Связанные

Они снова ссорятся. Снова. И снова так сильно, что Алекситис чувствует, как злость и обида затапливают ее подавляющей рассудок волной. Она даже не совсем понимает, в какой момент их спокойный разговор перешел на повышенные тона, в какой момент теплая Нуктивромос снова стала ледяной и в какой момент она сама перестала контролировать себя (хотя тут можно смело сказать: когда впервые прочитала письмо сестры; все последующее время Алекситис проводит в полном разладе с собой, от того, наверное, и срывается на Нуктивромос). Впрочем, этого следовало ожидать. Все эти дни Алекситис ведет себя невыносимо. Она то молчит, о чем-то раздумывая часами напролет и глядя в одну точку отсутствующим взглядом; то взволнованно расспрашивает Нуктивромос о всякой ерунде: «Что делала сегодня?», «С кем ты виделась?», «Ты меня любишь?», «Точно любишь?» и т.д., — и Нуктивромос устало отвечает на каждый из вопросов спокойно, ласково целует, терпеливо дарит заботу. Но сегодня хрупкий мир треснул. Нашли хитон Нафи. В ледяной воде. На мелких спокойных волнах он светлым пятном проплывал мимо берега. Один из воинов, разыскивающий Нафтилию из рода Макринос, оторвал от реки хитон. Сомнений в том, что это именно хитон Нафи не возникло ни у кого. Рука мастера всегда видна. Алекситис даже не знала, что до последнего верила хотя бы в побег сестры, не принимала возможность ее… Она ничего не почувствовала, когда узнала новость. Пока не вернулась домой и не увидела Нуктивромос. Та моментально налетела на нее с объятьями, крепко обняла за шее и прошептала дрожащим голосом: — Мне так жаль, Лекси, так жаль… Алекситис вывернулась из ее рук и холодно отчетливо произнесла то, о чем думала каждый день после того, как прочитала письмо Нафи: — Это ты виновата. Ты. Все. Знала. — Ч-что? — Нуктивромос нервно улыбнулась, потом тут же нахмурилась и стала мертвенно спокойной, ядовитой. — И что же именно я знала, м? В чем же моя вина? Дыхание Алекситис участилось. В глазах начало мутнеть, но она упрямо сжала зубы и продолжила ругаться. Ее затрясло крупной дрожью, волной накрывающей тело после каждой произнесенной фразы, но ни одно слово не зацеплялось в голове, отскакивало, как брошенная на поверхность реки галька, пускало круги на поверхности. И все-таки, как любая галька, затонуло. Сознание прояснилось от собственного сорванного крика: — ТЫ НЕ ЛЮБИШЬ МЕНЯ! Нуктивромос, ошеломленная ее воплем, медленно моргает несколько раз, поджимает губы и выдыхает сдавленно: — Так тебя это заботит сейчас, да? И все? — она истерично смеется. Алекситис окатывает ледяным потом и резким приступом тошноты, который она с трудом подавляет, судорожно сглатывая сухую слюну. — Я… я… — растерянно произносит она. — Что ты? Что, Алекситис, что? — издевательский тон ударяет по голове. Прилив тошноты вновь подкатывает к горлу, и Алекситис, выдавив из себя что-то похожее на «не могу», выбегает из дома. Ее рвет на землю желчью. «Как давно я не ела?», — думает отрешенно, вытирая вязкую слюну с губ. Приступ повторяется. Внутренности разрывает режущая боль. Алекситис опирается на колени руками, откашливается и обессиленно садится на холодную влажную землю. — Прости, — Нуктивромос налетает на нее со спины, обхватывает руками и ногами полностью, словно желая оплести собой, — прости, прости, — задыхаясь, произносит. — Нет… ты права, — хрипло бормочет Алекситис, — я… я думаю только о тебе… я не могу… когда я думаю о Нафи… я не могу, — она качает головой и зажмуривается, — не могу думать о ней. Я трус, Оси. Мне так страшно. От того что я ее больше не увижу. Никогда. От того что… вы так похожи, — Алекситис высвобождается из объятий, чтобы суметь развернуться к Нуктивромос. Она неуверенно тянется к ее лицу, гладит мокрые щеки, дрожащие губы и крылья носа. — Я отправлюсь к потамидам, если потеряю еще и тебя. У меня ничего не осталось. Только ты. — Я. Люблю. Тебя. — покрасневшие глаза Нуктивромос глядят в самую душу. — Как мне доказать тебе это? — Пообещай, что не уйдешь. Нуктивромос замолкает. — Что… — Алекситис облизывает сухие губы, — что будешь любить меня. — Я не могу, — слова смешиваются с выдохом, — у меня