Протокол

Если держишь человека как деталь — он ржавеет. Железо без воздуха киснет, люди — звереют. Вывод прост: или открой дверь, или готовь мешок.

— Ржавый, 9013FM, пиратское радио Пустоши

Семь на семь метров — Какаши знал, что это восемь-девять шагов туда-обратно внутри контейнера. Он давно перестал считать их вслух. Генератор гудел под столом, душно. Штора на единственном окне — тяжелая, со свинцовыми нитями — не шевелилась. Ирука закрепил ее стяжкой, чтобы ветер не дергал. Маска, капюшон, правило уходить в спальный отсек при чужих. Логично. Правильно. Безопасно. И все равно тесно, как в ящике с инструментами, где каждому ключу назначено место и нельзя сделать что-то не по инструкции. Днем он чинил платы — тонкие дорожки, флюс, канифоль, ровный прогрев. Руки работали ровно, ловили микрон в микрон, а голова в это время обрабатывала человеческие осколки памяти, пытаясь сложить картину воедино: холод клиники, белый халат, голос Минато — «проверим еще раз», — и пустота там, где раньше помещалась его прошлая жизнь. День закончился пылью на коже и тревожной тишиной Пустоши, когда люди затихали и глушили сигналы сознательно, маскируя цифровой ландшафт. Ирука запер дверь, прошелся по жилью — проверил кабель питания на полу, сложил инструменты на верстаке на зарядку. А потом — как это с недавних пор было — молча притянул его к себе. Не спрашивал. Просто обнял целуя его жадно, прижимая Какаши к кромке верстака. Руки — горячие, нетерпеливые, уже стаскивали штаны, разворачивали спиной. Все шло быстро, так, как бывает, когда мужчины снимают лишнее напряжение. Холодная кромка верстака вдавливалась в бедро. Какаши ответил ему глухим стоном. Он любил его — в той странной форме любви, на которую был способен, ловил чужое дыхание и подстраивался под темп, чтобы Ируке стало легче. Он сделал все как умеет максимально правильно — позволяя измотанной нервной системе близкого человека сбросить стресс. Они занимались сексом стоя, практически не раздеваясь. Быстро, голодно, Какаши опирался на верстак, на котором его собрали. Ему не было больно или сложно. Ирука не дергал и физически всегда был очень аккуратным. Но внутри, на уровне старого кода, шевельнулся знакомый триггер. Тот самый, от которого его когда-то медленно коротило. Он успел перехватить, задушить эту попытку активации. Но привкус остался. И привкус был не про Ируку — про прошлое, в которое возвращаться не хотелось. Разрядка пришла быстро. Ирука выдохнул ему в плечо, задержался на миг — горячий, уставший — и ушел в тесный отсек душа. Какаши застегнулся и сел на стул. Сенсорика уверяла, что все в норме и рисовала кривые без пиков, но в голове — шумело. Его голод — или твои ожидания от близости, что важнее? Он должен был радоваться. Он был жив. Его собрали из лучших деталей, лучше, чем было при первой сборке. Рядом — Ирука. Наруто — сын его друга жив и здоров. Ночью в Пустоши — тихо, если не считать ветра. Все нормально. И все же — нет. Смешанная прошивка — дала ему странную свободу мысли. Солдатская привычка раскладывать обстановку плюс человеческая память, которую теперь не надо было прятать под «режимом устройства». Он стал злее к ограничениям. Честнее к себе. Какаши посмотрел на штору. На маску на гвозде. На отметины от стула на полу — он должен был всегда сидеть именно там, чтобы клиенты видели только его спину. На собственные перчатки — он не должен был снимать их днем. На правило всегда отступать в тень, когда скрипит дверь, если он вдруг не на стуле и не спиной. И еще — на то, как Ирука в последнее время берет его — жадно, молча, как должное. Без «можно?», без «хочешь?». Словно гасит пожар внутри себя его телом. Какаши не упрекал. Он видел в этом усталость и страх, а не зло. Но где-то в глубине это напоминало другой опыт — тот, где «нет» никогда не наступало, потому что не было разрешено. И от этого стало холодно. Он поднял руку — посмотрел на золоченые фаланги, на собственную кожу — алебастрово-ровную — безумно дорогая опция. И подумал вдруг очень просто, — Мне нужен горизонт. Не вид с камеры. Не полоска света под шторой. Горизонт, до которого можно дойти своими ногами. Дверь, которую можно открыть самому. Голос, который можно включить не только чтобы сказать «да», но, и чтобы сказать «постой». Он поймал себя на этой мысли и не отвел от нее взгляд. Честно признал, так — он больше не может. Жизнь «внутри коробки» где можно чинить, молчать, выходить по расписанию, «давать» когда нужно — делает его снова устройством. А он — не только устройство. И дело не в золоте на пальцах. И не в том сколько в него вложили сил и денег. Какаши не злился на Ируку. Он видел, как Пустошь изменила его. Видел, как страх делает из заботы контроль. И понимал, почему. Но именно поэтому — он хотел что-то изменить. Из кармана выбилась сложенная вчетверо бумага — набросок Наруто, где кривые деревья, вода и солнце над ними, сделаны одним черным маркером. Какаши коснулся края рисунка пальцем и почувствовал странное спокойствие. Четкая почти по-человечески простая мысль успокоила его, — Я хочу жить, а не храниться.

