Протокол

Надпись на бытовом очистителе:

«Безопасно для синтетической кожи и суставов стандартов EN-IV. Подходит для партнеров серий Namura, Iventek, Koishi»

Пальцы дрожали так, что он едва не выронил лазерный паяльник. Ирука отошел от стола и опустился на стул, сжал колени ладонями. В горле стоял ком, будто за эти месяцы он так и не научился дышать этим горячим пыльным воздухом. Мысль мелькнула — позвонить Асуме. Сказать… хотя бы просто сказать, что все нашел. Но он так и не достал телефон. Потому что боялся вдруг это опасно, вдруг это даст к ним какую-то ниточку? Он сидел не способный приступить к работе, когда дверь тихо скрипнула. Наруто вошел, таща за спиной потрепанный рюкзак. Окинул взглядом стол, контейнеры, инструменты… и Ируку. — Эй… — тихо сказал он, и через секунду был уже рядом, обнял крепко, уткнувшись лбом в плечо. Без вопросов, без слов. Это вытянуло его обратно. Ирука выдохнул, обнял его крепко и собрался. Сборка началась с каркаса — прочного, тяжелого, с усиливающими пластинами. Ирука понимал, что параноит, но теперь он учитывал и более мрачные сценарии в их жизни. Он ставил каждую деталь так, будто это было произведением искусства для него — его Сикстинской капеллой — крепления суставов, тонкие кабели сенсорики, блестящие узлы приводов. Пальцы работали уже без дрожи. Он подключал к системе ноги — оригинальные — проверял ход. Устанавливал руки, золоченые пальцы мягко сгибались, отзываясь на команду тестовой прошивки. Вставлял оптические датчики, настроенные ловить даже слабый спектр. Закрывал корпус панелями, выравнивал линии, словно штриховал рисунок. Последним он активировал ядро, находящееся в режиме энергосбережения, словно спящее. Тяжелое, холодное, но с тем самым третьим слоем, который он теперь знал. Ирука поставил его в гнездо, зафиксировал защелки и тихо сказал: — Еще чуть-чуть Какаши, потерпи еще немного. Через два дня, когда корпус был собран, он пригласил спеца по работе с нестандартными ИИ. Нужен был не только допуск к особой архитектуре ядра Namura, но и понимание как разграничить военную прошивку, протокол секс-куклы и оригинальную личность. — Ты понимаешь, что это блядская лотерея, да? — сказал техник, кряхтя, склоняясь перед корпусом Какаши. Его звали Дайчи. Лысый, с вечно масляными пальцами и нервным тиком под глазом, но если кто-то и мог, не стирая ядро пролезть внутрь гибридной прошивки — то он. Ирука стоял рядом, напряженный до скрипа в зубах. — Там три работающих протокола. Оригинальный нельзя потерять. — Это Namura, еще и кастом, полегче ничего не нашел? — бурчал в ответ Дайчи, доставая обернутый в фольгу ключ подключения. — Сборка пиратская, половина протоколов подписана чужими ID. А ты мне говоришь, что он сам накатил себе военную боевую прошивку? Поверх заводской из линейки PleasureLine? Он рассмеялся в голос. — Это, как если бы вибратор вдруг захотел стать сапером. — Он не просто накатил, — сухо ответил Ирука. — Он спас… меня. Техник на секунду замолчал. — Ну, тогда ладно. Чисто ради уважения и потому что ты починил мою жену. Но ты мне все равно бутылку хорошего виски должен, брат. Он работал всю ночь, сгорбившись над консолью. Ирука разогревал еду, приносил чай, смотрел на шкалу температуры ядра. Она все еще была красной, но уже не мигающей как при перегреве. В какой-то момент Дайчи ругался особенно долго, выводя строчки кода на экран: — Посмотри на это. Видишь? Он сам переназначал приоритеты. Подменил нейронные маппинги из Pleasure в тактическую логику. Ты понял, что он сделал? Он вытащил боевую адаптацию из всего, что у него было — из откликов на прикосновения, из протоколов распознавания желания. — И что это значит? — спросил Ирука. — Это значит, что твой Какаши — не кукла и не солдат, а что-то между. Слишком кастомный, чтобы обновить. Если я сейчас снесу хоть один модуль не с той стороны — он уже не будет собой. Знаешь, я чинил кучу Namura. Разных. С боевыми модулями, с кастомными обвесами, с имплантами под промышленные нужды. Но таких, как твой, — он кивнул на Какаши, — не видел. Там все… все перемешано. Секс-протоколы наложены на боевые, а кроме этого — пользовательские настройки, ручные скрипты. Кашица. Ирука молчал. — Я не буду вычищать, нереально, — сказал Дайчи позже. — Но я отключу лишнее. Сниму автозагрузку с части старых триггеров и переназначу ключевые события. А еще… добавлю блокер перегрева. Это не спасет его совсем — будет греться периодически, но жить ему будет легче.

