Возвращение домой

      Послеобеденное солнце всегда столь яркое, что скрыться от него некуда. Не то, чтобы Мидей его не любил, особенно здесь, в деревенской местности, где вся жизнь замирала, стоило жаре стать нестерпимой. Только цикады пели в бесконечных золотистых полях вокруг их дома, да где-то шелестел ветерок в усатых спелых колосках.       Он опустил глаза на свои руки, где успокоенная родительским спокойствием и разморенная жарой спала его дочь.       Они сидели на тахте, среди разбросанных цветастых подушек в углу внутреннего дворика их дома из яркого белого камня. Незамысловатые тонкие колонны выстроились по периметру лужи обжигающего света, падающей из колодца в крыше, — ещё немного, и к часу Разлуки солнце подтолкнёт свои лучи прямо к ногам Мидея на пока прохладном полу в тени.       Невероятное спокойствие клонило в сон, тем более, что ночи у них сейчас крайне активные. Маленькая Аглая вовсе не собирается быть похожей на старшую тёзку. Даже несмотря на то, что зубам резаться ещё рано, она уже перешагнула те несколько недель после рождения, когда ребёнок только и делает, что спит и ест. Нет, теперь мир стал ближе и интереснее, а Мидею стало совершенно не до сна. И так засыпать было сложно в условиях, когда солнце не хочет заходить до самой поздней ночи, а рассвет наступает всего через три часа сумерек.       И всё же как бы он не уставал, он не мог не испытывать совершенно незнакомой доселе радости, глядя на кроху в своих руках. Она была такой маленькой, нежной и хрупкой, что его огромное, сильное сердце сжималось, когда он смотрел на неё, до размера гранатового зёрнышка.       У Аги на головке уже прорезался пушок, — белый-белый, как волосы её отца, а в те моменты, когда она открывала свои непропорционально огромные глаза, на них с Фаеноном смотрели два расплавленных солнца, сжигающие, без преувеличения, их сердца дотла. — Мидей?       Из-за колонны робкой, но всё ещё элегантной и хищной походкой выскользнула тенью одна знакомая кошка: — О, наше золотце спит?       Мидей кивнул и прижал палец к губам, но Цифер и так уже перешла в максимально беззвучный режим. — Тебя послала Аглая? — Пфф, ты что думаешь, я у Портнихи на побегушках что ли? — капризно выкатила губу богиня и прижала ушки к голове, но лишь на секунду. Дальше она уже говорила быстро и по-деловому, да так, что поплывший с жары и умиротворения Мидей плохо поспевал за смыслом: — Просто хочу напомнить, что они придут через пару часов, чтобы ты успел хотя бы одеться. Хотя, я не думаю, что это будет проблемой, ты всегда отлично выглядишь. Материнство тебе к лицу, маленький принц, — добавила она, ухмыляясь и демонстративно разглядывая фигуру Мидея.       С ней всё равно могла справиться только Аглая-старшая, так что Мидей не стал её упрекать. Своего тела он не стеснялся. Многие женщины теряют форму после беременности, но он рассчитывал вернуться к тренировкам сразу, как его дочь больше не будет нуждаться в молоке. Кремносцы и так-то не сильно стремятся прикрыть свою наготу, а у матерей вообще приятно демонстрировать грудь во время кормления, что вызывает лишь уважение и признательность со стороны.       Но пока его окружали друзья из Охемы, приходилось соблюдать подобия приличий. — Вот, держи, — будто прочитав его мысли, Цифер положила рядом на кровать свёрток в мягкой белой ткани. — Что это? — Подарок, от Портнихи. Ей показалось, что тебе будет приятно. — Так всё-таки это она тебя послала? — улыбнулся Мидей, чем заслужил совершенно по-кошачьи недовольное фырчание. — Окстись, милый, а то себе заберу. Ну всё, бывай. Пока-пока, Золотце, — мурлыкнула на прощание Цифер, и вот уже её и след простыл, даже белые полупрозрачные занавеси на стенах не колыхнулись.       