Мужчины пустоши

На ночном костре Легиона догорали последние угольки, и стало быть, надо было подкинуть хворост. Но так вышло, что именно в этот момент рядом никого не было: центурионы отдыхают, а рекруты тем более, Аврелий у себя, и до него не докричаться. Даже верный легат Ланиус сейчас впервые нашёл себе занятие, а Фрументарий Инкульта сейчас стоит на берегу переправы, провожает прибывшего Курьера. И судя по крикам, в основном женским, возник спор. –...А я считаю, что это вообще нелогично! Вы хоть раз могли попробовать действовать по другому, а, Мистер Фокс? – вопрошала дама с запада, на что Вульпес Инкульта невозмутимым, но раздражённым тоном пытался оправдаться. – Я делал то, что заслужили распутники. Моя работа, мой долг, всегда особо высокого качества, и... – Ну нет, это уже невозможно! Вот скажи, ну вот как ты... И её крики тонут в воздухе и тягостной головной боли, а если бы была возможность прислушаться, Цезарь мог бы услышать тихие мольбы Курсора Лукула на латыни. Женщины... На самом деле, поистине удивительные создания. Когда-то, у Цезаря тоже была женщина. Но то было ещё давным давно, когда его звали Эдвардом Сэллоуом. Сколько там лет прошло? Десять? Двадцать? – Тридцать. – сказал сам себе Цезарь, наблюдая, как догорают угли. Точно: прошло ровно тридцать лет с последней встречи. Встречи его, и... Цезарь нахмурился, то ли от нового приступа боли, то ли от попыток вспомнить имя. Впрочем, через пару секунд ему вполне удалось совладать с собой... Её звали Маргарет Фостер. Но для него, она навсегда осталась Марго, красивой, и невероятно умной Марго из маленького городка на Юге. Они встретились по факту абсолютно случайно, более того, наверное никогда не должны были, но что-то в судьбах одержало верх. Эдвард Сэллоу тогда странствовал вместе с Биллом Колхауном и даже, упаси великий Марс, Джошуа Грэхэмемом. В то время на Пустошах было особенно жарко, солнце светило так, что хотелось умереть. И вот, когда наконец они остановились в городке, и собирались зайти в какое-то местное заведение, Эдвард первым делом направился на своём муле в долгожданную тень, под козырёк салуна. Джошуа с Биллом уже нагоняли товарища, когда вдруг из окна выглянуло прекрасное лицо – увидев его, Эдвард почувствовал как порыв прохладного ветра сдул весь жар. Вспоминая об этом уже потом,он ясно понимал: никакого ветра и в помине не было. Лицо исчезло, стоило лишь столкнуться взглядами.... Но Эдвард запомнил его на всю жизнь: белое, с лёгкими веснушками на щеках, с большими зелёными глазами и мягкими губами, лоснящимися какой-то воздушной естественностью. И взгляд у неё какой-то такой умный, понимающий, что Эдварду сразу понравилось. Тогда, стоя под козырьком старого здания с довоенной вывеской, молодой мужчина, даже юноша, и по совместительству будущий покоритель племён не сразу понял, что она вообще ему вся понравилась. Тогда, он отметил только взгляд. Уже потом, когда путники зашли, и стали беседовать с владельцем этого места, Эдвард всё никак не мог оторваться от странной лестницы в маленьком проходе. Под конец разговора, оттуда, словно награда, показалась фигурка: Маргарет Фостер было 20 лет, и она была старше Эдварда всего на год. Вместе с тем, она навсегда осталась в его памяти как что-то миниатюрное и хрупкое. Она в целом была целой жизнью для Эдварда Сэллоу, а уже для Цезаря целым воспоминанием, почти без единого провала. Маргарет была трудолюбивой, смышлённой, и очень преданной своим принципам. Вела она себя всегда спокойно, ну прямо таки, как взрослая.... Будучи дочерью хозяина салуна, Маргарет помогала отцу, и вела часть местного бизнеса. Она принесла путникам ледяные бутылочки Сансет-спарилы, когда невзначай упомянула о неких племенах, что обосновались неподалёку. Тогда, сидя за барной стойкой, они впервые заговорили: Маргарет выбрала момент уже позднее, когда Эдвард был один. Был вечер, на город спускались сумерки, и Цезарь помнил, как светились декоративные гирлянды на стенах, как играла музыка из автомата, а они всё говорили и говорили... Эдвард рассказывал ей об удивительных диалектах, рассказывал про внешний мир Мохаве, про его цель. В тот знойный вечер Маргарет Фостер и Эдвард Сэллоу разошлись поздно, слишком поздно, и потом Эдвард ещё долго не мог заснуть. Два последователя и миссионер пробыли в окрестностях города с исследованиями ещё пять дней, а потом... Потом, планы резко поменялись. Юный последователь апокалипсиса нашёл для себя более манящую идею, чем просто обучаться диалектам других народов и племён. Власть – власть, с помощью сражений и крови, но она была самой эффективной. Это было так просто, научить этих