***

Он пришел в себя не рывком, а как-то тихо — личность прогрузилась, контуры комнаты прояснились. Контейнер скрипел от ветра, металл держал дневной жар и медленно отдавал его в ночь. Внутри — тесно, пахло пылью и маслом, тусклая лампа рассеивала желтый свет. Первым в фокус попал не потолок и не лампа — Ирука. Полулежал, сидя на стуле, положив голову на руки на краю стола. Такой близкий и… другой. Сбритые виски — кожа там бледнее, чем на щеках, по носу тонкая полоска — шрам от стекла или стружки. На запястье — тату-метки. Не рисунки — маркировка, как на ящике с деталями. Куртка не новая, на вороте — соль высохшего пота и едва уловимый запах табака. Пальцы — в микроцарапинах от флюса. Ты изменился, — подумал Какаши. Он помнил другого Ируку — того, что объяснял дроби, засовывал карандаш за ухо, чтобы не потерять, и любил чай. Того, кто смеялся, когда Какаши позволял себе пошлую шутку, и строил его взглядом учителя младших классов — а потом все равно улыбался. Какаши огляделся — железный бокс судя по всему дом и мастерская одновременно, ящики с запчастями подписаны его рукой — ровными метками, нож на столе в чехле. Ирука не носил раньше холодное оружие. Он понял горечь утраты того, кто вынужден был от многого в себе отказаться чтобы выжить, даже если Ирука еще ничего не произнес. Какаши молчал, долго. Потом тихо выдохнул: — Никогда не думал, что ты настолько упрямый. Ирука поднял голову. Ладонь — новая, с золочеными фалангами легла на край стола так, чтобы не задеть инструменты, но коснуться его. Ирука глянул на эту ладонь без улыбки — как на что-то слишком красивое. Вздохнул. Плечи едва-едва опали. — Чего тебе сейчас хочется? — спросил он очень тихо. Какаши посмотрел ему в глаза. У Ируки зрачки были шире, чем нужно при этом свете — признак недосыпа и накопленного напряжения. — Посиди рядом. Он слушал его дыхание и запоминал нового Ируку не для того, чтобы сравнивать с прежним, а чтобы не стать еще одним, кто просит его «быть как раньше». Где-то в соседней комнате тихо пискнул старый датчик — батарея. Ирука повернул голову, но не встал. Он остался сидеть рядом будто боялся отойти. — Ты похудел, — сказал вдруг Какаши просто, фиксируя факт. Ирука усмехнулся, почти беззвучно. — Пустошь не курорт. Позволив себе роскошь прикосновения Какаши прикоснулся пальцами к короткому ежику на затылке. Тепло кожи, шершавость щетины. Ирука на секунду закрыл глаза — как человек, которому наконец-то дали опору. — Я буду учиться тебе заново, — сказал Какаши тихо. Они посидели так еще немного. Ничего не обсуждали, не планировали. Просто были рядом. И этого хватило, чтобы Какаши понял главное — от прежнего учителя действительно осталось немного. Но то, что осталось — упрямство, забота, умение выстоять — проросло через сложности. Это другой человек, более тяжелый, более острый. Он говорил иначе, смотрел иначе. Ирука смотрел на Какаши так, будто любовался произведением искусства. Алебастровая кожа казалась неестественно светлой в этом свете. Золотые фаланги пальцев — ловили от света блики, функциональные, но словно украшение с восточного рынка. — Ты вернулся, — выдохнул он, и голос треснул. Из Ируки вырвалась та самая боль, которую он прятал