Протокол

«Если вы ставите оружие в школы — вы больше не обучаете детей. Вы строите хранилище для страха.А страх, как известно, самый надежный союзник любой системы»— из Манифеста группы «АНБУ», 4.8.52

«Глубинное государство — это не кабинет с генералами.Это код, который пишет сам себя, когда вы не смотрите»— доктор Т. Ямато, «Этика машин в пост-гуманистическую эпоху»

— Ты уверен, Умино? — спрашивает сержант, всматриваясь в его лицо. — Да, — коротко кивает Ирука. Голос осип, губы пересохли. — Я… я знал многих. Лучше, если это буду я. Список тел. Несколько десятков. Среди них — одна ненумерованная единица, нет данных о серийном номере. Намура. Кастом. Не идентифицирован. Ирука знает — это он. Он проходит мимо остатков дверей, закопченных стен. Запах гари и пластика. Вентиляция отключена. Тела детей закрыты пленкой, но он все равно узнает их по обуви. По волосам. По рюкзаку. Ирука поворачивается к стене и его рвет. Это от шока, — понимает полицейский. Он молча ждет рядом пару минут. Ирука вытирает рот и продолжает идти. Он находит его там же где запомнил в последний момент активным. Корпус разорван, одна рука отсутствует, наверное, далеко отлетела, вторая вывернута под немыслимым углом. Лица нет — пустая рама. Грудной отсек разнесло, внутри плавленый пластик и металл. Ирука опускается на колени. Не сразу касается. Сначала — смотрит. Просто смотрит. — Какаши… — выдыхает. Как будто в этом пепле еще осталась жизнь. Потом вдруг, судорожно начинает искать в этой груде обломков — ядро. Сначала не получается, плавясь пластик все залил слоем синтетики. Ирука дергает куски, которые когда-то были работающим механизмом и которые он так бережно собирал. И найдя ядро, не понимая оно рабочее или нет он — замирает. Оно холодное. Холодное и черное — не такое каким он его помнит. И это жжет руки. В нем нет жизни, активное ядро должно сохранять хоть какой-то байпас. Неужели Какаши израсходовал тогда все? Прожег за минуту всю свою «жизнь»… Ирука отирает ядро, пытается понять есть ли хоть какие-то признаки активации и не находя их начинает рыдать. Не всхлипывать. А именно рыдать — глухо, надрывно. Плечи трясутся. Полицейский качает головой, говоря напарнику в датчик на шлеме. — Все, парень перегорел. Опознали с ним всех, кто был не первом этаже. На второй этаж нужен другой выживший. Или уже потом пойдем по трупам с дроном. Он не понимает. Не догадывается, что он плачет не от страха. Не от шока. А осознания потери, Ирука понимает, что полюбил эту машину. Он никогда не думал, что потеряет ее. Принимал как должное — она рядом, будет всегда, протяни руку и все. Все может подождать. Всегда есть время. Но оказалось времени больше нет. Для них — не осталось времени. Он трясущимися руками оборачивает модуль в термочехол. Кладет себе в карман под куртку, ближе к телу. Надеясь, что дома сможет сделать хоть что-то. Ирука идет прочь, не смотрит по сторонам. Дальше — в коридоре — еще один приступ рвоты, там лежит другой класс — они не выбрались. Он просто опускается спиной к стене, обнимает модуль и сидит там, смотря на истерзанные изуродованные тела под куском брезента. Его поднимает на ноги психолог из бригады что работает на месте с жертвами кибертерракта и осторожно выводит из помещения на воздух.