нет власти над чувствами, даже Боги не могут управлять нашим сердцем. Даже Гамос это не под силу. — Значит ты всегда можешь.? — Алекситис сжимается, резко ощутив холод. Уже вечереет. Солнце клонится к горизонту, и осенний чуть теплый воздух, пропитанный запахами увядающей листвы, застывает, превращаясь в тысячи мелких ледяных иголочек. — Лекси, — влажные ладони Нуктивромос бережно охватывают ее лицо, — послушай меня внимательно, хорошо? Я не могу пообещать тебе вечную любовь, хочу, но не могу. Каждая моя влюбленность была против моей воли. У Алекситис темнеет в глазах, и она стартельно делает глубокий воздух, чтобы привести себя в чувства, услышать голос жены, а не страха. — Поверь мне, Лекси, пожалуйста, сейчас мне нужна только ты. И если когда-нибудь это изменится, ты будешь первой, кто это узнает. Не Гамос. Ты. Я не сбегу тайно. Только не от тебя. — Обещаешь? — Алекситис утыкается лбом в ее лоб и делает еще один глубокий вдох. — Обещаю. А теперь давай вернемся в дом? Алекситис на несколько секунд прижимается носом к ее щеке и только потом отстраняется, чтобы встать с замерзающей земли. Нуктивромос мягко привлекает ее к себе для легкого поцелуя в центр губ. — Доверься мне, пожалуйста, — просит негромко. — Я не обману. Алекситис сглатывает ком в горле и закрывает глаза, чтобы сдержать набежавшую на ресницы влагу. — Ты ведь правда ничего не знала, да? — будто со стороны слышит она свой голос и ужасается мольбе в нем. — Давай поговорим в доме, хорошо? Алекситис подавляет вспышку страха и с молчаливым кивком направляется обратно в дом, в тепло и уют. Она даже не догадывалась о том, насколько сильно замерзла на пропитанной осенью земле. Нуктивромос приобнимает ее за поясницу, ласково подталкивает к центральной комнате, где тихо трещит уже ослабевший огонь в камине. Тепло настолько плотное, что Алекситис чувствует легкое удушение от него, но зато ее скованные тело быстро расслабляется. В ложе садятся лицом друг к другу, хотя Алекситис часто уводит взгляд на оранжевые, яркие языки пламени, вспахивающие на догорающих дровах. Глаза Нуктивромос же прикованы только к ней. Если их взгляд устремлен не на лицо, то на руки, но это всегда Алекситис и ничто другое. — Я, — начинает Нуктивромос тихо, — пойми меня правильно, ладно? — дожидается мелкого кивка. — Хорошо. Я знала о связи Нафи с… э-э-э, с иностранцем, но это было так давно, Лекси, правда, я даже не была уверенна в том, что это она. Мне было всего ничего, когда Катагид пришел в храм и стал молить богиню о пощаде неверного сердца. Он… он обещал, что сможет вылечить ее, нужно только время и все. Тогда казалось… — Почему ты мне не сказала ничего? — глаза Алекситис распахиваются, и сама она снова превращается в натянутую тетеву лука. — Почему? — Я клянусь, я была уверена, что все позади! И это не моя тайна, как я могла? Я же помню, как это страшно, Лекси, ты не представляешь, насколько… — Что? Насколько страшно что? — Столкнуться с отвращением. Или жалостью. Алекситис утыкается лицом в ладони. — Поэтому она ничего не сказала? — Наверное. Она не знала, что я вкурсе этой всей истории. — Я не отвернулась от тебя, когда ты сбежала… Как она могла думать, что будет мне противна, а? Это же бред! — Я не знаю, правда. Нафи мне ничего не говорила. Когда она приходила в последний раз, мы говорили только о тебе. Если честно, я даже не знала бы, почему она плакала в тот день, если бы не подслушала ваш разговор. Повисает тишина. Только тихий треск камина и едва слышное пение птиц изредка прерывают ее. Постепенно опускается мгла. Солнце уже село. — Есть еще что-то, что ты не говорила мне? — спрашивает Алекситис, глядя на потухшее пламя. — Нет, но… я думала о Нафи и… как думаешь могла она сбежать? Подстроить свою см… — Не знаю, — резко перебивает Алекситис, сжимая крепко в пальцах край хитона. Нуктивромос накрывает ее ладони своими. — Хорошо, идем спать? И этот мучительный вечер заканчивается. Алекситис выпивает отвар, зная, что он ей не поможет, а потом ночью подрывается от кошмара вся в поту. Но ничего не говорит Нуктивромос, только отчаянно жмется к ее теплу, убеждая себя мысленно: «Она рядом».