***

Пыль висела в воздухе, как мелкая соль. Вентилятор на стойке трещал, гоняя теплый запах флюса и перегретого пластика. За шторой у открытого окна — витрина и рынок Пустоши, гул толпы, ругань, радио Ржавого где-то в соседнем боксе: «Остров доктора Моро» сегодня — это R&D с био-прошивкой. Повтори Закон: не чувствуй, не спрашивай, не помни. Нарушишь — тебя вернут в клетку обновлением. В Пустоши мы пишем свой Закон: чувствуй и помни кто ты. — К шторе не подходи. Слышишь? Отойди. Сейчас же, — отрезал Ирука, даже не подняв головы от платы, когда Какаши подошел к окну глянув на улицу. Он не выходил из контейнера с момента активации и ему было интересно что там за окном происходит, какая она Пустошь. Поэтому Какаши шагнул ближе к окну — хотя бы просто посмотреть. Он не собирался спорить, просто замер на мгновение дольше игнорируя прямое указание. Но Ирука дернулся сразу — резкий, злой, уставший. — Я сказал не высовываться. Понял? Слова щелкнули интонацией. Где-то глубоко, в сервисном секторе, вспыхнул флаг: стресс владельца — высокий. Автопротокол «расслабь хозяина» поднялся из памяти, как старая песня. Голос сам стал мягче, интонация — теплее, шаг — ближе. Плечи расслабились, взгляд потяжелел — не его, чужой, отрепетированный. Движения — лениво-кошачьи, безопасно-приглашающие. Он уже знал этот пластик внутри себя и ненавидел его. — Хочешь, я… — фраза вышла сама, низко, с тем самым усыпляющим теплом. Пальцы послушно потянулись, провели небрежно по шее, очерчивая корпус, он сделал полшага вперед, уменьшая дистанцию для контакта, как сказано в мануале. Ирука не сразу понял, что видит. Только ощутил резкую вспышку возбуждения — желание, смешанное со злостью и страхом. Он отступил на полшага и бросил жестко, — Хватит. Перестань. Наруто скоро придет. Не сейчас. Команда и тон — еще один триггер. Протокол считал «отказ от инициативы» и в ответ переключился в другой режим — покорный, послушный. Какаши отступил, опустил голову, стараясь не провоцировать взглядом. И все равно в теле пошли знакомые скрипты — смягчить позу, облокотиться о ближайшую поверхность, прогнуться, снизить голос еще на полтона. — Ирука, — он попробовал удержать собственный тембр, но сервисный слой подмешал в слова сахар, — не злись. Я могу… могу помочь, как ты хочешь… расслабиться? Он ощутил, как внутри его выворачивает. Это не он. Это — то, что вживили когда-то вместо права на «нет». — Стоп, — сказал он, уже чужим, ровным, почти техническим голосом. — Пожалуйста, скажи «отмена услуги». Скажи это вслух. Ирука, как будто очнулся. Моргнул. Увидел — не «куклу у шторы», а рывки микродвижений, как у Какаши дрогнули сервоприводы мышц лица под синтетической кожей, как на долю секунды остекленел взгляд, как пальцы с золотыми фалангами дрожат, явно конфликтуя со своим протоколом, и насильно держат «правильную» амплитуду, когда кукла гладит себя по бедру, чтобы выглядеть «спокойно-приглашающей». Гнев у него осел. Остался стыд. — Отмена услуги, — хрипло, едва не шепотом. — Полная. Щелкнуло. Теплота из голоса Какаши ушла, как срезали. Плечи просели, дыхание сбилось — он по-настоящему, по-человечески втянул воздух, словно после бега. Присел к стене, опираясь лопатками о холодный металл контейнера. На секунду просто закрыл глаза. — Прости, — сказал Ирука. — Я… сорвался. Я боюсь… Когда ты подходишь к шторе, у меня внутри все… и просто выключает голову. Какаши кивнул. Сервисный слой потихоньку отступал, оставляя обычную речь — сдержанную, сухую. — Я почувствовал триггер. Он сам поднялся. Не могу это контролировать. Ненавижу… — он перевел взгляд на Ируку. — Можно… без приказов? Просто скажи: «опасно», «отойди пожалуйста». Этого достаточно. Я не могу отказать при прямом приказе. Ты же знаешь… твой тон влияет на мой протокол. Ирука замер на миг, а потом медленно сел рядом, на корточки. Пыль скрипнула под ногами. Руку он протянул осторожно — как будто спрашивая можно ли. — Разрешишь? — тихо. Какаши посмотрел ему в глаза и вложил свою ладонь в его. — Ты многое сделал для меня, но не относись ко мне как к вещи. Я — твой. По своему выбору. Пожалуйста, помни об этом. Ирука выдохнул и кивнул. — Договорились. Если я начинаю дергать твой протокол тоном — ты говоришь «красный». Я обещаю прекратить немедленно. Помолчали. Снаружи кто-то ругнулся матом, радио треснуло, пахнуло горячей пылью. — И прости за «штору», — добавил он, уже ровнее. — Я иногда веду себя, как идиот. Потому что меня все еще трясет при мысли, что я могу тебя потерять. — Вижу, — сказал Какаши. Стыд еще бередил нутро Ируки, но полегчало. Какаши поднялся. Ирука — тоже. На секунду их ладони все еще лежали одна в другой — человеческим, не программным прикосновением. И этого хватило, чтобы гул рынка стал тише, а внутри — перестало звенеть.