за броней нового себя. Чтобы успокоиться, он встал и достал из ящика чистую футболку и брюки. Ткань мягкая, она явно была новой купленной специально для него. Когда-то он даже не накрывал эту куклу или небрежно накидывал сверху брезент, тогда в гараже, во время первого ремонта. Ирука помог сесть. Какаши сидел на краю верстака, босые ступни на холодном полу. Новая оптика ловила свет лампы — серые, льдистые глаза, с тонким серебряным ореолом по ободу линзы. Зрачок реагировал живо, микродвижениями — не стандартный глянец. Ирука секунду просто смотрел. Сухо сглотнул. — Глаза… красивые, — выдохнул. Будто сказал лишнее, отвел взгляд. — Что помнишь? — спросил уже спокойнее. Какаши искал короткие формулировки, не размазывая: — Жар. Белый шум. Тебя… твой взгляд. Дверь дергает в руке, суставы ломаются. Ядро перегружается. Треск корпуса. Темнота. Пауза. В тишине щелкнула зажигалка. Ирука встал у двери контейнера, прислонился плечом к косяку, затянулся резко. Пустошный табак пах сушеной травой и пылью. Рука с сигаретой дрожала едва заметно. — Ты куришь, — констатировал Какаши, не в укор. — Начал, — коротко. Затянулся снова, выдохнул в сторону. — Не бери в голову. Ирука вернулся с сигаретой, зажатой в зубах. Поднял его ладонь, проверил температуру наружного слоя. — Сенсорика? — Стабилизируется. Ноги еще плавают. — Память? — Пятнами. Помню твой голос утром. Чай, который стынет на столе. Помню, как тогда ты держал меня за талию, когда учил ходить впервые после ремонта. А дальше провалы. И… — он повел взглядом по комнате, — понимаю, что ты рядом был все то время. Но как именно — не складывается. Ирука сжал губы. Кивнул. Присел ниже его уровня, чтобы не давить. — Сложится. Не спеши, — он замолчал. Секунда глухой тишины. Ирука резко втянул воздух. Нерв, который обычно держал, зазвенел: — Ненавижу это вспоминать, — признался. — Голос сирены стоит в голове ночами. И… — он запнулся, посмотрел на него так, как нельзя смотреть на «устройство», — когда ты упал, я… ладно. Не сейчас. Какаши кивнул. Он видел, как у него поменялась моторика — мягкие «учительские» жесты исчезли, теперь движения резкие, рубленые. Он видел, как тот глядит на него — не как на «кастом», а как на человека, и при этом — как на того, за кого заплатил слишком дорогую цену: время, риск, части себя. Сев рядом на верстак Ирука соблюдал дистанцию ладонь-полторы. Молча поправил ткань футболки на его плече. Провел большим пальцем по кромке скулы — коротко, словно проверил ровность стыка. Плечи у него за этот жест чуть осели — выпустил воздух. — Больно было… страшно? — спросил, не глядя. — Страшно — нет. Больно — да. Но боль была честной. Я знал, на что шел. Ирука одел ему обувь и глянул снизу-вверх в эти серые глаза — и на долю секунды все смешалось усталость, страх, злость на мир, табачный дым между ними. — Я тебе должен. Ты вытащил меня… нас… мои… они единственный класс, выживший в тот день. Какаши поймал его взгляд. Секунда — и Ирука отвел глаза, сжал челюсть и выпрямился. — Я знаю, кто ты, — тихо сказал он. Голос хриплый, как будто слова давались с боем. — Доктор Хатаке Какаши. Какаши замер. Сенсорика мигнула, картинка перед глазами рванулась артефактами — то ли сенсорный