Связанные

Нуктивромос горячая. Ее кожа под пальцами подобна языкам пламени, настолько она нежная, почти неощутимая, только опаляющая загрубевшие подушечки. Алекситис с наслаждением вдавливает пальцы в это ласковое пламя, кажется, случайно она оставляет еще и мелкие царапинки от ногтей, но это не успокаивает острое желание касаться, будто, если перестать трогать прекрасное обнаженное тело, разложенное под ней на кровати (и такое нуждающееся в ее, Алекситис, страсти), все пропадет, исчезнет, словно дым от костра. — Я люблю тебя, — бормочет в сладком забытьи Нуктивромос и выгибается в спине, насаживаясь на пальцы грубее, — люблю, люблю, люблю. Алекситис целует ее шею, кусает бьющуюся венку легко-легко, но этого хватает для высокого мучительного томного стона. — О Гамос, — Нуктивромос укладывает голову ей на плечо, утыкаясь лицом в шею, — так хорошо, о Богиня. Алекситис хватает зубами острый кончик ее уха, прикусывает осторожно и с каким-то благоговением сжимает Нуктивромос в руках крепче, когда ту прошибает сладостная дрожь. Высокий стон разрезает густой сумрак тихой ночи, повисает в тишине и холоде. Они замирают в объятьях друг друга на долгое прекрасное мгновение. Нуктивромос поглаживает потную спину, растирая грубую кожу пальцами, а Алекситис слушает ее едва слышное дыхание. В темноте трудно разглядеть любимые черты, разве что только их очертания да горящие глаза, поэтому Алекситис, помявшись, решается «посмотреть» их подушечками пальцев, обвести скулы, нос, брови, глаза, губы, подбородок — все. — Я завтра уплываю, — внезапно произносит Нуктивромос. Алекситис поднимается с ее груди. Потная кожа неприятно отлипает друг от друга. — Что? Зачем и куда? — Понимаешь… я люблю тебя, да, но Лилиам… У Алекситис темнеет в глазах. — Нет… — шепчет она. — Прости. Ничего не могу с собой поделать, — Нуктивромос поднимается с кровати, потягивается, упиваясь своей красотой и покачивая бедрами идет на выход из спальни. Алекситис бросается за ней. Падает к ее ногам. Цепляется за них. Умоляет остаться. Любить. Нуктивромос брезгливым пинком отбрасывает ее от себя. Алекситис ударяется с силой головой об пол. В глазах темнеет. Когда в них проясняется, она видит потолок спальни. Нуктивромос мирно спит на ее груди, приятной тяжестью вдавливая в кровать. От нее невыносимо жарко, но Алекситис не пытается ее сдвинуть, наоборот осторожно, чтобы не разбудить, обнимает за талию и спину, утыкается лицом в темный волос и делает глубокий вдох. После сна цердце колотится невыносимо быстро, хотя из всех кошмаров этот был самым спокойным (частично даже приятным), но от него все равно бросает в липкий пот ужаса и отчаяния, поэтому она старается надышаться запахом Нуктивромос и напомнить себе самое главное правило: «Сон остается сном». Алекситис не замечает, как засыпает, понимает это только, когда ее вырывает из дремы стук в дверь. Громкий требовательный оглушительный. Она поднимается с кровати, чем будит Нуктивромос: — Что такое? — спрашивает та и потягивается с зевком. — Кто-то постучал, пойду открою, спи, — Алекситис оставляет ласковый поцелуй на ее лбу и уходит. Из спальни она выходит с трудом. Отчего-то деревянная расцарапанная дверь поддается только после того, как Алекситис наваливается на нее всем своим телом. Сразу за ней стоит Нафи. Растрепанная мокрая дрожащая. По ее лицу, облепленному волосами, катятся крупные слезы, и она их нервно растирает ладонями. — Помоги мне, — едва тихая просьба срывается с губ, как тут же Нафи хватает с руку крупные пальцы отца и тянут куда-то во тьму. Алекситис срывается следом, гонится за ними, прилагая все свои силы, но быстро теряет их из виду, а когда выбегает из дома, моментально проваливается под ледяную воду. Впрочем ее почти тут же вытаскивают за руку, грубо швыряют на крыльцо. Она знает, что за ней и по бокам от нее стоят воины, но не решается посмотреть на них, только разглядывает их ноги. Перед Алекситис на корточки присаживается король. Его взгляд острый внимательный требовательный. — Ты думала, тебе удастся ее спасти? — с усмешкой произносит король. — Хорошо, ее муж признался… Знаешь, Алекс, я разочарован. Не думал, что для