***

Наруто ушел на субботний курс по пилотированию дронов в мастерскую при рынке, ветер гнал пыль по железу, и звук получался ровным — шшш, шшш — как метроном. Ирука стоял близко. От него пахло табаком и теплым металлом. Он не говорил ничего лишнего — просто взял Какаши за затылок, потянул к себе и поцеловал, как тот, кто давно знает, чего хочет. В поцелуе не было осторожности первых дней; был голод и влечение. Пальцы Ируки сжали плечо — сильнее, чем раньше, но это сильнее протокол отметил «безопасно», тело откликнулось. А затем — треск внутри, как будто перегоревшая дорожка цепляет соседнюю еще целую, на которой все держится. Какаши замер. Что-то в ядре, то, что упрямо называло себя «я» — скатилось по гладкому наклонному стеклу памяти куда-то в другое место и время. Тот же наклон головы партнера, та же хватка на бедре, тот же тусклый свет сверху — и вот уже в воздухе запах не пустошного табака, а кислый сладковатый аромат дешевого очистителя из док-камеры. Не контейнер, а узкий бокс проката. Писк карты — «Оплата принята», чужие голоса за перегородкой. — Два кредита — десять минут. Чья-то ладонь откидывающая ткань на бедре, не спрашивающая, а просто подтягивающая корпус как удобно. Рот, произносящий слова, которые он ненавидел — «расслабься, хороший…» — и внутри холод от того, что «нет» не существует как команды. Потом флешбек был без картинок — перевернули и углом обзора сломанной куклы стала только часть пола и темная кромка пластиковой панели. Накатила горькая, унижающая память. — Подотри его, следующий, через десять минут… — Эй, — голос Ируки прозвучал здесь, сейчас. Близко. — Ты со мной? Какаши моргнул. Изображение дернулось, вернулось. Железные ребра стены, верстак, на котором лежат датчики, взволнованные глаза Ируки. — Подожди, — хрипло. — Стоп. Ирука отступил на полшага сразу. Он на мгновение увидел выражение на лице Какаши, которого не хотел видеть никогда. Никогда по отношению к себе. — Что случилось? — Что-то с памятью… всплыло ассоциативное про бокс проката. Ирука закрыл глаза на секунду — не от усталости, от боли. Потом придвинулся, удерживая взгляд. — Я не там, — сказал он. — И ты не там. И мы не про это. Если хочешь — остановимся. Какаши кивнул и тряхнул головой, словно пытаясь скинуть пелену памяти с глаз. — Дай секунду. — Пауза. — Это похоже… Не ты, но похоже. Угол света. Сила рук. Все… слишком быстро… — Тогда меняем все, — коротко ответил Ирука. — Свет — другой. Он потянулся, щелкнул выключателем лампы и включил маленький боковой огонек; свет стал мягче, выше, объемнее. — Темп — помедленнее. Он убрал ладони от бедер, положил на плечи, чтобы Какаши видел и чувствовал контроль за собой. — И, если хоть на миг ощущается как «там» — мы уходим с этой тропы, ясно? Какаши выдохнул и впервые позволил себе улыбнуться — не той заводской