Желанный

      — Я слышал, на этом балу будет и лорд Хван с сыном.       — А я слышала, что лорд Ким мечтает выдать своего сына за юного лорда Хёнджина…       — Уверен, это продиктовано исключительно бедственным положением лорда Кима. Ходят слухи, что у них едва хватает денег на гувернантку для младшего…       До Кристофера доносятся обрывки разговоров. Званый вечер, устроенный его отцом, в самом разгаре. В одном он убедился точно: альфы судачат хлеще, чем многие омеги.       Обсуждать сплетни — любимое занятие знатных господ.       Обычно ему подобное неинтересно, но слух будто сам выцепляет нужное имя. Хван Хёнджин. Юный чванливый лорд. Альфа, который знает о том, что хорош собой, знает, что при их состоянии любой омега будет бегать, пытаясь впечатлить и отца Хёнджина, и самого альфу.       Их семья тоже по праву считается одной из самых влиятельных, и сам Кристофер прекрасно осведомлён о том, что является одним из самых желанных женихов среди высшего света. Только вот его это мало волнует. Сколько бы балов он ни посетил, со сколькими омегами он бы ни танцевал, ни знакомился, никто в его душе так и не вызвал ту страсть, о которой он в тайне всегда мечтал.       — А правда, что юный лорд приглашён на этой неделе в дом Ли? — вдруг спрашивает один из гостей, глядя непосредственно на Кристофера.       — Это визит вежливости, не более, — отвечает за него отец.       — Разве на прошлом балу вы не танцевали с Феликсом? С кузеном Хёнджина? — одна из омег почтенного возраста, госпожа Мин, смотрит хитро.       Кристофер понимает: все жаждут новой сенсации.       — Я… Феликс…       — Полно смущать моего сына. Это не более, чем визит вежливости, — пресекает отец разговор, и Кристофер ему благодарен.       На самом деле, ему нравится Феликс. Чисто по-человечески. И он правда не без удовольствия поедет завтра в дом семьи Хван, только вот видеть Хёнджина ему вовсе не хочется.       По ряду причин. Одна из них — дурной характер альфы.

***

      — Вы странный альфа, — выдаёт Хёнджин за чаем, когда они втроём сидят на террасе.       Дурной тон — сидеть с омегой наедине, поэтому в этот раз Феликс в компании Хёнджина, старшего кузена.       — Право-слово, Джинни, это невежливо, — усмехается Феликс.       Джинни.       — А что я такого сказал? — тот вздёргивает идеальную бровь и отпивает чай из аккуратной фарфоровой чашки. — Разве это не странно, что альфа не любит охоту, не интересуется военным делом, а попросту читает книги?       — Во всех этих вещах я неплохо разбираюсь, но истинное удовольствие получаю от литературы, музыки, театра, сила в созерцании, а не разрушении, Джинни, — он тоже позволяет себе усмешку и краем глаза замечает, что Феликс шпильку оценил.       Хёнджин отставляет чашку нервным движением, так что она звякает о блюдце.       — Вы считаете меня глупым, пытаетесь сыпать заумными изречениями, чтобы выставить в дурном свете?       — Я бы не назвал свои изречения заумными, просто высказал мысль, — Кристофер пожимает плечами и смотрит прямо Хёнджину в глаза.       На самом деле, тот возмутительно красив. Настолько же красив, насколько красив Феликс. Если бы Хёнджин был чуть субтильнее, носил волосы длиннее, Кристофер бы с лёгкостью в такого влюбился.       — Раз так, — взгляд того смягчается, — отчего бы вам не составить мне завтра компанию на охоте? Выдвинемся пораньше утром, расскажите мне про созерцание, пока будем выслеживать косулю.       — Не думаю, что это хорошая идея, — вдруг вступает Феликс и выглядит при этом действительно озадаченно.       — Не переживайте, это всего лишь охота, — Кристофер улыбается тому.       — Не бойся, кузен, я верну твоего ухажёра в целости. Я ведь должен понимать, что он из себя представляет, — хмыкает Хёнджин.       Он улыбается в ответ на эти слова, но на самом деле его это без особой причины злит. Хёнджин решил проверить, достаточно ли он хороший альфа. Будто он кобыла, и тот обдумывает, купить её или нет.       Если Хёнджин так хочет выйти с ним на охоту, он выйдет.