***

Король от них не отстает. Еще пару раз он присылает Зисавроса, пытающегося всеми способами узнать нужную ему правду и каждый раз сталкивающегося с яростным сопротивлением Нуктивромос и мертвенно спокойной Алекситис. Узнать у него ничего не выходит. Однажды король самолично (не считая охраны) приходит домой к ним, и если Алекситис робеет перед ним, старается отвечать без особых эмоций, то Нуктивромос выражений не подбирает. — Вы что услышать-то хотите, а, ваше величество? Чего добиваетесь от той, кто потеряла сестру?! — Алекс, мне кажется, или твоя жена нарушает дистанцию? — холодно спрашивает король и приоднимает брови. — Пр… — Вы находитесь в моем доме, ваше величество, — перебила Нуктивромос. — И будьте так добры не нарушайте законов Гамос, разговаривайте со старшей женой, а не младшей. — Я лишь пришел напомнить: у короля и у богини везде есть свои слуги, и лучше вам не лгать. Чистота хрусталя может быть временной. — Вот как потемнеет, так и поговорим, — отрезала Нуктивромос. Алекситис до сих пор не знает, почему их не наказали за такой тон в разговоре с королем. Однако же после того диалога больше их не тревожили, хотя иногда Алекситис и замечала слежку, когда шла на рынок или вместе с Нуктивромос в лесной район. Теперь ее будни тихие, пустые и по большей части безрадостные. Сама Алекситис превращается в тень от себя прежней. Улыбается она теперь редко, если смеется, то грустно, и только любовь к Нуктивромос все также ярко горит в груди. Все также она покупает ей сладости, приносит букеты цветов и при любой возможности старается касаться, целоваться и обниматься. Ночи продолжают быть бессонными. Отвары не помогают совершенно, но пока Алекситис удается это скрывать от Нуктивромос и спать урывками по часу-два, как когда-то в битвах, когда нужно было всегда быть начеку. В общем, все превращается в серость и грусть. Этот тягучий поток прерывается только с приходом мужа Нафи. И он выглядит настолько потрепанным, что Алекситис даже не сразу узнает его. Он сильно похудел и будто постарел, стал слабым настолько, что ходит, едва отрывая ноги от пола, часто запинается и часто замирает, глядя пустым взглядом в одну точку. — Я не понимаю, — говорит он и устало зарывается руками в волосы, который тут же рассыпается по его плечам, — почему? Алекситис не отвечает, только взгляд отводит, внезапно чувствуя прилив жалости к нему. — Я все для нее делал, Алекситис. Любую просьбу исполнял, все, что ни попросит, делал. Берег ее, как феи пыльцу, так почему? — косичка с нитью путается в его прядях, но он, несмотря на то, что даже не видит ее, старается откинуть ее так, будто она жжется. — Ты ведь смогла вылечить Нуктивромос, почему у меня не вышло вылечить ее? Алекситис вся подбирается, настороживается. Она знает, что если бы в ней было чуть больше сил, она бы уже превратилась в яростную эринию, но сил нет, потому вместо злости в ней поселяется лишь напряжение и раздражение. — Нафи не была больна. И Оси — тоже. Но Катагид только качает головой. — Знаешь, почему я позвал ее на Сагинев? — дожидается отрицательного кивка и только после продолжает. — Я увидел, как она целуется с орком, понял, что Гамос не оставит это безнаказанно, и решил опередить ее. Хрусталь Нафи начал темнеть перед самым Сагиневом. Она