но я — тот, кто хочет, чтобы ты выжил, сукин ты сын! — Голос его сорвался на крик, он бессильно развел руками, будто бы пытаясь обхватить необъятное отчаяние, окутавшее его. В глазах начали скапливаться слезы, смешиваясь с пылью и кровью падших товарищей на лице. Чхве обернулся — и впервые в голосе не было легкости, только глухая, надломленная усталость: — Я не прошу тебя об этом, — Его взгляд был отстраненным, как будто он видел что-то, что недоступно для Ли. Пепел летал вокруг них, заставляя откашливаться время от времени. Глаза слезились не только от горечи. — А я не прошу тебя бросать себя в пасть смерти каждый раз, как появляется шанс! Что ты нашел в этом суицидальном извращении, а? — Менги махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Тебе не понять. Ты думаешь, если все просчитать — никто не умрет. Но знаешь что? Мы все тут уже трупы. Это только вопрос времени. Менги застыл, как будто в нем что-то в моменте треснуло. — Не говори так… — Выдавил он, и голос прозвучал так хрипло, незнакомо. — А ты не слушай. Это просто! Чхве буркнул в ответ и отвернулся, пряча лицо. Менги отступил на шаг, потом еще один, словно от разгоревшегося пламени. Спиной вперед, он пытался отгородиться от правды, от, казалось бы, такой очевидной вещи, что сочилась из каждого слова Субона. Усталость, до этого висевшая лишь фоном, теперь обрушилась на него всей своей тяжестью. Не физическая усталость от боев, а душевная — от осознания бессилия, отчаяния, потери. Убит не боями — им. Чхве не удостоил того взглядом, сжав кулаки покрепче, что костяшки побелели. Он вдруг понял, как жалко и бессмысленно звучали его слова, как легко было причинить боль, не задумываясь о чужих чувствах. Хотел окликнуть, назвать по имени, сделать шаг навстречу, протянуть руку… Но словно что-то держало его на месте, парализовало страхом. Внезапно воздух содрогнулся от низкого, утробного гула. Земля задрожала под ногами. Солдат инстинктивно поднял голову. С крыши ближайшего здания посыпался кирпич. Ветер, до этого лишь уныло завывавший в руинах, вдруг взбесился, поднимая в воздух клубы пепла и пыли, застилая глаза. Огромная тень накрыла их, заслоняя собой и без того скудный свет. Глаза Субона остекленели от ужаса. Титан. Один чудовищный прыжок, и он уже на здании. Слишком быстро. Мгновение — и гигантская рука сомкнулась вокруг Ли Менги. Не вокруг Чхве Субона, как ожидалось. Вокруг Менги. Все произошло так стремительно, что парень не успел даже закричать. Он лишь застыл, с ужасом наблюдая, как его… его Менги, его любовь, его все, исчезает в пасти чудовища. В пасти чудовища Менги исчез мгновенно, как будто его и не было совсем. Только на окровавленных зубах титана, вперемешку с обломками здания, алели багровые мазки. Ни крика, ни звука борьбы — ничего. Тишина, оглушающая, абсолютная, нарушенная лишь утробным рыком твари и завыванием ветра, казалась насмехательством. Субон видел, как челюсти сомкнулись, как огромная глотка проглотила все, что было для него смыслом, надеждой, любовью. И в этой тишине, в моменте абсолютного ужаса, что-то сломалось и в нем самом. Субон стоял, не в силах отвести взгляд от мерзкой пасти, все еще влажной от крови. В голове — пустота. Ни мыслей, ни чувств, только ледяной вакуум, заполняющий каждую клетку тела. Все, что было важным, все, что придавало смысл существованию, только что было разорвано на куски, пережевано и проглочено. Ярость. Слепая, всепоглощающая ярость затмила разум. Боль утраты обожгла хуже кислоты, парализовала волю, а затем выплеснулась наружу безумным порывом. Он больше не был солдатом, не был частью системы. Остался только Чхве Субон, потерявший все. Рывок вперед был инстинктивным, животным. Чхве не думал о последствиях и, как обычно, не оценивал шансы выжить. Только одно желание — вырвать, вернуть, спасти. Громкое «нет» сорвавшееся с губ, рвало глотку, превращаясь в яростный крик: — Нет! Не так! Подъем в воздух — механическое действие, сотканное из опыта и отчаяния. Рычаги завизжали под напором, ремни впились в тело, но он не чувствовал боли. Внутри пылал пожар, сжигающий все на своем пути, превращающий пространство в пепел. Он взмыл вверх, к спине титана, к этой мерзкой, серой громаде, ставшей могилой для его напарника. Клинки вошли, как в масло, но каждый удар отдавался в его теле тупой, ноющей болью. Он впервые боролся