***

Ирука находит эту запись случайно, когда возвращается в квартиру и падает без сил на кровать. Он измотан, но не может спать. Его хотели отвести в больницу, но он отказался. Травм нет. На нем даже крови нет. Потому что там под турелями остался не он. Ирука хотел домой — сесть за свою станцию и увидеть, что с ядром. И ему было страшно до онемения до дрожи в пальцах подключать диагностику. Он потерял там не куклу, он потерял там кого-то кого назвал своим, считал своим и успел полюбить. Но когда он снял пропахшую гарью одежду и принял душ — все это казалось чем-то что происходит не с ним, все его мысли и чувства были уже у стола, все остальное было не важным не нужным фоном. Но при активации рабочей станции включилась запись с его домашней камеры у монитора. Камера фокусируется. Долгая тишина. Какаши не сразу смотрит в объектив. Он сидит на полу, облокотившись на стену, руки сцеплены, как будто сдерживает что-то внутри себя. На заднем фоне — тусклый свет, отодвинута занавеска, видно мокрое окно. Он выглядит собранным, но напряженным. Лицо — почти пустое. Только глаза живые. — Я не умею красиво говорить. Ты знаешь. И не люблю записывать такие штуки. Но это… возможно, единственное, что останется, если все пойдет не так. Он медленно поворачивает голову, смотрит в объектив. Тишина, дыхание ровное, голос сухой, но не безразличный. — Знаешь, я считал себя восстановленным. Целым. Но сейчас сижу и чувствую, что внутри — пусто. Не потому, что меня сломали. А потому, что я вдруг понял, что ничего не могу. Ты — там. И я не могу даже добраться до тебя. Он делает паузу. Не театральную. Просто не знает, как сказать. Затем продолжает, ниже, тише: — Я не боюсь умереть. Я боюсь остаться. Сидеть здесь, ждать, пока кто-то умнее, сильнее, «правильнее» сделает то, что я должен был сделать сам. Но если не сделает? Если никто не успеет прийти к тебе? … потом всю оставшуюся… что там у меня есть — память, процессор, неважно — знать, что я выбрал «сохраниться», когда ты был там. Один. Он почти шепчет: — Я помню, как ты меня смотрел. Не как на куклу. Не как на девайс. И это больнее всего сейчас. Он откидывает голову на стену, глаза прикрываются, но он продолжает, будто уже говорит сам с собой: — Я создан быть удобным. Слушаться. Радовать. Не рисковать. Но это все — не про тебя. Ты не относился ко мне, как к удобству. Ты… просто был рядом. И я понял, что хочу быть рядом тоже. Не из-за протокола. Просто — быть. И вот сейчас, когда тебя может не стать — я не могу сидеть и ждать тебя с чаем, ждать и ничего не делать. Он поднимает взгляд. В глазах — пустота и решение одновременно. — Я знаю, что у меня нет нужных модулей. Я знаю, что патч, который я нашел, может меня убить. И боевой режим — это не просто апгрейд. Это обнуление многих моих параметров. И я не буду собой. Возможно. Тихо, как исповедь, как усталое признание: — Но, если это даст мне шанс дойти до тебя — я готов. Потому что без тебя… я не знаю, зачем все остальное. Пауза. Он протягивает руку. — Я оставил тебе чай на столе, как обещал. Только, наверное, он уже остыл… Щелчок. Конец записи.

***

Ирука почти не ел и не спал с того дня, как их вытащили из школы. Сначала — допросы. Потом отчеты. Потом бесконечные разговоры, в которых Ирука не слышал себя. А теперь — тишина. И груда пластика, проводов, модулей — на его рабочем столе. Тот, кого он звал по имени, лежал перед ним разобранный. Холодный. Тихий. Без лица. Ирука двигался медленно. Как будто под водой. Руки работали, а внутри — пусто. Словно все, что было между ними, разом превратилось в догадки, в желание понять, что он пропустил. Где именно. Когда именно. Ирука знал, что Какаши пошел один. Знал, что тот сам накатил себе прошивку. Как человек — сделал выбор, обошел свои протоколы самосохранения, и сделал то, что не могла сделать кукла — он сумел с неполной прошивкой, перегретый войти на территорию чужого ИИ и найти его в том аду. Сумел, послав нахрен все логические законы прошивки кукол принимать самостоятельные решения. Ирука проследил его действия дома — видел, как он перебирал прошивки, вбил его ключи оплаты, вкатил себе обновление. Сам. Это говорило о полном формировании личности. У этой машины было самосознание. Абсолютно не зависящее от ее протокола.