возненавидела меня за то, что я не дал ее казнить, Алекситис, а ты говоришь, не была больна. Алекситис бросает быстрый взгляд на безмолвную Нуктивромос рядом, но та никак не реагирует на их разговор, только поглаживает спину жены, словно напоминая: «Я рядом». — Ладно бы она не знала ничего, так я ж сказал об этом в ту же ночь, — продолжает Катагид и задумчиво всматривается в лицо Алекситис. — Думал, хотя бы благодарности достоин. Так почему у тебя это удалось? Нуктивромос была приговорена, я, признаться, был уверен, что ее хрусталь потемнеет снова. Хрксталь Нафи едва-едва потемнел, когда мы связплись, а у Нуктивромос… да он же был темнее ночи! Каждый день, когда ходил в храм Гамос, чтобы проверить хрусталь Нафи, смотрел и на ее хрусталь тоже, но… каким-то чудом он светлый. Прямо-таки волшебство. Может ты притворяешься эльфом? Алекситис прищуривается со злостью, но неожиданно не срывается на него, увидев в темных блестящих влагой глазах напротив столько боли, что собственная немного притихает. — Хочешь ругаться? Зачем? — спрашивает с усталостью. — Я понять хочу! Почему?! Почему у тебя все получилось?! — Я не знаю. Я любила и ничего не требовала взамен. Я не лечила Оси, я защищала ее. — Я делал то же самое! Но она все равно спуталась с этим орком! Как последняя… «Я пропала», — вспоминаются слова Нафи, перемешанные со всхлипами. «Алекс, я пропала, он уничтожит меня… он так и сказал». Алекситис вскакивает с места, сама не замечает, как оказывается рядом с ним, хватается за хитон и резко отрывает от стула, впечатывая в стену. Катагид напуганно расширяет глаза и хрипло выдыхает воздух. — Не смей, — низким рычащим голосом сквозь зубы говорит Алекситис, — это ты ее убил. Ты. Ты не заслуживаешь даже упоминать ее. — Лекси! — голос Нуктивромос пробивается сквозь пелену ярости, и Алекситис понимает, что ее не в первый раз стараются окликнуть, и чувствует, как тонкие нежные пальцы осторожно тянут в сторону. Она скидывает грубым движением хрупкую ладонь и ударяет затылком о стену Катагида еще раз, чуть-чуть приближая его к себе, а потом отталкивая обратно. — Понял? — всматривается в напуганные бегающие из стороны в сторону глаза и наконец отпускает, брезгливо отдергивая руки. Нуктивромос снова мягко зовет ее и на этот раз у нее получается достучаться до жены и утянуть ее чуть дальше от тяжело дышащего Катагида. — Возможно, никто не способен любить по приказу, — говорит она негромко и приобнимает тут же прильнувшую к сгибу ее шеи Алекситис. — Как ты? — мягко интересуется у нее, поглаживая пальцами по предплечью. Алекситис пожимает плечами, не решаясь сказать, что пока ей ужасно горько. — Ладно, мне пора, — Катагид нервно одергивает одежду и уже собирается осторожно прошмыгнуть мимо, но Нуктивромос останавливает его. — Послушай, Нафи не виновата, и ты не виноват. Никто не виноват. Разве мы выбираем кого любить? — А разве нет? У меня есть разум, я могу выбрать того, кто мне ближе. — И поэтому выбрал Нафи? — усмехается Нуктивромос, сдерживая дернувшуюся Алекситис. — Гамос… — Ничего не решает, — отрезает Нуктивромос. — Да, ты права, — он обращается к Алекситис, — ты ее не вылечила. Не забудь обрезать волосы. И практически сбегает, пока Нуктивромос сдавливает в полуобъятиях рванувшуюся к нему Алекситис.