Мидей снова откинулся на подушки и прикрыл глаза, ни на секунду, впрочем, не забывая о хрупкой крохе в своих руках.       Где-то блеяли овцы. Их здесь сотни — деревушка славится тонкой мягкой шерстью и нежной бараниной. Детёныши на нетвёрдых ножках любили пробираться в дом, а затем резвились на мраморном полу, забавляясь тем, как забавно стучат крохотные, ещё не затвердевшие копытца о шлифованный камень.       Сердце Мидея размякло, но его это по какой-то невероятной причине совсем не пугало. Он всё ещё готов сражаться, но когда у него появилась дочь, а с ней пришло осознание дома, приоритеты поменялись, и он начал ценить то, чему до этого не придавал большого значения. Он и раньше любил детей и сражался в бесконечных войнах за семьи на своём попечении, но теперь этот груз как будто стал тяжелее во много раз. Теперь он знал, каково это — защищать свою собственную семью. А ещё он понял, что такое — доверять кому-то безоговорочно, что такое — любить безвозмездно и горячо.       Да, он размяк, потому что слава больше не привлекает его. Он и раньше находил гордость за свои победы довольно поверхностным чувством, но сейчас оно и вовсе ушло на десятый план.       Теперь его главная победа лежит на его руках, изредка ворочаясь во сне. Она — весь его мир, все его стремления, сосредоточие всей любви, которая у него есть.       Впрочем, разделяет её не она одна.       Тахта скрипит, когда рядом осторожно приземляется чей-то внушительный вес, и Мидей открывает сонные глаза. — Дэй, αγάπη μου, прости, что бужу, но все уже собрались…       Рядом с ним — его муж, заботливо склонившийся к нему и обнимающий их с Аги и руками и золотистым крылом. Несмотря на то, что тот не появляется у них дома, Фаенон не отказывается от некоторых удобств, связанных со своим альтер-эго. — Да, я задремал, — сморгнул пелену с глаз Мидей и осторожно выпрямился. Аги уже возилась на его руках, морща крохотный носик и жмурясь. Секунда — и вот она уже всхлипнула, просыпаясь. — Ох, милая, ну чего-чего?..       Мидей улыбнулся, несмотря на усталость. Фаенон был таким забавным, когда терялся перед собственным ребёнком. — О, что это? — Фаенон перевёл взгляд на свёрток на углу кровати, пока протягивал руки к дочери с намерением взять её у Мидея. — Я совсем забыл, — буркнул Мидей, передавая свою драгоценную ношу ему и беря в руки подарок Аглаи. — Это прислала Золотой Ткач. — Я думаю, там что-то потрясающее, — просиял Фаенон, умудряясь одновременно покрывать личико захныкавшей Аги поцелуями и с любопытством коситься на Мидея. — Посмотри, а я пока поменяю пелёнки.       Проводив взглядом Фаенона, Мидей ещё немного повертел свёрток в руках перед тем, как открыть. Он оказался увесистым, несмотря на размеры. Взвесив его на руке, Мидей развязал золотистую шёлковую ленту и развернул ткань. Он не сразу понял, что это было, но после того, как он разложил содержимое на кровати, осознание поразило его, будто ударом Копья Ярости. — А вот и мы! — радостно заявил Фаенон, появляясь через несколько минут с Аги в руках и ворохом чистых пелёнок подмышкой. — Слушай, давай ты её… Вдруг я перетяну… Ох…       И замер. Надо сказать, Мидей был польщён, хотя он едва ли мог чувствовать хоть что-то, кроме безграничной горечи и бесконечной благодарности, когда осматривал себя в зеркале на стене. — Мидей… Это…       На нём была аболла из наилегчайшей дышащей ткани, кожаный пояс с медными бляхами на неприкрытом верхней накидкой бедре и одно особое украшение. — Ты… Это… ты просто…       Фаенон не мог найти слов. По тому, как затрепетали его крылья, Мидей понял не без довольства, что тому очень понравилось.       