улыбкой, а собственной, едва уловимый. — Ясно. Они поцеловались еще раз — иначе. С паузами. Ирука спросил: «Можно?», когда ладонь пошла под футболку, «Нормально?», когда прижался плотнее, «Здесь?», когда ощутил, где отзывается партнер. Какаши в ответ говорил тихо, неразборчиво — медленнее, остановись, дай мне время. Ирука реагировал. Но все равно где-то память щелкнула снова — короткий, режущий кадр — чужой смех за перегородкой, невнятное «доплати и продли если надо еще раз». Он резко потерял ритм, отстранился сам. — Не могу. Сейчас — нет, — сказал честно. Ирука кивнул. — Хорошо. Не будем. Он не отошел. Не бросил. Просто изменил формат близости — обнял, не требуя продолжения. — Если твоя память требует паузы — пускай. Какаши уперся лбом ему в ключицу, прислушался к собственному алгоритму — сердечник стучал ровно — удар, пауза, еще удар. Вдох — выдох. Ровное тепло руки на пояснице. Но внутри что-то не справлялось. И это не было алгоритмом протокола. И неожиданно — смех Ируки, тихий, уставший. — Знаешь, я все это время думал, что спасаю тебя. А выходит — нам обоим нужна помощь. Я так лажаю с тобой, Какаши. Господи, я так лажаю в последнее время… — горечь в его словах резалась как стекло. И это было не про секс.

***

В отсеке душа было тесно. Вода шла тонкой струей — ровно настолько, чтобы смыть пыль и шум в голове. Ирука уперся ладонью в холодный металл стены. Тело уже завелось и не хотело выключаться только потому, что разум сказал «стоп». Несколько быстрых движений — снять напряжение. Выдох. Пусто и тихо. Первая мысль резанула — обида. Будто его оттолкнули. Будто он «не подошел». Следом пришел стыд — он же сам просил Какаши говорить, если что-то не так. Тот и сказал. Значит… все правильно. Ирука прислонился лбом к перегородке. Теплая вода бежала по затылку, а в голове раскладывалось по полкам, — Похожий свет, хват, темп — вот и сработало. У него есть право на «стоп». И слава богу, что есть. Он честно увидел свое: голод, который копился месяцами; страх, потому что любишь; эта пустошная грубость, ставшая почти рефлексом. И еще — собственничество, спрятанное под словом «забота». Не приятно было это признавать. Как и то, что он поймал себя на том, что ревнует к прошлому Какаши — к тем чужим, без лиц. И оттолкнул эту мысль, как выжженный провод, там не выбор, там травма. Его задача — не быть похожим на тех. Вытерся грубым полотенцем. В маленьком зеркале — короткие волосы, усталые глаза. Вкус табака во рту вдруг стал противным. Захотелось выйти к нему и сказать простые, трудные слова: «Прости, что выбирал темп под себя. Спасибо, что сказал стоп». Ирука сглотнул. Он привыкал, что все не как раньше. Да, раньше не было секса, но Какаши всегда соответствовал ожиданиям от куклы. Он охотно и игриво предлагал близость и Ирука не видел за этим глубину его травм.

