Мужчины пустоши

Постыдный образ богини крадётся к Вульпесу сзади, как всегда, неожиданно. Он чувствует её руки на своих плечах, чувствует её дыхание на шее, которому старается не поддаться. Весь в крови, победоносный, пред крестами, он стоит опустив руку с потрошителем. Голос шепчет ему на ухо: – И это всё, мистер Фокс? Так долго шёл, чтобы так низко пасть? Знаешь, что здесь не хватает? Было понятно, что богиня говорит о пустующем кресте, стоящим по середине, прямо напротив. И Вульпес знал ответ на её вопрос. Здесь не хватало фигуры женщины, руки которой связаны по краям. Лицо её бы обрамила гримасса страдания и жгучего непокорства. Блеск в зелёных глазах только бы подтверждал это. Распутные одежды сняли бы, но рабскую мешковину бы тоже не дали – пусть её фигура, её кожа схожая с сиянием в ночи жемчуга, были бы высокой карой всех распутников. Они бы ослепли от этих изгибов, ведь Вульпес был ослеплён ещё давным давно, ещё с самой первой встречи. – Я знаю, чего ты желаешь. – слова с чужих, греховных губ слетали словно по ветру, – Ты желаешь казни, наказания. Но для начала... – она наклоняется так близко, что Вульпес был оглушён очаровательным шёпотом, –...поймай меня. Поймай, и покажи, чего ты желаешь. Он поймает. Клянётся в этом, клянётся на крови, потому что знает, что прежде всего – богиня не приказ Цезаря, а воля Инкульты. *** Вульпес просыпается, и его дыхание, всегда спокойное, сбивается. Всё вокруг него сбилось, отбились от рук, в особенности контроль над собственными эмоциями. Вульпес Инкульта был знаменит тем, что умел держаться даже когда не выдерживали самые сильные. И это был позор, настоящий позор – не контролировать их из-за образа, который кошмарит во снах. Но кошмар ли это? Вульпес вспомнил голос, всегда то ли насмехающийся над ним, то ли желающий яростно оскорбить. И ведь дошло до того, что эта женщина лишила его руки – в буквальном смысле. После битвы за дамбу Гувера между ним и Курьером номер шесть случилась личная схватка. Теперь Вульпес понимает – тогда он был уж слишком самонадеян, он нарушил правило: недооценил противника. Но в тот момент фрументарию казалось что женщина пред ним выдохлась. Растрёпанная, вся в крови, с порванным плащём, и горящими зелёными глазами устремлённые прямиком в холодные, льдянистые глаза Инкульты... Вот какой она ему запомнилась, ведь когда Вульпес смог повалить её на землю, уже готовясь прорезать плоть, Курьер словно безумная кошка вцепилась в него, забрыкалась, и оставила не просто царапину.... Эта женщина оставила ему настоящую дыру, огромнейший кровавый пробел. Вульпес даже не сразу понял, когда его лишили руки – он был настолько затмлён, что боль даже не сразу наступила. – Это тебе за Буна, сукин сын! – прокричала Курьер имя своего напарника, которого отряд Легиона под руководством лучшего фрументария распял на кресте, перед этим придав жесточайшим пыткам. Вульпес стоял, чувствуя нечто новое: тошнота. Настоящая тошнота, ощущение что кровь лезет уже из горла. А потом он сам не ведая как растянулся в холодной ухмылке, и даже позволил ответить: – Ты беспощадна, Курьер. Признаться честно, я не ожидал такой концовки. А в мыслях отпустил неественное замечание, что эта женщина прекрасна, и чтобы она не делала, она ему всегда нравилась. Вульпесу нравилось наблюдать за её решениями, нравилось поражаться её находчивости. В этом мире Курьер была похожа на бесконечные волны моря, что приливами поглощает тебя полностью, а отливами заставляет засыхать. Но море не пресно, и лишь позволив хоть капле в себя проникнуть, ты скорчишься от соли! И пусть прошло достаточно времени, судьба Мохаве решена, Вульпес ещё ощущал эту соль. И сейчас, лёжа в палатке, стоящей на самом отшибе Зайона, где его "принял" Джошуа Грэхэм, бывшему фрументарию хотелось вернуть прошлое. Он питал как глубокую ненависть к этому времени, так и невероятную тоску по нему: эти два чувства ломали на части. Вот что бы Вульпес сейчас сказал, если бы Курьер оказалась перед ним? О, он бы сказал... Он бы отрезал ей руку, правую, коей лишила