тебя закон — пустяк. — Где Нафи? — Алекситис пытается встать, но на ее плечо давят ногой, удерживая на месте. — Где и должна быть. — Нет… нет-нет, — она качает в отрицании головой и выкручивается из-под чужой ступни, вырывается из круга, срываясь на бег. За спиной звучат чьи-то нерасторопные шаги, и они удивительно созвучны с громким сердцем, но Алекситис не оборачивается, пока бежит к реке. Расстояние до места, где проходят казни, небольшое, но сейчас оно кажется огромным. Как бы быстро Алекситис не бежала, Лима не приближается совсем. А вот дроу ее обгоняют с легкостью и постепенно закрывают своими спинами вид на казнь. — Нафи! — кричит Алекситис, задыхаясь. — Убирайся, Алекситис! — раздается в ответ. Алекситис падает и, когда остается до земли совсем немного, подрывается с кровати. Нуктивромос, спящая на ее груди, сонно стонет, разбуженная резким движением, но быстро прогоняет остатки сна, когда замечает крупную дрожь и загнанное дыхание Алекситис. Она тут же обнимает, прижимает к груди, вынуждая неудобно согнуться, чтобы поместиться в руках полностью, но та почти тут же уходит от ласковых рук. — Нам стучали? Где Нафи? — Алекситис подрывается с кровати. Нуктивромос перехватывает ее уже у выхода из спальни, крепко сдавливает талию со спины и не дает снова сбежать. — Тихо-тихо, — говорит на ухо, — спокойно, это был сон… нам не стучали, Лекси. Алекситис обмякает в ее хватке и позволяет утянуть себя обратно на кровать. — Ее не казнили? — хрипит она. — Нет, Лекси, нет, — Нуктивромос обвивает ее руками и ногами все также со спины и поглаживает по животу. — Отвар не помогает, да? Мне нужно было догадаться раньше! — Все нормально, — вяло бормочет Алекситис. — Нет, у тебя даже ночью нет покоя, это ненормально! Ответ — слабое пожатие плечами. Нуктивромос отпускает ее, но только для того, чтобы повернуть к себе лицом, а потом мягко прижимается к горячему лбу губами. — Спи, моя любовь, — произносит негромко. Ее глаза зажигаются золотом. — Я буду беречь твой сон. Алекситис какое-то время еще пытается удержаться в сознании, не спать, но, когда слышит пение Нуктивромос, сдается и проваливается во тьму.

***

Поиски Нафи заканчиваются, но мертвой ее не признают, присваивают статус сбежавшей. Разговоры у дроу об этом не заканчиваются, иногда Алекситис приходится притворяться глухой, чтобы не завязать драку. Сил у нее все равно не хватит. Да и… разве вернет ей это сестру? Пару раз она заходит в гости к Эфколии, и тот развлекает ее рассказами о своих проделках, вызывает слабую улыбку глупыми шутками. Однажды они заговаривают и о Нафи: — Думаешь, она все-таки ут… — Не знаю, — перебивает Алекситис, — могу только надеяться, что Нафи жива, сбежала куда-нибудь к эльфам… у них разрешены межрассовые браки. Эфколия энергично кивает. — Да! Наверняка так и было! Она и кольца у меня покупала… — Какие кольца? — Алекситис хмурится. — Те, кольца Гамос которые, помнишь? Хотя не знаю, Нафи всегда была любительницей украшений. Алекситис тогда ему не отвечает, но потом думает об этом еще несколько дней, позволяя глупому сердцу наполниться надеждой. «Если она жива, даст ли она хоть какой-то знак?», — рассуждает мысленно, пока Нуктивромос делает какую-то мазь. Рядом с ними крутится и Плутос, который почти сразу после новости о найденном хитоне Нафи, стал постоянным гостем их лесного домика. Нуктивромос учит его основам лекарского дела, отдает ему всю самую мелкую кропотливую работу и пользуется его магией огня то для разжигания костра для варки отваров, то для обработки чужих ран (хотя тут и она, и Алекситис крайне осторожны: магия Плутоса все еще нестабильна). — Лу, сходи-ка за водой, — Нуктивромос треплет его отросшие волосы и мягко подталкивает в спину ладонью. — Сейчас! — Плутос подхватывает деревянное тяжелое ведро и быстро спускается с домика на землю. Нуктивромос нежно улыбается ему вослед, а потом подходит к Алекситис, нарезающей ткань на длинные, узкие лоскутки, садится рядом с ней и ласково кладет голову на широкое плечо. — О чем ты думаешь? — спрашивает, оставляя легкий поцелуй в шею. Алекситис не отвечает, засматриваясь на нее. Кошмары Алекситис подрывают их обеих