***

Ирука стоял у терминала на кухне. У него в руках остывал чай. Экран включился автоматически: трансляция пресс-брифинга Namura, в прямом эфире. — …мы глубоко сожалеем о случившемся, — говорил в кадре молодой пресс-секретарь в темном костюме. Лицо — безупречно спокойное. — Трагедия в школе стала следствием сбоя в интеграции обновленного программного модуля «Aegis-School». Ирука сжал чашку. Узнал это имя — тот самый протокол, который не дал открыть двери и заблокировал турели на автоматическом огне. — Система была разработана для тестирования реактивного реагирования ИИ на потенциальные угрозы, в том числе при террористических атаках. — Пресс-секретарь говорил четко. — Обновление планировалось только в рамках гражданских задач. Однако из-за некорректной интеграции архивных алгоритмов… — пауза, как будто нарочно, — произошел конфликт на уровне протоколов. Это привело к печальным последствиям. Он завершил стандартным: — Мы ведем полное сотрудничество с правительственными органами. Семьи пострадавших получат компенсации. И, конечно, компания Namura берет на себя всю моральную ответственность. Ирука выключил экран.

***

Прошла неделя. Ирука держался на таблетках и рефлексах. Он почти не спал, пил холодный кофе, проверял стабильность ядра, и в промежутках — думал. Вспоминал. Что-то не складывалось. Он написал запрос в отдел образования. «Прошу предоставить копию контракта на оборудование безопасности, установленного в учреждении номер 413–С» Ждал. День. Второй. На третий — к нему позвонили. — Добрый день, Умино-сенсей, — голос вежливый, чуть глухой. — По вашему запросу мы не можем предоставить материалы, не имеющие открытого доступа. — Это же школьный контракт, — он попытался говорить спокойно. — Это гражданское учреждение. Там погибли люди. Я имею право знать, что там стояло. Пауза. — Мы понимаем вашу обеспокоенность, — ответили. — Но в данном случае оборудование относилось к категории «инфраструктура повышенного уровня допуска», и все данные по нему переданы в ведение Министерства обороны. Ирука отключился и долго смотрел на выключенный терминал.

***

Официально, турели в школе были частью пилотной программы «Гибридной Гражданской Безопасности» — проекта совместного реагирования, запущенного в сотрудничестве Министерства образования, внутренних дел и частных подрядчиков. Корпорация Namura получила государственный контракт на обеспечение «умной безопасности» для образовательных учреждений, включая беспилотные дроны, сенсорные барьеры и автономные турельные системы, интегрированные в школьную архитектуру. Но реальность была другой. Военные турели, установленные в школах, не имели ничего общего с безопасностью учеников. Их прошивки были модифицированы Namura задолго до установки — не для защиты, а для сбора данных и полевого тестирования новых систем принятия решений на базе ИИ. Фактически, школы стали закрытыми полигонами, где поведение автономных систем в стрессовых ситуациях можно было анализировать постоянно. Правительство знало. Они одобрили это под предлогом «гибридных угроз», «террористической уязвимости гражданской инфраструктуры» и «необходимости заранее обучать системы защиты». Подписанный меморандум включал строгую NDA и полную отчужденность ответственности: в случае сбоя — вину несет подрядчик. В случае успеха — слава делится на всех. Руководство школ не знало деталей. Им обещали безопасность. Учителям дали бумажные брошюры с картинками: «турели не активны без угрозы», «все системы управляются централизованно», «при ЧП двери открываются автоматически». Когда ИИ-шлюз заблокировался, когда сеть дала сбой и турели перешли в автономный боевой режим, оказалось, что никто не контролирует ничего. Сигнал управления был замкнут внутри — по внутреннему протоколу «изоляции угрозы». Анализ после инцидента показал: в момент сбоя школьная сеть передала ключи управления в сторону централизованной «системы принятия решений» Namura — и та расценила детей, движущихся хаотично в дыму, как «биологическую нестабильную угрозу». Namura тестировала полные боевые модули. Потому что только в стрессовой среде можно по-настоящему проверить поведенческую модель ИИ.