дикарей владеть оружием, а потом спороть их с другими! Тогда Эдвард понял, что может создать новое, сделать это своим. Но не все поддерживали его идею: Билл отказался, стал сдавать назад. Начал нести что-то про НКР, про их первоначальную цель, но Эдвард его уже не слушал. Удивительно для него было уже будучи Цезарем, что согласился Джошуа Грэхэм. Уже вдвоём, они начали воплощать идею в действие. Не стоит скрывать, что Эдварду нелегко дался отказ его первого спутника, того, с кем они фактически вместе росли, с кем изучали книги... Но выбор был сделан, и если ради себя придётся отказаться от кого-то или чего-то, Эдвард был готов. Но всё-таки, на опасное мгновение, когда он послал Билла Колхауна обратно на родину с известием не вставать у нового покорителя племён на пути, Эдвард засомневался. Засомневался, потому что впервые за столькое время подумал о своей матери – вспомнил, сколькому она его научила, сколько отдала. Но это было лишь мгновение, последнее мгновение Эдварда Сэллоу, перед тем как он взял себе имя Цезаря. И всё-таки оставалось ещё кое-что, что связывало его с прежним. Это была ночь, холодная ночь несмотря на бесконечную пустыню: вместе с Джошуа, они заявились в то место, где остановились ранее. За это время были уже покорены несколько племён, и слух об этом прошёлся очень большой. Даже слишком... Естественно, глава города встал им наперекор, мол – если вы пришли разливать здесь кровь, уходите, или же получите ответную реакцию. Цезарь попытался уговорить их сдаться добровольно, но, получил конечно же прежний ответ. А потом... Потом, всё было как в тумане – группа дикарей рвёт и метает, разгромляет всё и каждого на своём пути. Они не покорились новому правителю, не покорились Легиону, хотя Цезарь давал им на это выбор сдасться добровольно. И вдруг, из того самого окошка салуна, вновь показалось лицо – только на этот раз оно было искажено ужасом, и бледнота эта, что ранее была очаровательной, теперь походила на смерть. Теперь, Маргарет Фостер встретилась глазами с абсолютно чужим человеком. Смотрели они друг на друга долго, очень долго, прежде чем вдруг сзади во тьме салуна не показался силуэт. Всего один удар ножом в спину, и девушка пошатнулась и выпала из окна. Вот тогда, на уже больше чем мгновение, вернулся Эдвард Сэллоу. Он резко ужаснулся не только картине перед собой, но и тому, что происходит вокруг. Глаза Марго остекленели, когда Эдвард попытался было потянуть к телу руку, но отшатнулся. Всё то, что зажглось в нём от неё, угасло сразу же, не дав ни единого шанса даже на принятие – внутри всё поросло мёртвым холодом, таким же, как и сама Маргарет Фостер, лежащая перед ним в луже крови. Задул ветер, но уже не лёгкий и освежающий, нет: этот был режущим уши, пробирал насквозь. Перед Эдвардом вдруг проскочила вся его жизнь, все его пять дней проведённые в маленьком городке, а в основном за стойкой в салуне. Там, они говорили, долго и легко... Там, когда кто-то поставил старую довоенную музыку для медленного танца, Эдвард Сэллоу станцевал с Маргарет. Там, в последнюю ночь перед дальнейшим странствием, они сидели на лестничных ступеньках и Эдвард рассказывал ей про НКР, про последователей, про то как мать учила его, про отца, которого убили рейдеры. Именно в эту ночь, будущий восходитель почему-то решил для себя, что чтобы не изменилось, Маргарет Фостер будет вечна. Отчасти, так оно и получилось: для него, даже для Цезаря, она осталась такой какой была. Единственное что будучи старше Эдварда Сэллоу на один год, ей теперь уже навеки останется 20. Уже когда он перешагнул ий эту черту, что-то в нём тоже переменилось. Что-то самое последнее, медленно вымирающее. Пусть Маргарет Фостер будет старше на год Эдварда Сэллоу. А Цезарь... А Цезарь уже, существо другое, и сходства между прошлым там не осталось. Ещё одна вспышка мигрени заставила невольно зажмуриться, и тихо вздохнуть. Вернулся Инкульта, конечно же тщательно скрывая своё недовольство за невозмутимостью. Цезарь при виде этого сам того не ведая улыбнулся, и сказал: – Я так понимаю, Курьер уже отправилась в путь. Убеждена ли она в правосудии Легиона? – Нет... Пока что. – Фрументарий фыркнул, вспоминая их недавнюю беседу, в конце которой Курьер показала ему средний палец, пригрозив орденом Цезаря что мол, если Мистер Фокс её хоть «пальцем» тронет, ему конец и всё такое. И ведь знала же, что сработает... – Уговорить женщину не всегда легко, верно? Тем более ту, что действительно сильна и разумна. Вульпес слегка поднял недоуменно бровь в ответ на такие рассуждения, но перечить своему владыке не стал. Не только потому, что Цезарь есть Цезарь, но и потому что он