не насмерть, а за жизнь. За жизнь Менги. Шанс сохранить которую был настолько мал, что сам Чхве чувствовал себя окончательно слетевшим с катушек. Вспарывая брюхо титана, он ощущал, как собственные мышцы рвутся от перенапряжения, как в глазах темнеет от прилива крови. Горячий пар, вырвавшийся из раны, обжег кожу, кровь и испарина залили лицо, но парень не останавливался, не мог позволить себе. В этот момент он жил только для того, чтобы вспороть эту утробу, вырвать свою любовь из лап смерти. Или хотя бы отсрочить ее. — Менги?! — Он не узнал собственный голос, но даже не задумавшись ни на секунду, влез внутрь по локоть. Жар обжигал руку, тошнотворный запах разъедал слизистую, он ничего не замечал. Только слышал собственный сдавленный крик где-то далеко. Нашел — тело. Тяжелое, скользкое от крови и слизи, горячее, как раскаленный металл. Но живое. Сердце билось. Еле слышно. Но билось. — Блять… Ты… ты… — Субон захлебывался словами, почти рыдал, вытаскивая его наружу. Он не чувствовал боли в своих руках, только леденящий страх за напарника. — Не смей! Не смей умирать! — Шептал Чхве в бреду, словно это могло заставить Ли остаться с ним. Он выволок парня на край разреза, перекинул через плечо. Тяжесть вдавила его в землю, но он не обращал внимания. Солдат оторвался от титана за долю секунды до того, как тот зашатался. На крыше следующего здания рухнул на колени, прижав Менги к себе. Кожа того была обожженной, в волдырях. Лицо — белое, словно мел. Но губы едва заметно пошевелились. Субон прижал его сильнее, чувствуя, как собственная усталость наваливается тоннами. Боль, которую он так долго пытался игнорировать, вернулась, пронзая каждый, каждый сустав. Но парень не мог позволить себе думать об этом. Нужно было, чтобы Менги выжил. Большой палец вытер кровь с нереагирующего лица, шепча: — Все будет хорошо. Я обещаю. Просто держись. Просто держись… Слова звучали как молитва, как заклинание, в которое Чхве отчаянно пытался поверить, до этого никогда не веря в Господа Бога. Кожа под пальцами была влажной и обгоревшей. Субон осторожно гладил парня по щеке, стараясь не причинить еще большей боли. — Я здесь. Я рядом. Ты не один. *** Несколько месяцев до событий на крыше. Ночь. Лагерь у подножия гор. Временное убежище после вылазки. Костер потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на лица спящих товарищей. Ночь накрыла лагерь плотной тьмой, лишь изредка прорезаемой далеким волчьим воем. Сейчас они здесь, у подножия гор, в этом наспех сооруженном убежище после очередной вылазки. Вымотанные, грязные, но живые. Пока что. Субон лежал, подложив руки под голову, и смотрел в черное небо, где мерцали звезды. — Как думаешь, сколько нас останется до конца года? — Спросил Субон вдруг, негромко, чтоб не будить остальных. Бедолаги настрадавшиеся за день заслуживали хотя бы пару часов здорового сна. Ли сидел, сгорбившись, локти упирались в колени. В его руках был короткий обломок сухой ветки, которым он неторопливо ворошил угли, поддерживая жизнь костра. Менги медленно повернул к нему голову. В отблесках пламени его лицо казалось измученным и постаревшим, несмотря на то, что ему шел всего двадцать третий год. В глазах плескалась усталость, глубина которой пугала. Он несколько секунд молчал, прежде чем тихо ответил: — Не знаю. И не хочу знать. Это все, что мы делаем — теряем и считаем. Считаем потери, считаем убитых, считаем дни, оставшиеся до смерти… Надоело. — А я люблю считать… — Тихо усмехнулся Чхве. — Считаю, сколько раз мне везло. И думаю, когда это везение кончится. — Ты неправильно думаешь. — А как правильно, Менги? — Он поднял глаза на него, вдруг совсем серьезные. — Мы каждый день кидаем жребий. И чем больше мы выигрываем, тем ближе проигрыш. Менги замолчал, уставившись на тлеющие угли. Казалось, он пытался найти там ответ, увидеть будущее, но находил лишь пепел и тлен. Ему хотелось возразить, сказать что-то ободряющее, но он понимал, что любые слова прозвучат фальшиво. Он и сам чувствовал эту давящую неопределенность, эту неизбежность, витавшую в воздухе, как запах гари. Чхве продолжил, будто думая вслух: — Я… иногда ловлю себя на мысли, что не боюсь умереть. Даже наоборот. Есть в этом что-то… успокаивающее. Как будто не надо будет больше бороться. Не надо выживать. Просто — конец. Менги повернулся к нему всем телом, пристально глядя. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он знал — шуткой это не прикрыть. Он видел в глазах товарища не браваду, а усталость, накопившуюся за долгие годы безнадежной борьбы. Усталость, которая подтачивала волю и отравляла даже, казалось бы, самые светлые мысли. — Субон… — Не смотри на меня так, — Субон улыбнулся, переводя взгляд обратно на звезды. — Я все равно буду сражаться. Просто… иногда легче, когда не думаешь, выживешь ты или нет. А то, знаешь, когда ждешь постоянно, что вот-вот прилетит, сил никаких не остается. А так… как будто играешь вслепую. И уже не так страшно. Ли хотел протянуть руку, коснуться чужого плеча, остановить этот поток мрачных мыслей. Но не решился. Боялся нарушить хрупкое равновесие, спугнуть откровенность, которую тот с таким трудом выплеснул наружу. Только тихо сказал, стараясь придать голосу уверенность, которой сам не чувствовал: — Если однажды ты выберешь не жизнь — знай, я все равно буду сражаться за тебя. Чхве чуть заметно вздрогнул, будто от внезапного порыва ветра. Он не повернулся, продолжая смотреть в темное небо, усыпанное звездами. В их мерцающем свете его лицо казалось еще более осунувшимся, словно выточенным из камня. — Даже если я сам против? Менги прикусил губу, стараясь сдержать рвущийся наружу стон отчаяния. Он знал, что бороться с отчаянием в сердце сложнее, чем с врагом на поле боя. Но он не мог позволить Субону сдаться. Не сейчас. Не после всего, что они пережили вместе. — Особенно тогда. Парень чуть усмехнулся, не глядя на Ли. В этой усмешке сквозила усталость, но и что-то еще — то ли благодарность, то ли печальное принятие. Ни один из них тогда так и не понял. — Ты упрямый. Потому и нравишься мне. *** Тусклый свет ламп ронял блеклые тени на стены медотсека. За тонкими занавесками стояли койки, на каждой — кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то уже даже не дышал. Воздух был пропитан запахом йода, крови и животного ужаса от пережитого, сквозящего даже сквозь стерильную чистоту. Он помнил, как бежал. Бежал сквозь развалины, с Менги на руках. Каждый камень, каждая выбоина отдавались болью в его собственных костях. Солдат спотыкался, падал, поднимался снова. Не чувствовал ни страха, ни усталости, только одно: донести. Он помнил лица других. Тех, кто остался там. Тех, кто кричал, молил о помощи, тех, кто смотрел в глаза смерти с непокорностью или отчаянием. Он помнил, как всех их сжирали заживо. Как земля дрожала от массивных шагов. — Я правда не знал, что буду делать, если тебя не станет. Не знал, как жить. Как дальше дышать, если ты не рядом. Я думал — все. Это конец. Он сжал пальцы Менги сильнее, будто боялся отпустить. Тот лежал, неподвижно, почти полностью укрытый бинтами. Один глаз был закрыт повязкой, скрывая ужасные ожоги. Видно и слышно, как было тяжело ему дышать. — Помнишь, ты сказал… «Если я выберу не жизнь»? — Чхве хрипло усмехнулся, и в этом смешке четко слышалась боль. — А ты, идиот, выбрал жизнь, даже когда тебя проглотили заживо. Вот кто из нас упрямый, а? Не я. — Он молчал секунду, прислушиваясь к дыханию. Легкое, но ровное. — Спасибо… — Тихо, едва слышно, как будто признавался. — Спасибо, что остался. Субон смотрел на Менги, и в груди у него саднила пустота. Ясное дело, что впереди долгий путь восстановления, что боль не отступит сразу. Он опустил взгляд на свою забинтованную руку. Собственная боль пульсировала в ней, напоминая о том, как безрассудно запустил ее в раскаленное тело титана, обжигая себя горячими внутренностями. Чхве прикрыл глаза и медленно выдохнул. Нет, он не имеет права сейчас сдаваться. Он прижался щекой к краю койки, все еще держась за руку. И впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Менги был жив. Значит, и он — тоже. Медотсек гудел, как растревоженный улей. Врачи сновали между койками, их белые халаты уже давно перестали быть белыми — пятна крови, гноя, черные разводы от пороха. Воздух густо пропитан запахом антисептика, пота и чего-то сладковато-гнилого. Кто-то рядом закричал, и Субон вздрогнул, но не обернулся. Его мир сейчас был здесь, на этой койке, в этом тихом дыхании. Врач прошел мимо, бросив на них беглый взгляд, но не остановился. У него были дела поважнее. У всех были дела поважнее. Где-то за спиной раздался очередной крик. Потом — глухой удар. Кто-то рухнул на пол. Чхве не обернулся.