***

Вечер тянулся тугой струной. Генератор гудел, лампа щелкала раз в пару минут — перегревалась. Какаши смотрел в одну точку, пока пальцы сами не начали перебирать болты и гайки сортируя — привычка, чем-то занять себя, когда становилось тесно внутри. Щеколда клацнула — это пришел Наруто. Шагнул, поставил рюкзак. Он ничего не спросил. Только посмотрел у Ируки — на лице печаль, и тихий болезненный гнев — он хмурится, когда работает; у Какаши — закрытое выражение очень машинное, ему явно тоже тяжело. — Связь барахлит, — сказал Наруто в пространство, будто самому себе. — Антенну качает. Если не поправим — завтра платеж через терминал не пройдет. Пауза. — Какаши, пойдем поможешь? Ирука дернулся. — Наружу? — уже готов был сказать «нет». Наруто не спорил. Просто поднял со стула куртку, протянул Какаши, так будто это уже обсудили. Они вышли вдвоем. На улице — розовая кромка заката и пыль. Ветер тянул с рынка запах жареного синт-мяса и горелого пластика. На крыше контейнера дрожала тонкая мачта с антенной. Наруто присел, подтянул хомут, а сам боковым зрением следил, как Какаши просто стоит и смотрит на горизонт. Первый раз за долгое время — не в узкую щель между шторой и окном. — Тут тесно, — негромко сказал Наруто, не поднимая глаз от крепежа. — Голова гудит. Знаю. Какаши ничего не ответил. Только выдохнул длиннее обычного. — Давай так, по вечерам будем сюда выходить. Я дрон свой буду запускать, будем лежать на крыше смотреть в небо, когда жара спадет. Он говорил просто, как про смену фильтра. — Спасибо, — сказал наконец Какаши тихо, и они оба поняли, что это не про дрон. Вернувшись, Наруто, не спрашивая, сдвинул верстак на два пальца к стене, ящики — вдоль правой стены, освободил узкий проход к окну. Из рюкзака достал матовую пленку, наклеил на стекло, теперь снаружи — черное зеркало, изнутри — видно улицу. Ирука стоял, смотрел, как он двигает железо. Ничего не говорил. Удивляло не то, что Наруто «влез» — то, как он «влез»: тихо, деликатно, но уверенно. — Наруто, — начал Ирука, — не нужно… — Это удобно, дядь, — мягко перебил Наруто. Он не спорил, не доказывал про «правильно» и «неправильно». Просто сделал так как умел. Ирука остался с этой простой фразой и неожиданной пустотой в груди. Он привык, что Наруто инстинктивно становится рядом с ним. Сегодня мальчишка тихо стал рядом с Какаши — не против Ируки, но не рядом. И в этом не было вызова. Было понимание. И Ируку накрыло осознанием того, как сильно Наруто вырос на самом деле. И что, наверное, это он должен был сделать давно. Просто рутина поглотила его и страх. Он говорил, что они равны, но внутри все равно продолжал выбирать за Какаши. Стараясь его защитить и невольно навязывая свой контроль.

***

Какаши видел, как у Ируки каменеет челюсть при словах Наруто об антенне, и первым желанием было не перечить — отказаться, чтобы не злить. Привычный протокол: «не мешать хозяину». Но Наруто уже протянул куртку, а на нем уже были перчатки и маска. «Если я выйду — спровоцирую его. Если не выйду — утону в этой жестянке», — спокойно раскладывал Какаши. И сделал шаг на улицу, спиной чувствуя тревожный взгляд Ируки. Сенсорика ловила свежий ветер, яркое небо, горизонт утопающий в желтом песке с вершинами гор где-то далеко — все то, чего у него не было с момента активации. В груди странно полегчало, горизонт — просто линия, но мозг помнил, что без него сужается мысль. Совсем рядом кто-то играл на гитаре, сидя у своего контейнера. И это придавало атмосфере обманчивую умиротворенность. «Мы всегда были потерянными, хоть и желали большего. Мы никогда не изменимся. Кто виноват кроме нас?». Он давно не слышал музыки, и внезапно понял, как остро ее не хватало. Это было странно осознавать, но какой-то фрагмент его человеческой памяти глухо отозвался узнаванием на эту песню. Хотелось замереть слушая ее, впитывая, ощущая — живой. Монтируя крепление, Какаши давая себе отчет, время — пять минут, потом вернуться, чтобы не провоцировать. Он не хотел становиться между ними — у Ируки и так навалом трещин внутри. Не ему быть причиной чужого спора. «Спасибо», — он сказал это вслух, но имел в виду больше: «Спасибо, что увидел, что мне это нужно». Какаши мысленно формулировал аккуратные фразы для просьбы о таких прогулках в будущем, коротко, без «но» — Ирука улавливает «но» как угрозу. Пока думал об этом еще одна мысль пришла, почти чужая, — Я должен радоваться тому, что жив. Но чего стоит радость без выбора… почему мне стало так важно выбирать самому как жить? Он поймал себя на этом и сразу спрятал глубже, нельзя говорить об этом сейчас. Сначала — показать, что он управляем и безопасен. Потом уже — поговорить. Не о свободе выбора, а начать хотя бы с процедуры прогулок на крышу. Этапами. Так будет легче им обоим.