каждую ночь, а иногда и по несколько раз, и Нуктивромос успокаивает ее мягкой лаской, объятьями, магией, баюкает пением. Она успевает поспать всего пару часов перед работой и по тому выглядит такой уставшей. Алекситис заботится о ней, как может: готовит, стирает, убирает, делает легкий массаж и заставляет лечь спать значительно раньше себя. Этой ночью она даже решает поспать в своей спальне, чтобы дать отдохнуть хотя бы немного, но Нуктивромос приходит к ней и ложится рядом, крепко прижимаясь, так, будто это она нуждается в поддержке, а не наоборот. — Тебе нужно поспать, — умоляюще произносит Алекситис, когда Нуктивромос почти засыпает, обнимая ее руку своими, — а со мной ты не сможешь, Оси. — Хочу к тебе, — бормочет та сонно. Алекситис остается лишь поцеловать ее в макушку и позволить остаться рядом, чтобы уже через несколько часов разбудить собственным криком. Так что состояние и внешний вид у обеих одинаково разбитые. И если Алекситис выглядит из-за этого ужасно, вся ее красота оказывается съеденной скорбью и тоской, то в Нуктивромос по-прежнему много уверенности и достоинства. Ее осанка гордая, а взгляд прямой. Несмотря на осунувшееся лицо с глубокими тенями, никто бы не смог сказать, что ее красота померкла хоть чуть-чуть, никто бы, наверное, и не заметил бы ее усталости. Нуктивромос надоедает ждать ответ, поэтому она лишь широко зевает и ложится на колени, утыкаясь лицом в живот. Алекситис поглаживает ее по блестящим волосам, с трепетом наблюдая за тем, как Нуктивромос полностью расслабляется и погружается в сон. И этот тихий момент ощущается так, словно на плечо села пугливая прекрасная птица, готовая упорхнуть в любую секунду, поэтому нужно сидеть неподвижно, незамечая, как ее острые когти впиваются в кожу. Плутос их такими и находит. Алекситис бережно поглаживает дремлющую Нуктивромос по спине и старается не шевелиться, чтобы чужой хрупкий сон стал глубже и крепче, пока сама наслаждается покоем и теплом. — Вот! — радостно проговаривает Плутос и с грохотом ставит на пол ведро, а потом замечает спящую Нуктивромос и останавливается на пороге, не решаясь войти. Он перекатывается с носка на пятку и робко улыбается, заламывая пальцы рук в смущении. Нуктивромос ворочается в объятьях и с трудом разлепляет веки, потревоженная звонким мальчишеским голосом. — Молодец, Лу, — с легкой улыбкой произносит она. — На сегодня все. — Нуктивромос думает несколько секунд, а потом продолжает. — Слушай, а у тебя отвар не закончился? — Закончился, — он смущенно опускает голову и наконец проходит внутрь, хотя по-прежнему не решается приблизиться. Нуктивромос поднимается с пола, разминает затекшие мышцы, а потом принимается за поиски нужной склянки. Она наполняет до того тихий домик звуками: стуком бутылочек друг о друга, бормотанием, шорохом трав, покачивающихся на потолке, когда она случайно их задевает макушкой. Плутос в это время бросает застенчивые взгляды на своего бывшего учителя. Они почти не разговаривают друг с другом, хотя Алекситис замечала ни один раз, как ее ученик мнется, желая сказать хоть слово, иногда он даже в разговоре с Нуктивромос смотрит не на нее, а на Алекситис, словно только ее реакция имеет для него значение, в такие моменты она ему кивает, но все равно ничего не произносит. — Так и не решился вернуться в отряд? — спрашивает Алекситис, наблюдая за тем, как Нуктивромос, небрежно отбрасывает один из бутыльков в сторону. Видимо, уже пропал. — Нет, я думаю… лекарь — это ведь неплохо, да? — Плутос заглядывает пытливо в глаза и весь подбирается в ожидании вердикта. Алекситис приподнимает уголки губ. — Конечно. И Плутос расцветает в смущенной улыбке. Он хочет что-то сказать еще, но его перебивает Нуктивромос, всовывая в руки наконец-то найденную склянку с отваром. — Вот, возьми. Помни, пей его не чаще двух раз в день по две-три капли, хорошо? — Да помню я, помню! — ворчливо отзывается тот. — Все, я пошел! Уже на пороге его окликает Алекситис и ласково произносит: — Ты молодец, Лу. Он распахивает в удивлении глаза, а потом убегает так быстро, будто его преследует отряд огров, и, конечно, не слышит мягкий смех, вызванный своим смущением.