сбой, то ли человеческий ужас. Он ухватился за край стола, чтобы удержаться, металл заскрежетал под пальцами. Память, обугленная турелями, не отвечала. Но слово «Доктор» эхом ударило — сквозь все что он прошел, и все что он хотел забыть. Он понял, что Ирука видит в нем сразу обоих — машину и того другого. И это, пожалуй, было самым трудным для него сейчас. И теперь все между ними будет иначе. Ирука заговорил тихо, почти шепотом: — Можно тебя обнять? Эти слова будто разрезали пространство. Не приказ. Не жесткая хватка хозяина, который купил куклу. А просьба. Выбор. Какаши почувствовал, как что-то внутри него ломается — не механика, не код, а то хрупкое, что оставалось от человека. Никогда раньше у него не спрашивали разрешения. Его брали, использовали, заставляли. А сейчас… сейчас он мог сказать «нет». Он поднял взгляд на Ируку. В нем было — это странное осознание — теперь ему дают право выбора. Едва заметный кивок. Ирука осторожно заключил его в объятия. Какаши ощутил, как на его плечо упала горячая влага — человек плакал тихо, беззвучно, и это почему-то резало сильнее, чем крик. Успокаивая как ребенка, Какаши мягко баюкал его в своих руках, позволяя выдохнуть, расслабиться, пережить свой стресс. Он вытер его слезы своими руками, и когда тот притих на миг задержал взгляд на собственных пальцах. Вставки, поблескивающие в свете лампы, золотые фаланги, гибкие и точные, лучше прежних. И вдруг, чтобы сбить накатившую тишину, он позволил себе улыбнуться и пробросить шутку: — Знаешь, мне и прошлая сборка нравилась. Мог бы оставить себе почку… или что ты продал, чтобы это купить? Ирука вздрогнул, но не отстранился. Только прижался ближе, будто хотел раствориться в нем, и шепнул так, что это было слышно только им двоим: — Совесть. Какаши замер, потом тихо усмехнулся, почти по-человечески. — Тяжелый товар. — Я не жалею, — Ирука ответил без пафоса, с той самой прямотой, которая всегда в нем была. И Какаши понял — это отпечаток прошедшего времени, пока его не было рядом.

***

Генератор гудел из-под стола, воздух дрожал от жары. В контейнере было тесно стеллаж с ящиками, сетка кабелей на стене, на полу у порога — лента песка, занесенная ветром. Какаши стоял, держась пальцами за край верстака. Гироскопы еще плавали — колени дрожали, стабилизаторы тихо постукивали где-то внутри. Он ходил по контейнеру медленно снова обучая моторику. Пружины баланса отрабатывали плавно, но каждый поворот он делал с короткой паузой — проверить инерцию, подстроить шаг под рифленый пол. Пальцы ловили редкий свет из щели под шторой то приглушенное мерцание, от которого старое железо стен становилось похоже на крышку шкатулки с драгоценностями. На верстаке лежали коробки, еще не убранные после сборки. В душевой шипела тонкая струя — Ирука всегда экономил воду. Какаши провел ладонью по ребру стола, проверяя тактильную карту — отклик был чистый, без «провалов». На запястье едва слышно тикнул стабилизатор, он улыбнулся глазами — работает. В дверь не постучали — дернули рычаг и вошли. — Мастер, здорово, — голос сиплый. — У меня процессорный блок… О-о, ни хрена себе, — клиент замер, уставившись на Какаши. — Это что, коллекционка? Пальцы под золото… С