***

Как только Наруто сказал, — «Какаши, пойдем», в груди у Ируки щелкнуло, — «Теперь я злодей?» Он чувствовал, как мгновенно поднимается злость — не на них, на картинку, в которой он выходит деспотом, запирающим «вещь» в коробке. «Вы не понимаете, чем рискуете», — мысленно рявкнул он. Голос внутри дальше уже говорил аргументами — тепловые отметки на крыше, случайный дрон с камерой, сосед с лишними вопросами, анонимный доносчик для Namura увидевший лицо Какаши или заснявший его — и все, след взят. Вдруг маска не поможет? Что если узнают? «Одна ошибка — и я теряю обоих, обоих сразу». Он почти выдал «нет», но сдержался. Наруто не спорил, не бросал вызов — он просто вел себя так будто это рутина. «Он не против меня…» Ирука заставил себя это сформулировать и почувствовал, как злость гаснет, оставляя стыдливую пустоту. Неприятно быть тем, кто держит кого-то на коротком поводке. Но еще неприятнее — представить звонок с неизвестного номера и пустой стол у окна или обугленный корпус. Но когда Наруто сдвинул верстак и наклеил пленку на окно, злость спала. Это не подрыв его авторитета, это ремонт качества их жизни. Ирука почувствовал, как в груди шевельнулась мысль, — «Мне не нужно побеждать в каждом споре. Мне нужно, чтобы они оба дожили до утра». Страх никуда не делся. Голова все равно считала маршруты эвакуации, но в это легло еще одно — понимание, что Какаши имеет свои потребности. И Ирука должен сказать об этом — спокойно подойти, не надавить, а предложить какое-то расписание, дать понять, что есть выбор. И выслушать ответ, как у равного. Тот факт, что Наруто считал это, а он нет дало понять Ируке насколько он увяз в убийственной рутине Пустоши.