Любоваться было чем. Мало того, что нижнее белое одеяние перекидывались лишь через одно плечо и изысканно прикрывалось алым гимнатием сверху, левая сторона оставалась обнажённой. Её опоясывали тонкие тёмные ремни, которые шли от ошейника на горле и спускались, раздвиваясь, к груди, опоясывали её, демонстративно подчёркивая, и сходились на ремне вокруг грудной клетки на уровне солнечного сплетения. Места всех соединений украшали декоративные кремносские монеты, гимнатий был расшит золотыми нитями, а на предплечье красовалось два тонких обруча с гравировкой на родном языке Мидея. — Похоже на кремносскую одежду, — благоговейно прошептал Фаенон, подходя вплотную и снова инстинктивно расправляя крылья, чтобы прикрыть Мидея. Взгляд его пожирал голое бедро мужа (низ аболлы уходил в пол и тоже расходился с одной стороны прямо от пояса). — Это платье королевы-матери, — тихо ответил Мидей, всё ещё не отрывая взгляда от зеркала. В груди продолжало пронзительно ныть. — После родов на официальные мероприятия они ходили так. — Аглая невероятна, — видно было, как Фаенон отчаянно хочет прикоснуться к Мидею руками, но ох как боится оторвать вторую руку от головки дочери, которую придерживал, прижимая к своей груди. — Тебе… тебе так идёт.       Мидей улыбнулся, стараясь подавить бурю чувств, и осторожно забрал Аги к себе на руки.       Удобство одежды тут же пришлось кстати, — после того, как малышку снова запеленали, Мидей перекинул часть гимнатия через ослабленный и тут же удобно затянутый пояс, чтобы опустить дочь в образовавшееся гнездо из своей собственной одежды. Так можно было в любой момент продемонстрировать ребенка посторонним, а затем спрятать от любопытных глаз, когда того потребует ситуация. — Нас ждут, — с явным сожалением напомнил Фаенон, обнимая, наконец, Мидея и руками за талию. — Я думаю, мы можем идти, — отозвался Мидей, ласково целуя его в губы.       Фаенон зажмурился от блаженства, не переставая трепеща своими эмоциональными крыльями.       Им правда пора.       В их яблоневом саду уже горит аккуратно сложенный костёр и слышно весёлые голоса. Маленький участок плохо вмещал в себя столько народу, но все эти люди были здесь, потому что являлись частью этого дома. Мидей улыбался тут же заголосившим Трибби, Трианне и Тринонне, просиявшей при виде него Гиацине, коротко кивнувшему Анаксагору, захлопавшей в ладоши Кастории, сощурившейся Цифер (явно оценивала его наряд в денежном эквиваленте) и элегантно воссидавшей на каменной скамье Аглае-старшей с другой стороны кострища.       Он встретил улыбку Кратера, мягкий наклон головы Гефестиона и вскинутый в воздух кулак Птоломея. Леониус и Патрокл подняли бокалы с гранатовым соком, но смотрел Мидей уже не на них.       Там, под отцветающей яблоней, в тени, вдали от всех, стояла она.       Все смолкли, когда он шёл вперёд, удерживая обеими руками под одеждой своё дитя, глядя только на неё. Толстые темные брови, чёрные глаза и золотые волосы; тяжёлые, плохо обработанные украшения и щербатая броня на одном плече. Добрая улыбка. Тёплый взгляд. Горячая рука на его мокрой щеке. — Мама…       Она смотрит так, как не смотрит никто. Она вытирает ему слёзы так, как не делает этого Фаенон. Она наклоняет голову на бок, и её дорогие, грубые украшения звенят тихо, словно давно забытая колыбельная. — Я дома. — Я знаю, Мидеймос. Теперь мы все дома, родной.