***

Волосы и правда приходится обрезать, поэтому Алекситис сначала расплетает их, не забывая про брачную косичку, расчесывает нерасторопно, разглядывая свое осунувшееся лицо в зеркало, вспоминает, как Нафи делала ей прически, нахваливая густоту и блеск: «Повезет тому, кто свяжется с тобой», — говорила мечтательно, любовалась прядями, пропуская их между пальцами. Иногда она ворчала и ругалась из-за того, что Алекситис не ухаживает за своим волосом, и, поджимая недовольно губы, выстригала колтуны за ушами, которые образовывались из-за небрежного ухода. — Ты посмотри, как красиво, ты так богата, Алекс, — повторяла, раскладывая по плечам тяжелые косы. И теперь Алекситис гладит свои волосы, заправляет их за уши. Теплый свет свечей красиво бликует на черных прядях. Обрезать придется почти под корень, столько, сколько отрасло с их знакомства. Высшая форма скорби и привязанности одновременно. Впервые Алекситис жаль свои волосы и впервые она понимает, что это не просто традиция, нет. Она отпускает Нафи, жизнь продолжается, хотя теперь ее и не будет рядом. Нуктивромос заходит с ножницами в руках. Ничего не произносит, только становится за спиной и кладет руки на плечи. Металл касается обнаженной кожи, и Алекситис ежится. — Готова? — Нуктивромос смотрит в глаза через зеркало и чуть крепче сжимает широкие плечи. Алекситис вздыхает и кивает. Почти тут же раздается характерный для раскрытия ножниц звук, от которого она зажмуривается, чтобы не видеть, как прядь за прядью падают на пол густые черные волосы. Только чувствует, как сначала напрягаются корни, а потом становится слишком легко. Лязганье металла над ухом вынуждает мелко задрожать. Становится холодно. Движения Нуктивромос четкие, уверенные, словно она занимается этим не в первый раз. Она молчаливая, серьезная, подобно тому, какой была в начале их совместного жительства, но, когда Алекситис открывает глаза, чтобы увидеть равнодушное спокойствие на любимом лице, все оказывается не таким, как казалось. По красивому лицу катятся крупные слезы. И это выглядит столь же пугающе, сколь и прекрасно. Мышцы лица не дрожат. Они словно превратились в маску, и только нервно расширяющиеся в нервном дыхании ноздри рушат это впечатление. Нуктивромос, кажется, не замечает даже свое состояние, погруженная в состригание локонов. Когда падает последняя прядь, она обнимает Алекситис, тычется лицом в плечо и тихо плачет. — Оси… — с сожалением выдыхает та и одной рукой обнимает ее голову, прижимая к себе ближе. — Извини, — бормочет та после долгого молчания, — не знаю, что на меня нашло, тебе ведь хуже, а я тут… Алекситис заменяет ответ поцелуем в макушку. Нуктивромос тоже нужно стричь волос, но, конечно, это будет не так много, лишь кончики. «Вот это видок у меня», — фыркает мысленно Алекситис, заметив свой вид в зеркало. Лицо без волос кажется огромным и несуразным, по-трагичному смешным. Острые уши, кончики которых прежде были скрыты, уязвимо торчат. Хочется накрыть чем-то мерзнущую без волос голову, спрятаться. «Как долго они будут отрастать? Всю жизнь?», — думает Алекситис и тут же понимает, насколько ей, по большому счету, плевать на это. Чуть позже она отрезает Нуктивромос волосы. Волосы на полу лежат плотным слоем и могли бы заменить кому-то перину для сна, настолько их много и настолько они мягкие под ногой. Алекситис понимает, почему Нуктивромос плакала — Что будем делать с ними? — интересуется она, осторожно сдвигая их в сторону ногой. — Как принято в вашей семье? — Нуктивромос трет лицо ладонями, и несколько ресничек остается у нее на щеках. — Когда маму казнили, мы их сожгли, хотя Нафи сохранила одну прядь в кулоне. — Можем тоже оставить по одной пряди, а остальное сжечь. Алекситис качает головой. — Давай сожжем все. Нужно отпустить ее. — Хорошо.

***

Сжечь они решают тут же, чтобы больше не возвращаться к этому, поэтому оказываются за домом в глубокую беззвездную из-за туч ночь. Вдалеке слышатся чьи-то голоса, но шуршание деревьев, склоняемых к земле ветром, перебивают их, несмотря на громкость смеха. Уже по-осеннему холодно, изо рта идет пар, а от земли поднимается плотный белый туман. Алекситис на мгновение даже начинает сомневаться в том, что им удастся развести костер, но Нуктивромос, ничего ей не говоря, ловко разжигает пламя, и оно постепенно охватывает каждую ветку, жадно поглощает ее. Терпкий дым быстро забивается в легкие, царапает горло, но Алекситис сдерживает порыв прокашляться. Она сжимает крепче кусок ткани, куда они завернули срезанный волос, и бездумно всматривается в причудливый танец огня. Наверное, в такие моменты