***

      Бигли снуют между деревьями, перебегают через кусты, заливаются лаем. Один упирается и отказывается идти дальше. Другой ловит след, но сворачивает не туда. Кристофер с досадой дёргает поводок.       — Твои псы абсолютно неуправляемы, — бросает он Хёнджину.       — Они чувствуют раздражение, — не поворачивая головы, отвечает тот. — Оно исходит от тебя.       — От меня? Я ни капли не раздражён.       Хёнджин резко оборачивается.       — Может, они просто чувствуют фальшь. Ты здесь не потому, что хотел. А чтобы показать, какой ты… особенный.       — Я? — Кристофер делает шаг ближе. — Это ты с самого начала старался меня уколоть. Показать, что я недостаточно альфа. Потому что я не лезу в кровь и грязь? Потому что не бросаюсь на зверя с голыми руками?       — Потому что ты всё время прячешься за вежливостью и улыбками. А сам на деле такой же надменный, как и все. Ты морочишь Феликсу голову, странно, что он этого не видит.       — Да я хотя бы не несу себя, как павлин при любом удобном случае, — он хмыкает. — К тому же, мои отношения с Феликсом тебя никак не касаются. Если он хочет находиться в моём обществе, он будет. Это не твоего ума дело.       В его планы не входило ругаться с Хёнджином, но это как будто само собой выходит. Будто он совсем не имеет контроля над словами, хотя обычно с ним такого не случается.       — Да ты ведь просто самоутверждаешься за его счёт, — Хёнджин поворачивается и вдруг толкает его.       Кристофер мгновенно отвечает. На автомате, инстинктивно. Терпеть и подставлять вторую щеку никогда не было в его правилах, несмотря на то сколько книг о доблести он прочитал. Рывок. Собаки пугаются, тянут поводки, гавкают, запутываются. Но они уже сцепились.       Это не поединок — это вспышка. Они хватают друг друга за ворот, роняют в сухую листву. Кто-то из них шипит от боли, когда спина задевает корягу. Удары резкие, яростные, но не выверенные. Крис ощущает чужую злость, как свою. Злость на всё — охоту, фамильные ожидания, сам факт присутствия друг друга.       В какой-то момент Кристофер наваливается сверху, прижимает Хёнджина к земле, тяжело дыша.       — Хочешь доказать, кто сильнее? — хрипит он.       Хёнджин ловит его взгляд. Глаза горят. Яркие губы приоткрыты, тот дышит поверхностно, хватает воздух.       — А ты? — в голосе вызов.       Молчание. Потом — движение. И хоть Крис сейчас сверху, зажал бёдрами Хёнджина в тиски, он всё равно ощущает себя странно беспомощным. Альфа смотрит на него снизу вверх с вызовом, и это злит.       Рывок. Сложно сказать, кто тянется первым. Кто подаётся вперёд. Поцелуй просто случается. Грубый, сбивчивый, больше похожий на продолжение драки. Это больше напоминает укус, чем ласку. Они сминают друг другу губы, впиваются пальцами в одежду. Хёнджин вскидывается навстречу, Кристофер глухо стонет, захлёбываясь ощущениями.       Руки срываются с воротов и уходят ниже. Всё происходит быстро, нервно, через сломанное напряжение. Трение через одежду, давящее дыхание. Ни слова.       Бигли где-то сбоку, сбившись в кучу, уже не лают — только наблюдают, замерев.       Чужое возбуждение упирается в руку, и Кристофер раздражённо чуть ли не рвёт чужие брюки и исподнее, Хёнджин делает то же самое. Хочется ругаться самыми отборными словами, недостойными благородного господина, но сил не хватает. Всё концентрируется внизу. Хёнджин сплёвывает на свою ладонь и обхватывает член Криса, принимаясь быстро водить кулаком вниз-вверх. Он делает то же самое.       До ушей доносится только тяжёлое дыхание, бешеный стук сердца, влажные пошлые звуки. Хёнджин тянется к нему снова губами, уже по-другому. С откровенным желанием проталкивает язык в рот. Горячий, мокрый, скользкий. Появляется яркая мысль, поражающая Криса как молния — он хочет этот язык в другом месте. По-разному, по-всякому. Когда становится совсем невыносимо, он почти скулит альфе в рот.       Они кончают почти одновременно. Хёнджин судорожно вцепляется в землю. После — только тяжёлое дыхание, звон в ушах и тихий хруст веток.       Молчание. Только редкий лай где-то вдали.       Хёнджин первым отводит взгляд.       — Это была… ошибка, — хрипит тот.       Кристофер поднимается, застёгивая брюки, отряхивает плащ, не глядя на Хёнджина.       — Возможно. Но очень… выразительная, — произносит Крис, ощущая, как губу саднит.       Хёнджин укусил его, а он заметил только сейчас.       Они собирают собак. Кристофер понимает: слов больше не будет. Ни попытки оправдаться, ни объяснений.       В поместье они возвращаются к обеду. Грязные, молчаливые, с пустыми руками. Как будто ничего не произошло. Но в груди пульсирует странное знание: что-то необратимо сдвинулось.       Возле дома их встречает Феликс, тот выбегает навстречу, улыбается, машет рукой. Очевидно, тот волновался.       — Вы вернулись! И как охота? — омега подходит, чтобы помочь с поводками.       Улыбка медленно исчезает с лица Феликса, как только тот замечает, что они с Хёнджином идут рядом, но будто на разных сторонах пропасти.       Хёнджин мрачен, лицо напряжено, губы сжаты в узкую линию. Кристофер не смотрит ни на альфу, ни на Феликса — глаза устремлены куда-то в землю.       — Что… что-то случилось? — голос Феликса звучит тише, неувереннее.       — Псы устали. Мы тоже, — коротко говорит Кристофер, не останавливаясь.       — Просто охота, — бросает Хёнджин, и этот тон — слишком обыденный, чтобы быть естественным.       Феликс стоит посреди двора, поводки в руках, глаза немного растерянные. Кристофер заходит в дом первым. Хёнджин задерживается на полшага, будто хочет что-то сказать Феликсу. Но потом заходит следом, оставляя омегу одного с собаками.       По-хорошему, Кристоферу бы откланяться домой под каким-нибудь предлогом, но он идёт в дом Ли ради «визита вежливости» — на деле же, чтобы не остаться один на один с собой и с тем, что произошло в лесу. Чтобы почувствовать себя снова «правильным» альфой, снова быть тем, кем его хотят видеть — завидным женихом, наследником, образцом.