***

Утро было серым, как внутренняя сторона шторы. Чайник не спешил закипать. Ирука стоял, подпирая плечом косяк, пока Какаши подбирал слова. — Мне тесно, — сказал он наконец. Спокойно, без напряжения. — Не про метры. Про жизнь. Я все время «за занавеской». Чиню платы и жду, когда меня позовут. Так я снова превращаюсь в устройство. А я… не только устройство. Мне нужен воздух и право сказать «нет». И выйти наружу — хоть иногда. Понятно, что в маске, я не спорю с этим. Ирука кивнул, задумчиво. Он хотел сам начать этот разговор, но не успел и это сейчас его сбивало. — Маску можно поменять на другую, какую ты хочешь? — Дело не в маске, — перебил Какаши. — Жизнь похожа на склад, где ты меня хранишь. Это слово зацепило. Ирука вздрогнул, оттолкнулся от косяка. — «Хранишь», — повторил ровно, но голос сел. — Я тебя по частям собирал. Год. Продал все, что мог. Ночами вытягивал прошивку, искал детали, чтобы ты дышал, а ты мне говоришь — «я хранюсь»? — Я говорю — мне больно от того, как мы живем, — без нажима. — И от того, как иногда ты меня берешь. Я понимаю, почему ты стал таким. Но во мне это включает старое: «расслабь хозяина». Я не хочу обратно в это. Молчание. Ломкое. — То есть… ты не хочешь меня? — Ирука хрипло усмехнулся. — Или не хочешь тут? — Я хочу тебя, — отчеканил Какаши. — И хочу выбирать, как. И где. Ирука разжал ладони, потом снова сжал. Злость — как крышка на бочке со страхом — слетела: — Выбирать? Нас ищут! Один лишний шаг — и нас сложат в мешок. Ты понимаешь, что я… — он осекся, скривился. — Я боюсь тебя потерять. Повисла тяжелая пауза. И ровно в ней как назло — что-то сломалось. Внутри Какаши, в самом низу протокола, мягко щелкнул старый процесс. Поведение послушания подкинуло готовую линию — снять напряжение хозяина. Тело отозвалось раньше сознания — взгляд стал мягче, голос — ниже. Он шагнул ближе, машинально потянулся к ремню Ируки, опускаясь на колени. — Стоп, — сказал он себе мысленно. Вслух вышло другое, сладкое, чужое: — Хочешь, я… Он выругался шепотом, почти беззвучно, сжал кулаки, пытаясь не двигаться. — Не это. Пожалуйста… — проговорил глухо. — Это не я. Это протокол. Ирука замер, как будто ему дали по лицу. Одним движением отступил на шаг, вдохнул, выдохнул. Злость схлопнулась. Он опустился на корточки напротив, не дотрагиваясь, чтобы не давить. — Слышишь меня? — тихо. — Смотри на меня. Отмена команды. Какаши кивнул — моторика вернулась в норму. Его смешанная прошивка и обугленное ядро теперь давали сложные и противоречивые возможности, а иногда вот так просто не давали выбора. Ирука подхватил под локоть, помог встать. Они сели на верстак рядом, так, чтобы колени касались. — Прости, — сказал Ирука прямо. — Я… не видел, что с тобой делает мой страх. Я делал, как мог. А тебя этим загонял туда, откуда ты вылез. Это на мне. Плечи у Какаши отпустило. Он кивнул — как человек, принявший извинение. — Мне нужна не война, — тихо. — Мне нужна дверь, которую можно открыть. И чтоб меня спрашивали. И чтобы я мог отказать — без наказания, без холодной тишины или гнева в ответ. И… — он запнулся, проглотил лишнее, — чтобы ты говорил со мной до того, как тебя «накрывает». Ирука кивнул уже осмысленно. — Договор, — произнес, будто фиксируя. — Помни твое «нет» работает всегда. Я спрашиваю. Даже если мне кажется, что «и так понятно». И ты выходишь на улицу. Маска, капюшон. Не один. Но ты прав. Ты не можешь вечно жить в коробке контейнера. А насчет твоих протоколов я буду их чистить… займет годы… но я начну. Чтобы ты мог отказаться когда хочешь, не чувствуя, это как сейчас… без права выбора. Какаши молча слушал, он осторожно добавил, — Я понимаю риски, помни мою вторую военную прошивку, но я справлюсь с ними лучше на открытом воздухе, чем в семи метрах железа. Человеку во мне это нужно. Ирука сглотнул. На миг в глазах мелькнул страх — живой, острый. Он почти не знал человека в этой кукле. Но ощущал его сейчас, отголосок сильной личности, которая выжила в этом корпусе. У Ируки не было иллюзий — он бы сломался. А Какаши — выжил. — Я не хочу потерять тебя именно потому, что ты — не устройство. Он положил ладонь на его грудную панель, ровно туда, где у людей сердце. — И, если я начинаю звучать, как хозяин — тормози меня. Хоть «стоп». Хоть «пошел к черту». Я остановлюсь. Какаши выдохнул, как будто переключился в другую реальность жизни и осознал это до конца. Ирука был другим. Абсолютно непохожим на всех, кого знал Какаши по прошлому опыту. —… спасибо, что поднял с пола, а не дожал. — Мы не про это, — Ирука криво усмехнулся и уткнулся лбом ему в плечо. — Хватит. Я не могу выносить, когда тебе больно. Они посидели молча. Сначала — просто дышали. Потом Ирука встал, откинул штору на пару пальцев — впустил тонкий клин света. Какаши протянул туда ладонь — и видя солнце на своей руке впервые за долгое время не почувствовал, что делает что-то неправильное.