***

Этот день должен был когда-то наступить, хотя Алекситис и старалась делать вид, что этого никогда не произойдет, что все уже позади, осталось дождаться, когда Лима залечит раны на душе, что не нужно будет думать о последней просьбе сестры, но вот на их с Нуктивромос кухне сидит Зисаврос, а на входе стоит его охрана. «Трус, а еще воинскому делу учит», — мысленно фыркает Алекситис, но ничего не произносит (впрочем, судя по окаменевшему лицу Зисавроса, скрыться у нее не получается). — Вам нужно сделать выбор: связаны ли вы с Нафтилией или после ее предательства — уже нет, — говорит Зисаврос. — Все будет так, как того требуют традиции: в храме Гамос, перед ее слугами и королевской семьей. Напоминаю: разорвете связь — у вас будет шанс остаться в милости богини, если выберите… связь с врагом — можете лишиться жизни. Думайте. Думайте хорошо. — Когда нужно прийти? — сухо интересуется Алекситис. — На рассвете, конечно, что за вопросы? Нуктивромос рядом фыркает, но ничего не говорит, пока они с Алекситис не остаются одни в доме. Она выглядит спокойной, почти безмятежной. Привычно заваривает свой вкуснейший чай. Тихо напевает какую-то мелодию. Нарезает халву. Довольно жмурится, когда откусывает кусочек от нее. Ставит все на стол. Шипит после того, как немного чая проливает. Наконец садится напротив на новый стул (Алекситис все никак не может понять, в какой момент он вообще у них появился). — Что будем делать? — она отпивает чай и внимательно всматривается в уставшие черты. — Не знаю, — Алекситис вздыхает и задумчиво гладит влажный край кружки. — Я не хочу предавать ее. Не могу. Она вспоминает тепло рук Нафи, ее пушистые, похожие на невесомое облако волосы, ласковые глаза, безопасность, исходящую от нее волнами. Ароматный сладковатый хлеб. Заботливое ворчание. Грудь сдавливает тесным обручем тоска. — Когда Нафи приходила, она… она говорила, что ты… — Нуктивромос помолчала, подбирая слово, — в тебе много чувств, больше, чем может вынести дроу, ты не умеешь чувствовать наполовину и не умеешь скрывать это. Если ты любишь, ты любишь всей душой и об этом знают все. Если ненавидишь — тоже. Алекситис ничего не говорит, только смотрит, стараясь понять, к чему ведет Нуктивромос. — Твои чувства сильнее тебя, Лекси. Вот о чем она говорила. А твои чувства… они принадлежат не тебе. Мне. Нафи. Эфколии. Но не тебе. Поэтому ты верна кому-угодно, но не себе… но Нафи хотела, чтобы ты была верна себе, поэтому просила отказаться от нее и, наверное, поэтому ничего не говорила тебе… она хотела убить в тебе себя. — Бред какой-то, — заторможенно выдавливает из себя Алекситис. — Убить во мне себя? Что за бред, Оси? Это невозможно! — В этом она и ошиблась… но, — Нуктивромос облизывает губы, — я знаю, что… Лекси, ты вольна принять любое решение, я соглашусь со всем, что ты скажешь. Если хочешь, мы останемся последними, с кем связана Нафи. Если хочешь, будем первыми, с кем ее связь разорвется. Любой твой выбор будет верным. Нафи он хуже не сделает. Я лишь хочу, чтобы ты была… чтобы ты осталась верной себе. Я говорила Нафи, скажу и тебе: ты не принадлежишь чувствам, ты выбираешь их хранить и оберегать. И если твой выбор — продолжить защищать связь с сестрой, несмотря на то, что ты ее потеряла, я пойму, потому что это ты. Но если ты решишь защитить себя и меня, а не связь, я пойму тоже. Я буду рядом в любом случае. Алекситис думает о ее словах всю ночь, следит за луной, медленно