его она! – Но как бы эта рука коснулась бы тебя? Не ломайте комедию, мистер Фокс. – голос богини из сна закружил совсем рядом, но Вульпес знал: это слишком приторно для жгучей и живой Джейн. Джейн... Какое плебейское имя для такой женщины! Но вместе с тем такое запоминающееся... – Ты меня не любишь? – от голоса стала болеть жутко голова. Какой абсурд, какая нелепица. Вульпес молчал, смотря в далёкое лазурное небо: для него всё давно кончено, решено. – А вы бы хотели меня увидеть, а? – Ты не та, кого бы я хотел. – холодным ровным голосом отчеканил Инкульта: солнце отсвечивало от его белокурых волос. Он продолжил. – Ничто уже не будет таким, каким было прежде. Новая эпоха ничтожна. Моя жизнь ничтожна без женщины, кого ты так упорно в моей голове изображаешь. Ты – искушение, но не такое, как раньше. И богиня больше не отвечала – Вульпес сделал глубокий вдох, закрыл глаза... И представил то утро, когда они встретились на Стрипе. Тогда ему было обычно то презрение, с которым он наблюдал за происходящим. И когда Курьер выходила из бара, лишь слегка пьяная, но с таким расстроенным и грозным видом, Вульпесу стало аж любопытно. Вслед за ней сразу вышел бывший снайпер НКР, Крейг Бун: – Ты как? – спросил он, на что женщина махнула рукой. Затем начала тираду: – Наверное не очень становится, когда ты пашешь как не в себя, а вместо хотя бы простого спасибо получаешь словесное дерьмо! Из глубины послышался крик: – Эй, рыжая шлюха! Ты же там не договорила, помнишь? – и далее всплеск ослиного гогота. Курьер покраснела, достала быстро свою пушку, и с решительным видом направилась в бар прострелить умнику голову. Бун остановил её, взяв за локоть. Взглянул ей в глаза, и как только мог, мягко сказал: – Стой здесь. Я сам разберусь с ними. Она решила послушаться, и когда напарник пошёл разбираться, женщина облокотилась об стенку. Попыталась глубоко вздохнуть, а потом со всей дури вдарила ботинком по двери. Вульпес хмыкнул, но на этом не закончилось: Курьер достала всё-таки пистолет, и сделала ровно три выстрела по вывеске, раздробив её вдребезги. Фрументарий не смог более держаться – раздались несколько размеренных аплодисментов, и он выплыл словно тень из-за угла. Джейн нахмурилась: – О, ещё один гений. Что на этот раз? Какое оскорбление придумаете? Рыжая шлюха? Сучка? Драная кобыла? Ну же, давай! – и она взмахнула рукой, выдвинув на Инкульту дуло пистолета. Вульпес сделал шаг, схватился за пистолет пальцами, и мягко отодвинул. О, когда ему это было нужно, Вульпес мог всё что угодно. Но следующие слова он сказал пускай и со своим отточённым актёрским мастерством, но вместе с тем без лжи: – О нет, я вижу лишь ангела. ...острая вспышка боли пронзила голову, и Вульпес сжал руки в кулаки. Резкая тьма подступила со всех сторон, сгустилась. Было невыносимо жарко, его буквально лихорадило. Что произошло? Где он? Где-то рядом послышался голос, напевающий песню: какую-то странную, совсем незнакомую Вульпесу песню. А потом он расслышал наконец слова, и понял: точно такая же играла из бара утром, в его воспоминании который он прожил буквально секунду назад. Прожил в голове, и теперь совсем потерялся, ослеп – хотелось лишь звать и звать, из самой глубины безумия. – И я хочу это всё: хочу кольца, шик, и нежный горизонт... Хочу-у*... Джейн крутилась на одном месте, протягивая слова. На секунду обернулась к лежащему телу «старого знакомого»: кажется, открыл глаза. Ах, бедняжка, но это карма. Вульпес Инкульта достоин страданий, но своих, не её. Хотя... Боги, как могут меняться люди! В таком жалком виде, с потрёпанными мокрыми от пота белокурыми локонами, прилипшими ко лбу, бледным острым лицом, и без одной руки Вульпес Инкульта совсем не был похож на того прославленного фрументария Цезаря, коим был раньше. Раньше от одного имени этого человека всё менялось, задыхалось в крови и страхе народа – загадочностьтой фигуры была невообразима. – Джошуа, он очнулся! У бедняги горячка, и кажется... Передоз? Да – только вот его химией были не винт и не психо, а женщина по имени Джейн.