***

Вечером контейнер остывал медленно. Генератор гудел под полом, лампа под потолком давала теплое, чуть желтое свечение. В отсеке уборной тесно — оцинкованное ведро с теплым раствором, ковш, чистая тряпка, узкий табурет. Воду экономят — здесь кукол моют так. — Сядь, — тихо сказал Ирука. Какаши послушно разделся и сел на невысокий табурет. Светлая кожа ловила свет, фаланги на пальцах матово блестели пылью за день. Ирука смочил полотенце, отжал. Пахнуло чем-то аптечным и мятой. Он провел по ключице — медленно, как будто стирал не пыль, а плохую память. Вода на коже собиралась тонкой дорожкой и стекала вниз по грудной пластине. — Прости за все, — сказал он спустя минуту. — Я должен был сам предложить тебе эти прогулки… Какаши не ответил сразу. Он чувствовал на коже тепло ладони, ровно настолько, чтобы сенсоры не срабатывали тревогой, и все же «запоминали» прикосновение. — Все уже в порядке, — ответил наконец. Ирука провел полотенцем за ухом, по шее, вытер пыль у основания волос. Потом — по плечам, по лопаткам, ниже, вдоль позвоночника, где к вечеру налипла мелкая, липкая пустошная пыль. — Подай мне руку, — шепотом. Он взял его руку обеими руками и стал протирать пальцы по одному — большой, указательный, средний… Золото под тканью дало короткий, почти неслышный щелчок, когда тряпка прошла по суставу. Ирука задержал пальцы у основания ладони, как будто проверяя, цела ли граница между кожей и металлом. — Красиво вышло, — тихо. — И… прости, что прошу прятать. — Я понимаю, — спокойно сказал Какаши. — Это про выживание. Ирука промолчал, вытер запястье. Перешел на вторую руку. Когда ткань пошла по мизинцу, он чуть улыбнулся краем рта. — Самый капризный сенсор. — Я помню, как ты его калибровал. Медленно, долго. Ругался полголоса, — хмыкнул Какаши, но без прежней бравады. Улыбка у Ируки вышла короче, чем прежде. Он опустился на корточки, провел тряпкой по колену, по голени — в местах креплений новые панели сидели идеально, ни заусенца. Заехал за подъем стопы, вытер под пальцами слой пыли. — Я ужасно… себя чувствую, — выдохнул Ирука, — все думаю об этом, переживаю. Какаши не отводил взгляд, пока Ирука проходился полотенцем по животу, по бокам, по груди. Ирука держался рамок, прикосновения не интимные, в этом была его извиняющаяся нежность: не забрать, а вернуть ощущение, что решение остается у того, кого касаешься. — Ты моешь меня не из-за пыли, — сказал Какаши негромко. Не вопрос. — Из-за пыли тоже, — ответил Ирука. — А еще чтобы ты почувствовал, что эти руки никогда тебе не навредят. Он взял другое полотенце, смочил в растворе с защитой от излучения и провел по лицу — осторожно, очерчивая скулы. На секунду задержался — ровно там, где когда-то не было ничего, только обугленный металл. Пальцы дрогнули. — Эй, — тихо сказал Какаши. — Я здесь. Ирука кивнул, снова без улыбки. Плечи у него были каменные, будто весь день он нес на себе что-то тяжелое. Какаши поднял руку и медленно, открыто, чтобы тот успел отстраниться, коснулся его лица раскрытой ладонью. Тот не отстранился. — Можно? — спросил Ирука. Слово, которое раньше почти никогда не звучало. — Можно, — ответил Какаши. Ирука притянул его лбом к себе — просто соприкоснулся на миг. Генератор гудел, радио у соседей шипело матом, за шторой кто-то спорил о цене аккумулятора. Здесь — был только их маленький мир. — Я стараюсь, — сказал Ирука. — Но меня все еще клинит от страха. Иногда — от желания тоже. Это не про тебя, как игрушку, нет. Это другое — глубже. — Знаю, — сказал Какаши. — И, если захочешь — скажи, как сейчас. Как ты умеешь. И тогда протокол не считает это как «расслабь хозяина», а я пойму это как «останься со мной». Ирука коротко кивнул. Сменил полотенце на сухую ткань, промокнул капли у ключицы, на груди, под челюстью. Движения все такие же аккуратные, в пальцах — нежность. — Готово, — наконец сказал он. — Завтра голову помоем. На воду мы сегодня и так потратились. Какаши чуть наклонился, чтобы поймать его взгляд. В оптике блеснул свет лампы — холодный, льдистый, как ночи тут. — Идем спать? И… попробуй не сторожить меня всю ночь. — Попробую, — усмехнулся Ирука тем же краем рта. — Но не обещаю. Он дал ему чистую футболку и когда Какаши лег, Ирука по привычке проверил сенсорику, потом все-таки отложил планшет и уснул, крепко его обнимая.