опускающейся к горизонту. Ей приходится взять дневник, чтобы исписать его тысячами слов в попытке найти верный путь и не запутаться в процессе, не испугаться и закрыть все мысли о рассветном часе под замок, сделать вид, будто ничего не происходит. Ее мелкий почерк часто размывается капающими слезами, но не обрывается до тех пор, пока на страницах не появляется одна фраза: «Не мне рвать эту связь». И после, стоя перед слугами Гамос, выстроенными полукругом за спинами короля, его супругов и детей слугами, она произносит твердым уверенным голосом: — Я отказываюсь разрывать связь с Нафтилией из рода Макринос. Навеки она моя сестра. Нуктивромос повторяет ее слова, переплетая пальцы их рук. Алекситис понимает, что теперь все позади. А еще что ей совсем нестрашно. Ли смотрит на нее с плохо скрываемым восхищением. Нуктивромос крепко сжимает руку. Остальные равнодушно пожимают плечами, только вздыхают, когда свечи в руках слуг Гамос вспыхивают ярче, подхватывая каждое стальное слово, несколько из них гаснет, но большая часть продолжает гореть. Гамос услышала ответ и ничего не сказала. Видимо, только фыркнула, затушив несколько огоньков. Возможно, завтра хрусталь почернеет. Возможно, нет. Все будет зависеть от прихоти Богов.

***

Когда Нуктивромос засыпает, Алекситис долго смотрит на нее, нежно гладит по лицу кончиками пальцев, играет волосами, с трепетом вслушиваясь в каждый вдох и выдох. А потом накидывает на нее теплое одеяло и бесшумно идет в гостиную. Это решение, немного безумное и глупое, родилось неожиданно, но Алекситис принимает его со всей своей решительностью. Она сгребает самые любимые книги о любви подрагивающими руками, выносит их на крыльцо дома, возвращается за остатками, передвигаясь быстро и бесшумно. Перетаскивает их на место, где были сожжены волосы. Руки отточенным движением высекают искры ударами камня о камень. Они гаснут от ледяного дыхания ветра. Но совсем скоро тонкие страницы, над которыми Алекситис когда-то смеялась и плакала, надеялась и отчаивалась, любила и ненавидела, начинают гореть. Сначала неохотно: пламя лишь лижет плотную обложку из кожи, и стачивает края пергамента, но потом оно крепнет и красивая ложь превращается в пепел. Дым поднимается серыми клубами, впитывается в одежду и забирается в легкие. Алекситис вдыхает его горький дурман, позволяя себе отравиться чужим обманом еще раз, вспомнить все те многочисленные истории о том, как Гамос дарила счастье тем, кто ей служил верой и правдой, о торжестве справедливости и благородства. — Есть столько богов, думаешь, ты лучшая? — шепчет Алекситис, рассматривая языки костра, и устремляет взгляд в сторону скал. — Это не ты нам нужна, а мы тебе, оттого ты и боишься… Ветер внезапно усиливается, Алекситис чувствует его грубоватый тычок в спину, но глаз не опускает, только прищуривается немного и усмехается. Огонь у ее ног быстро погас под давлением воздушной стихии, и теперь на замерзшей земле зияет черное пятно с налетом белого пепла, который, впрочем, постепенно исчезает, уносимый куда-то в сторону Лимы потоками. «Если ты жива… надеюсь, ты счастлива, сестра», — думает Алекситис, продолжая стоять и смотреть на далекий берег эльфов. Она восстанавливает перед глазами образ сестры и внезапно вспоминает ее совсем юной, худой, хрупкой. Нафи смеется над попыткой Хана объяснить слово «тесто» через слово «кожа». Ее глаза горят, а тонкая ладонь поглаживает кулон с прядью волос матери.