такой, небось, ночами не скучно. Слушай, а если ее… Фраза не успела добежать до гадости — из душевой распахнулась дверь. Ирука вышел мокрый, голый, с полотенцем на плечах. Он встал между клиентом и Какаши. — Это — мое, — сказал спокойно, но голос был четким. — Посмотришь еще раз, заикнешься — и хуй я тебе что-то здесь когда-нибудь починю. В мастерской стало тихо. — Да че ты… я ж пошутил, — клиент хмыкнул, но глаза уже уводил в сторону. — Не обижайся, мастер. — Депозит кладешь — работаем. Рот закрываешь — остаешься клиентом, — сухо бросил Ирука, не отводя взгляда. — Без вариантов. Тот помялся, вытащил смятую пачку, отмерил, не торгуясь. Покосился на Какаши еще раз — и слинял, оставив деталь на ремонт. Дверь щелкнула. Ирука еще секунду стоял, плечи ходили на вдохе, потом протер лицо, будто стирал раздражение, и повернулся к Какаши. Взгляд — усталый, честный. — Прости, — сказал он тихо. — Не люблю так… но здесь не тот контингент. Пустошь, сам понимаешь. Наруто видимо дверь не закрыл, когда уходил. Из-за песка датчик вечно не срабатывает на автомат. Какаши наклонил голову. — Нормально, — ответил он. Голос мягкий, без шутки. — Границы — это хорошо. Ирука кивнул, прошел к крюку, натянул майку — движения резкие, как у человека, у которого адреналин еще не разошелся. Сел на край верстака, оперся ладонями о металл. — Послушай. Пока мы тут, — он искал слова, чтобы это не звучало как приказ, — прошу тебя… не выходить, когда приходят клиенты. Пожалуйста. Уходи за занавеску. И руки… спрячем. Рукава длинные, перчатки. Маску на лицо обычную, от пыли, — он криво усмехнулся. — Ты слишком красивый. Это видно с порога. А мне не нужно к тебе внимание. Он запнулся, заметил, как звучит, и торопливо добавил: — Я не приказываю. Я… переживаю. Тут за взгляд головы снимают, а уж за такое… — он махнул в сторону золоченых фаланг. — Понимаешь? — Понимаю, — сказал Какаши. — Скажешь «маска» — будет маска. Скажешь «перчатки» — будут перчатки. Уголки губ Ируки дернулись — почти улыбка. Он благодарно кивнул. Какаши молча подошел к гвоздю с куртками, вытащил темную рабочую куртку с длинными рукавами. Из ящика достал простые черные перчатки — плотные, без швов — натянул. Взял с полки маску, выбрал самую обычную, натянул на лицо, поправил дужки. — Так подойдет? — спросил. — Еще капюшон, — отозвался Ирука, и сам же потянул ткань на голову Какаши, закрывая серебряные волосы. Пальцы задержались на секунду, — И… не обижайся на меня, ладно? Я себя слышу со стороны — псих параноик. — Ты звучишь как человек, который хочет, чтобы дом остался безопасным, — ответил Какаши. Он прошелся по тесному пространству — уже увереннее, шаг, разворот, проверка порога, который он пару раз цеплял носком. Остановился у чайника, нажал кнопку. Щелкнуло реле, загудела спираль. Он откинулся бедром на стол и добавил уже с легкой тенью прежней иронии, — Ревнуешь так и скажи. Ирука фыркнул и слабо улыбнулся. — Очень, — сказал он и отвел взгляд, — Спасибо. Чайник зашипел. Снаружи по железу снова прошелся ветер, поскребло песком. Внутри стало тихо. Какаши сдвинул к Ируке кружку — по памяти, на ширину его ладони до края стола. Ирука поймал этот жест взглядом и впервые за утро улыбнулся по-настоящему.