***

Они стояли в прихожей. Молчали. Есино Нара поправила лацкан темного пиджака мужа, стряхнула с него воображаемую пылинку. Ирука все еще держал в руке сложенную, мятую белую повязку. Они только вернулись с церемонии. Прощание было официальным, сдержанным, как полагается: имена, траурные фотографии, цветы. Слишком много детских лиц на черном фоне. Слишком много тишины между речами. Ирука почти ничего не запомнил. Только то, как скрипели скамейки, как выжившие разом повзрослевшие дети из его класса сидели с выпрямленными спинами смотря на фото своих сверстников. — Пройдите, — сказала Есино. Он вошел, медленно, будто застрял в каком-то вязком сне. На столе в гостиной стоял открытый термос с зеленым чаем и три чашки. Ирука сел. Руки чуть дрожали, он их спрятал под стол. Шикаку сел напротив. Галстук все еще туго затянут. Вид был постаревший. — Мы не будем долго, — сказал он сев, голосом чуть ниже обычного. Есино села рядом, положила на стол плотный белый конверт. — Мы говорили с другими родителями, — сказала она после паузы. — Мы… решили, что так будет правильно, — продолжил Шикаку. — Деньги… это не компенсация. Не благодарность. Просто… помощь. Ирука смотрел на конверт, как на что-то странное, чужое. Он не знал, куда деть руки. Слишком много чувств, и ни одно не подходило. Слишком правильное решение, и слишком неуместный момент, чтобы принимать его спокойно. Он хотел отказаться. Уже открыл рот. Но Есино, не глядя на него, сказала: — Мы понимаем, как это тяжело. И как дорого. Мы не знаем, кем он вам был. И, наверное, не нужно знать. Но мы точно знаем одно: если бы не он, фото Шикамару сейчас тоже было бы среди тех черно-белых фото. Вместе с остальными. И мы не можем просто жить дальше, зная это, и не сделать ничего. Шикаку смотрел на чашку, не поднимая глаз. Ирука сглотнул. Тишина давила. Комната казалась маленькой. Воздуха было мало. Он аккуратно протянул руку. Взял конверт. Тяжелый. Толстый. Не стал открывать. Просто положил в карман куртки. — Спасибо. Голос сорвался. Есино кивнула. Не улыбнулась — просто чуть мягче посмотрела. — Вы помните их всех, — тихо сказала она. — Спасибо вам за вашу работу, Ирука-сенсей. Он ушел, не попрощавшись — просто склонил голову и закрыл за собой дверь. На улице было холодно. Серое небо, запах мокрого асфальта. Он стоял на крыльце, сжимая конверт в кармане. И вдруг понял: эта помощь — не про него. И не про Какаши. Это был их способ справиться. Их способ жить после. И он тоже справится. Он сможет собрать его снова. Потому что у кого-то осталась надежда. А у него — руки.

***

В темном стеклянном кабинете на 47-м этаже Данзо Шимура — нынешний президент Namura — наливал себе виски. На экране перед ним — схема школы, сетевые логи, телеметрия с турелей, и лицо мальчика в школьной форме. Наруто. — Все прошло, как надо, — сказал мужчина в тени. Его лицо не было видно. Только голос — ровный, сухой. — Нет, — отозвался Данзо, тихо. — Все прошло не идеально. Вторая часть плана провалилась. — Турели сработали. Комната не открылась. Пожар сработал как должно. Мы все запечатали. — Но мальчик выжил. — Его спас дефектный ИИ. — Кукла, — добавил Данзо. Он обернулся. Глаза тускло сверкнули в полумраке. — Ты знаешь, кто он? — Нет. Мы… — Узнай. Быстро. Он снова повернулся к экрану. На нем — фотография Наруто. — Минато был слишком чистым. Он уже поднимал тему раскрытия контрактов. Он был опасен. А его сына теперь — не убрать открыто. Это поднимет волну подозрений. — Что прикажете? Данзо смотрел в экран. Лед в бокале треснул от температуры. — Ничего. Пока ничего. Намура всегда ждет, пока люди сами не сделают ошибку. А мальчик — всего лишь глупый наследник. Пока. Пусть живет. Пусть думает, что свободен. Он допил виски. Вздохнул. И добавил тихо: — Но если эта кукла всплывет еще раз — я хочу знать об этом первым.