всякий должен чувствовать тоску, боль, грусть, но Алекитис ловит себя на том, что она ничего не чувствует, только пустоту. Даже думать ей приходится с усилием, иначе мысли растворяются в пустоте, превращаясь то в какое-то эхо, то в смазанные образы. Она вызывает хоть какое-то воспоминание с сестрой, но в памяти вспыхивают только их ссоры. Яркой вспышкой проносится перед глазами разговор после Сагинева. Нафи, злая и отчаянная, глядела с вызовом и болью. С горечью понимания, которое удалось уловить только сейчас. — Зачем отвергать любовь, если так будет легче и безопаснее? Все хотят просто любить и быть любимыми, а не скрываться, жертвовать своей жизнью и быть в постоянном страхе. — Что лучше пять минут страданий или вся жизнь? Треск огня заглушает воспоминание, но оно все равно ощутимо царапает сердце. Насколько больно было Нафи, что она, кажется, впервые назвала сестру полным именем, как будто они чужие друг другу, а не семья. Алекситис обнимает себя за плечи, чтобы защититься от холода, и вжимает голову в плечи. Без волос она теперь мерзнет сильнее. — Бросишь в огонь? — говорит Нуктивромос, оплетая со спины талию руками, и укладывает подбородок на плечо. Сверток летит в жар костра. Мгновение он лишь лежит темным пятном в жадном пламени, а потом резко вспыхивает и растворяется, будто бы его и не существовало вовсе. Огонь продолжает лизать ветви, постепенно уничтожая и их тоже. Ничего не изменилось. Не было там кусочков чужих жизней. Впрочем, мир не изменился тоже. Ветер все также гнет деревья к земле. Тучи закрывают собой небо, угрожая дождем прогнать остатки тепла. Дроу по-прежнему смеются над чем-то своим. Завтра встанет солнце, поднятое богом эльфов. Нуктивромос уйдет в лесной район лечить бедняков за смешную плату и осуждающие взгляды. Кто-то другой будет проводить тренировки юным воинам. Лима мерно катить свои воды навстречу открытому морю и скалам, где обитает Гамос — богиня любви и брака. Возможно, Гамос снова признаются в любви, добиваясь поцелуя в щеку, чтобы броситься с обрыва вниз, к равнодушным волнам. Тогда волны подхватят кровь, окрашиваясь в чужую страсть, разнесут ее по всем уголкам мира и останутся такими же, как были до еще одной смерти. В храме Гамос снова запоют слуги богини, стараясь увлечь сладким пением в объятья почитания и страха. Возможно, потемнеет чей-то хрусталь, обрекая кого-то на гибель. И заберет жизнь того, кто любил и страдал, дышал, не изменяя мира. Мир не ломается вместе с теми, кого ломает. От этого столь же плохо, сколь и хорошо. «Может быть, Нафи все же жива», — думает Алекситис, вспоминая мать. Теплые мягкие руки. Цветочный запах эльфийских духов, укутывающий каждую ночь, когда она наклонялась ко лбу, чтобы оставить нежный поцелуй на нем, и прошептать: «Спи сладко, милая». Сон в то время действительно был сладким, спокойным без кошмаров. Тогда Алекситис снилась всякая безобидная всячина, а не смерти и утраты. Может быть, любовь матери берегла ее от страшных снов? Иначе как объяснить, что они начались после ее казни? И как пережила ее казнь Нафи? Редко их разговор затрагивал мать, словно обе приняли решение забыть о ней навсегда продолжить жизнь такой, какая она была. Завтракать яйцами. Заниматься у старцев (хотя Алекситис не высиживала до конца занятий ни один день, сбегала). Обедать рыбой. Играть (даже если Нафи нужно было много работать, чтобы помочь отцу прокормить их, она все равно находила пару часов на сестру). Ужинать тем, чьо осталось с обеда. Засыпать в обнимку, потому что Алекситис точно видела чьи-то глаза во тьме. Они выбрали вернуться в повседневность, вычеркнув все те мелкие вещи, которые они делали с матерью. Теперь Нафи пела за готовкой сама, а Алекситис сама уходила к старцам. Теперь они засыпали без колыбельных. И Нафи теперь просыпалась не от ласковых рук; Алекситис будило не «милая, вставай», а «Алекс, поднимайся, живо!». И сейчас Алекситис вспоминает, как Нафи плакала, уткнувшись в руки лбом, когда они вернулись с казни, а отец кричал на нее за это; как Алекситис вступилась за сестру и получила крепкую пощечину; как Нафи крепко прижимала ее к себе, стараясь успокоить тихим пением. Вспоминает она и: «Иди ко мне, Алекситис, не бойся», — от отца на следующий день и его длинную речь, о том что дроу, которые любят другие расы «больные извращенцы». К горлу подкатывает ком тошноты, и Алекситис сглатывает вязкую слюну. С трудом она отгоняет тяжелые воспоминания, стараясь сосредоточиться на теплоте рук Нуктивромос и медленно угасающем костре. Они возвращаются в дом только, когда с неба начинает капать мелкий дождь.