как всегда был прав. На то он и сын Марса... – Главное, это не распускать рядом с такими свои руки. У тебя сильные руки, Вульпес, но ещё сильнее язык. Ты можешь говорить сколько угодно и что угодно, но никогда не переигрывай и не перегибай палку. – Цезарь резко стал серьёзным, а говоря последнее, он слегка наклонился вперёд. Глаза его, заблестели чёткой и ясной мыслью, – Ты можешь и не заметить, как потеряешь её. Мы теряем умных женщин именно в тот момент, когда теряем контроль происходящего. Ты понял меня, Вульпес? – Да, господин. Я всё понял. – и Инкульта вкрадчиво улыбнулся, тихо удаляясь, когда Цезарь отпустил его. Закат прошёл, спускались сумерки: если бы это был Эдвард Сэллоу, он бы сейчас или сидел в библиотеке с Билли Колхауном, обсуждая новомодную теорию заговора, или разговаривал бы с Маргарет Фостер. Уже наверное в тысячный раз, Цезарь вдруг задался вопросом: согласилась бы она пойти за ним, если бы он успел что-либо сказать? Если бы дикарь не подобрался к ней сзади, и не пронзил бы лезвием ножа? Невольно Цезарь вспомнил, как сам уже убил этого недо воина его же ножом. И сделал это также, низко, подло: подобрался ночью в дороге к нему сзади, и вонзил орудие в спину. А всем остальным, дал хороший урок: – Вы можете атаковывать как угодно, и чем угодно, но не смейте делать это со спины острым оружием. Если вы убиваете, убивайте лицом к лицу. Огонь полностью догорел – облокотившись о свою постель, Цезарь решил прилечь. Стоило ему опустить голову на подушку, как вдруг с лагеря повеял лёгкий освежающий ветерок. Было в нём что-то до боли знакомое и тёплое холодному мёртвому сердцу. Ответ был на ладони, и даже так, Цезарь решил об этом не думать: вдохнув в себя этот воздух, он быстро и крепко заснул. Во сне головная боль всегда снималась, но было сна достигнуть тяжело... И кто знает, может это просто совпадение, а может призрак Маргарет Фостер облегчает последние годы жестокого диктатора, а в прошлом, симпатичного и талантливого последователя апокалипсиса. Где-то в Нью-Хааните, лежит под звёздным небом Джошуа Грэхэм, сожжённый и преданный, но переродивштйся из пепла. Он не спит, но тоже чувствует этот удивительно лёгкий порыв. А ещё дальше, на Западе, в койке, дремлет Билл Колхаун, и снится ему сон – племя черноногих, Эдвард Сэллоу рядом, как прежде, и Джошуа с ними. Билл улыбается во сне, когда его касаются воспоминания о красотке из салуна, в которую его товарищ втюрился. И это ведь он, Билл, поставил тогда эту песню в автомат, он придумал так, чтобы они станцевали! И все трое мужчин, уже выжженные жестокой Пустошью, спустя столько лет, впервые задумываются – а встретятся ли они когда-нибудь? На безграничном небе загораются звёзды, и луна освещает далёкие пределы. Маленький крест вбитый в землю, там, где закопана Маргарет Фостер, может точно гарантировать что нет. По крайней мере, не сейчас... А пока что, у Цезаря есть одно хорошее воспоминание: Пьяницы травят байки про огромных радиоактивных тварей, хозяин салуна протирал барные стаканы. Эдвард сидел у стойки, поглядывая на проём меж стен, на лестницу ведущую в маленькую светлую комнатку. Было глупо полагать, что Джордж Фостер не понимает, о чём думает сейчас юноша рядом с ним. А вернее, о ком... – Эдвард, скажи, и давно ты ухлёстываешь за моей дочерью? – когда молодой последователь весь подобрался при этом вопросе, и сделал вид что хватает стакан с виски, от которого тут же поморщился едва взяв капельку, у хозяина салуна на лице появилась улыбка. Похлопав Эдварда Сэллоу по плечу, мужчина засмеялся: – Ну-ну, не нужно так робеть. Я ведь не такой и старый, чтобы не понимать. Эдвард долго смотрел в глаза мужчины, на секунду отвлёкся на тот самый проём, затем опять на Мистера Фостера. Подперев голову руками, он наклонился к нему, и кивнул, вздыхая. –Романтика в наше время это хорошо. – Джордж Фостер поставил стакан, и налил себе выпить. – Сейчас людям не до неё со всеми этими войнами и кризисами. Это у нас в Мохаве ещё более менее. А вот ближе к Вашингтону идёт война... Ужас, как же хорошо, что это далеко! И мужчина сделал большой глоток, а Эдвард сжал между пальцами горсть монет, которые хотел отсыпать. Он вдруг повернулся к хозяину салуна, и спросил, сам даже того не ожидая: – Как думаете, я нравлюсь вашей дочери? Джордж чуть не подавился, допивая последние капельки. И всё-таки сдержался, похлопав себя по груди, и накрутил длинный ус на палец. – Да конечно! Марго у нас девочка не глупая, и шанс не станет упускать... Ну, могу сказать одно точно: смотрит она на тебя совсем по другому. Не так, как на твоих друзей. – Неужто серьёзно? – Серьёзнее не бывает, парень.