***

Вечер тянулся сквозь гул генератора и шорох песка по железу. В контейнере стоял жар от дневного солнца, над верстаком плавала пыль. — Сейчас познакомлю, — сказал Ирука, проверяя на запястье геолокацию Наруто. Какаши кивнул. Он откинул капюшон. Дверь толкнули плечом. — Я дома, — отозвался Наруто, как всегда, чуть громче, чем нужно. Протиснулся с рюкзаком, зацепил носком порог, злился молча — дал себе слово не спотыкаться, а все равно. Он остановился у занавески, заметив второй силуэт. Ирука выпрямился, — Наруто… это Какаши. Тишина. Наруто успел увидеть сначала детали — слишком ровную линию плеч, слишком светлая кожа, потом — глаза. Серые, живые. Какаши снял маску. Лицо — чистое, как новая керамика. Он не делал шаг навстречу — стоял, тоже оценивал. — Привет, — сказал ровно. Голос хриплый, тембр не механический, очень человеческий, если не смотреть кажется будто говорит живой, — Я рад… вернуться. Наруто молча прошел к столу, поставил рюкзак. Провел взглядом по рукам — задержался на пальцах. — Можно? — он кивнул на ладонь. Какаши разжал пальцы. Наруто снял перчатки, он видел эти руки при сборке, теперь они воспринимались по-другому, он медленно коснулся тыльной стороны — кожа теплая. Вес чувствовался сразу — не пластик. Он взвесил эту руку, как инструмент, и осторожно опустил. — Тяжелые, — констатировал. — Точнее и крепче чем были, — ответил Какаши. — Хорошо, — Наруто кивнул Ируке так, как кивают мастерам на рынке за удачную работу, и только потом поднял взгляд выше. — Ты… помнишь? Пауза легла плотная. Какаши не стал отводить глаза. — Пятнами. Пламя. Дверь. Шум. Твой голос слева… ты крикнул «Быстрее!», потому что кто-то чуть не упал. Наруто усмехнулся коротко, — это Киба всегда умудряется. Но ты был… — он остановился, подбирая слово, — ты казался невероятным. Уголки губ Какаши едва дрогнули. Ирука поставил на стол три кружки. Пальцы у него чуть дрожали — то ли от усталости, то ли просто день такой. — Спасибо, — выдохнул Наруто, и словно проглотил ком в горле. Повернулся к Ируке, потом обратно к Какаши. — За то, что тогда… ну ты понял. — Понял, — ответил Какаши просто. — И… — Наруто замялся на полсекунды, — ты работал с моим отцом? — спросил так, будто проверял мину тонкой отверткой. В серых линзах на миг пробежали артефакты — сенсорика дернулась от перегрева памяти или от чего-то, что было глубже памяти. Какаши оперся ладонью о край стола, чтобы удержать равновесие. — Возможно, — сказал он честно. — В голове — обрывки. Пальто цвета… горчичного. Запах кофе. Лампа над столом. Имя — Минато — отзывается… правильно. Но целого нет. Сейчас с памятью беда из-за перегрева у турелей, нужно время восстановить связи. Наруто кивнул так, как будто ожидал услышать именно это. Вынул из рюкзака маленький дрон с облезлой краской, положил на стол. — Улетает в землю на развороте, — сказал. — Центр тяжести ползет. Я менял батарею думал в этом дело, но все равно. Посмотришь? Какаши взял дрон аккуратно, как живую вещь. Повернул, проверил люфт, нажал ногтем на защелку, изучил проводку. Он даже не заметил, как смягчился подбородок у Наруто — чисто детская радость, когда кто-то смотрит твою поделку. — Здесь, — показал Какаши, — площадка батареи плавает. Ее нужно утопить в ребро и сместить аккумулятор на два миллиметра вперед. И компенсировать дополнительной прошивкой по оси. — У меня может не получиться, сдать надо завтра, — буркнул Наруто почти виновато. — У тебя есть я, — тихо отозвался Какаши. Эти слова как-то просто легли в комнату. Ирука, который до этого стоял, опираясь бедром о шкаф, сел, наконец. Стало дышаться легче. — Как тебя называть? — спросил Наруто после паузы. — Какаши? Или как-то… по-другому? — Какаши подойдет, — ответил он. — Но если будут вопросы от чужих — говори «Кей». Так проще. — Кей, — примерил Наруто на язык, кивнул. — Но дома — Какаши. — Дома — как скажешь, — согласился. Он поднял дрон на уровень глаз Наруто, проверил. Взгляд у мальчишки был взрослый — не наглый, просто прямой. Здесь, в Пустоши, так смотрят те, кто быстро вырос. — Ты тогда не испугался, — сказал Какаши, не как комплимент — как факт. — Испугался, — честно ответил Наруто. — Просто я быстро бегаю. Ржавый на пиратском радиоканале в соседнем контейнере привычно ругался на цены, Пустошь жила своей жизнью. — Он привык все делать сам, — сказал Ирука с небольшой гордостью, в которой слышалась усталость. — Но теперь будете вдвоем. Помогать друг другу и мне. Какаши перевел взгляд с одного на другого. — Добро пожаловать домой, — слова Наруто прозвучали очень просто по сравнению с тем, что чувствовал Ирука, но он улыбнулся. — Спасибо, — ответил Какаши. Снаружи снова прошуршал песок. Контейнер чуть повело от порыва — тонкая дрожь прошла по полкам. Ирука поднялся, — Чай остывает. Поедим, потом паяем заказы.