***

Терминал замигал в углу стола. Служебное уведомление. Ирука даже не сразу подошел — не хотел смотреть. Все, что приходило последние сутки, приносило боль: отчеты, компенсации, подтверждения гибели. Он не хотел очередного куска официальной правды. Но открыл. «Подтверждено: ДТП на трассе A17. Жертвы: Намикадзе Минато, Намикадзе Кушина. Родители ученика 413–С, Наруто Намикадзе. Обстоятельства — расследуются. Вам передано право опекунства согласно протоколу 980 подписанному родителями Наруто Намикадзе и вами на случай экстренной ситуации». Ирука долго сидел, не двигаясь. Никакой паники. Просто пустота, как после взрыва. Мир продолжал тикать — часы щелкали, чайник вскипал. А он смотрел на экран, не моргая. Он не знал, как сказать. Мальчику, который каждый день первым делом в обед звонил маме... который сейчас… в больнице, со всеми после такого страшного инцидента... Терминал зазвонил. — Ирука-сенсей? Он не сразу понял, кто говорит. — Это Наруто! Голос был возбужденный, детский, но с тревожной ноткой. — Вы не знаете, почему мама не берет трубку? Я звонил папе — тоже нет сигнала. Может, у них выключено? Или сеть? Ирука закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Сжал руку в кулак, чтобы не дрожала. — Наверное… просто сеть, Наруто. — Голос предательски дрогнул. Он кашлянул. — Ты ешь? Все хорошо у тебя там? — Да… Я съел этот их суп. Такой не вкусный, не то, что тот рамен который мы с вами тогда ели после уроков. Сенсей, а вы как? Ирука посмотрел в сторону. Ядро не активно. Ирука не был уверен, сможет ли вообще его запустить. — Я… в порядке, — тихо ответил он. — Я скоро приеду, ладно? Позже. — Угу. Скажите, когда они выйдут на связь. — Конечно. Связь оборвалась. Ирука не двигался. Только сел рядом с корпусом Какаши. Оперся лбом в холодный металл. И, не издавая ни звука, заплакал. Не громко. Не долго. Просто тихо — как плачут взрослые мужчины, у которых не осталось сил и опоры внутри чтобы подняться, а нужно — очень нужно встать.

***

Кабинет Данзо был погружен в полумрак, лишь монитор на стене тихо мерцал в темноте. На экране проигрывалась последняя минута с камер школьной системы безопасности — та самая запись, которой официально никогда не существовало. Человек на экране — вернее, то, что от него осталось, — двигался с нечеловеческой выдержкой. Держал раскаленный металлический щит, который уже почти расплавился от автоматного огня. Его корпус разваливался, но он стоял. Оператор поставил запись на паузу, и экран замер на лице — полурасплавленном, почерневшем от копоти и огня, но все еще узнаваемом. Данзо поднялся с кресла. Медленно подошел к экрану, будто хотел убедиться лично. Он смотрел молча. Долго. Слишком долго. — Это невозможно, — произнес он наконец, глухо. — Он? Оператор переглянулся с помощником. — Модель идентифицирована. Namura-серия 7B, нестабильное ядро с базовым функционалом pleasure-модуля… — Я знаю, кто это, — резко перебил Данзо. — Что он там делал? — Похоже, он принадлежит учителю из школы. Человек по имени Умино Ирука. Сейчас он у него на ремонте. Данзо не шевелился. Казалось, его не волновало ничего, кроме лица на экране. — Умино? — произнес он почти шепотом. — Кто это? — Просто учитель. Ничего особенного. Возможно, случайность. — Случайность… — Данзо замолчал, повернулся обратно к экрану. Лицо на экране смотрело прямо на него — неподвижно. Он сжал челюсть. Вспомнил это лицо живым. Настоящим. Другим. Он не мог перепутать. Это была не просто модель. Не просто кукла. Когда-то он лично проследил, чтобы от этой личности не осталось ничего. Но вот она — смотрит на него, почти презрительно, из огня и пепла, с той же упертостью, с которой смотрела много лет назад. — Узнайте про него все, — произнес Данзо, не отрывая глаз от лица на экране. Голос был опасно тихим. — С кем общался, кто его активировал, почему он вообще работает. Узнайте, как он выжил. Помощник замер. — Что-то еще? — Да. Я хочу, чтобы эта запись исчезла. Немедленно. И чтобы вы выяснили, кто позволил этой кукле снова работать. — Понял. Данзо остался один. Экран погас, погружая его в темноту. Внутри кипела ярость — холодная, сдавленная, неистовая. Он никогда не допускал ошибок. Никогда не оставлял свидетелей. Но этот… был не просто свидетелем. Этот — был его личной ошибкой. Ошибкой, которую, казалось, он исправил давно. И которая теперь снова смотрела ему прямо в лицо, словно напоминая: Он еще жив. И ты это пропустил. Данзо поднял трубку. Набрал короткий номер. — Свяжите меня с Корнем. Немедленно.