***

Ирука злился на себя все утро тихо и упорно. «Зачем было делать такую сборку? Золоченые фаланги, оптика как у коллекционки… Сам вылепил магнит для чужих глаз, а теперь — «не выходи, спрячься, надень маску». Собственник. Параноик». Мысли ходили по кругу. Какаши — подчинился легко, без тени упрека. Ируку это бесило еще сильнее, попросил — и его послушались. А ведь сделал бы проще и Какаши мог просто ходить, одеваться как хочет. Ночью Ирука засыпал, обняв Какаши, как большую теплую подушку, щекой в ключицу, ладонью — на грудной панели, там, где у людей сердце. Просыпался — проверял показания, температура ядра, ток по шинам, сенсорика. Если график дергался — ладонь сразу скользила к шее, к плечу, к виску, словно касанием можно сгладить шум. Какаши не шутил. Рефреном держал во рту готовую фразу — «я мог бы сейчас сказать, что ты сжимаешь меня так, что был бы человеком задохнулся…» — и глотал ее, переводя в нейтральное «все нормально». Он видел, как зрачки Ируки сужаются, и мышцы челюсти каменеют, когда на улице кто-то засмеется слишком громко или проедет внедорожник. ПТСР считывался без алгоритма. И да, он помнил коридор, расплавленную дверь-щит, черную пыль, секундомер на внутренней памяти. Помнил, как умирал тогда под турелями. Он не думал, что его вернут. Ирука оказался упрямым и сильным, но он не понял, что тоже пострадал там под огнем машины. И теперь носит в себе эти шрамы. Днем Ирука касался его часто и вроде бы ни к чему. Пальцами — вдоль скулы, будто поправляет что-то невидимое, ладонью — по плечу, большим пальцем — по линии губ, как мастер, проверяющий кромку. В эти моменты у него на лице было то выражение — взгляд человека, который смотрит на сделанное собственными руками и никак не может поверить, что оно живое. В какую-то тихую минуту Какаши сел у верстака и посчитал, оптика — редкая партия, цена как у старого авто. Стабилизаторы — штучная сборка, ноги — оригинал, с восстановленной мускулатурой сервоприводов; за такие люди бились на закольцованных аукционах. Руки… руки отдельно болели — золоченые фаланги, сверхплотная тактилка, микромоторы последней ревизии. К этому — двойные матрицы, кожа на панелях (не пластик, искусственная очень реалистичная кожа, по текстуре как человеческая), новый блок питания, еще и запасной. Сложил — и завис на секунду. За эти деньги можно было купить контейнер побольше, оплатить воду в Пустоши на год вперед, собрать мастерскую мечты. Вместо этого — он. — Сколько у тебя это заняло? — спросил он тихо, ни к чему не привязывая фразу. — Год, — ответил Ирука и, будто оправдываясь перед самим собой, добавил, — Я не умею делать наполовину. Какаши кивнул и снова проглотил шутку. Не время говорить, что «на половину» собранным он и не хотел бы, уже был таким. Он считал, что не золото важно, а то, что эти пальцы держат его за запястье. И это ценнее любого апгрейда. Утро теперь начиналось одинаково — маска на лице, капюшон — вниз, если никого, — вверх, если кто-то чужой в контейнере. Ирука морщился всякий раз, когда взгляд клиента случайно задевал Какаши. После каждого такого визита он искал его глазами, будто проверяя на месте ли он. Но каждый раз, когда он подносил ладонь к его лицу — Какаши послушно наклонялся под этот жест и думал о другом: сколько стоила не сборка, а год, в котором каждый болт и каждый сенсор покупались ценой еще одного обесцененного принципа, еще одного бессонного ночного заказа. Эта цена не считалась в кредитах. И он знал, чем расплатится — не «послушанием», а тем, что постарается быть рядом так как умеет.