***

      Вечером Хёнджин спускается к ужину. К счастью, Кристофер надолго в доме не задержался. В принципе, правильно, что альфа не сорвался тут же домой, это вызвало бы вопросы. Вообще, Хёнджин в очередной раз убедился в том, что Кристофер Бан умеет изображать спокойствие, хотя, возможно, для того такие приключения в лесу — обыденность, может, это было и не притворство.       Хёнджин сидит за длинным дубовым столом, между матерью Феликса и самим омегой. В зале звучат негромкие голоса, звенит посуда, потрескивает огонь в камине. Ужин в поместье Ли проходит как обычно — чинно, благопристойно, с лёгкими замечаниями о погоде, политике и новых сплетнях высшего света.       — Говорят, на балу в особняке леди Пак будет и лорд Кристофер, — с интересом произносит мать Феликса, откладывая вилку. — Его отец, барон Бан, собирается представить ему новую партию.       — Он в каждом доме ищет партию, — спокойно отвечает отец. — Разбаловал сына своей репутацией. Тот может позволить себе выбирать.       Хёнджин откидывается на спинку кресла и отводит взгляд. Он держит лицо спокойным, чуть скучающим, будто разговор его не интересует вовсе. Но внутри всё сжимается, как при воспоминании о сильном, порывистом ветре: о лесе, запахе мокрой листвы, пальцах, что вцепляются в ткань его охотничьего камзола. О губах. О горячем дыхании. О боли в коленях, когда они оба упали в траву, скатившись в клочья ярости и вожделения.       Он до сих пор чувствует, как пульс бьётся в горле, как когда они отстранились друг от друга. Как Кристофер вытер руку об траву, даже не глядя, и ни один из них не сказал ни слова. Хёнджин тогда подумал, что сходит с ума. Что ненавидит его. Что хочет его. Что не знает, кого в себе сейчас слышит: хищника или раненого юнца.       — Джинни? — мягкий голос Феликса возвращает его в реальность.       — Что?       — Ты весь вечер молчишь, — кузен улыбается, подливая ему вина. — Или размышляешь, с кем пойдёшь на бал?       Хёнджин хмыкает. Подносит бокал к губам.       — С собой. Я самый достойный кавалер для себя, не находишь?       — Перестань, в белом ты будешь неотразим, — мама Феликса улыбается ласково. — Любой омега будет рад твоему вниманию. Не меньше, чем вниманию Кристофера.       Белое. Маскарад. Множество лиц, одинаково чужих, одинаково внимательных.       И взгляд карих глаз, тяжёлый, оценивающий. Хёнджин уверен, что Кристофер всё равно будет там. Увидит. Вспомнит. И, может быть, захочет… ещё.       Он делает глоток и опускает глаза на тарелку. Грудь ноет глухо, как будто что-то там не на месте. Как будто его бросили в темноту и велели самому найти дорогу к ответам.       А он всё ещё стоит в той чаще. Грязный, сердитый, с горящими губами и ладонью, в которой сжимает чью-то горячую, дрожащую руку.

***

      Комнату наполняет аромат свежей лаванды и пара — слуги приносят подогретую воду и покидают её по одному, оставляя Криса в одиночестве. Он сидит у зеркала, рубашка распахнута, ворот влажный от воды. Прядь сбилась на лоб, и он раздражённо откидывает её назад, но руки дрожат.       Он не должен так себя вести.       Ему двадцать шесть, он — наследник уважаемого рода, знает, как вести переговоры, как удерживать власть, как завоёвывать внимание. Его хвалят, его ждут, ему завидуют. И тем не менее сейчас он смотрит на себя в зеркале, будто ищет там ответ на вопрос.       Ответ на вопрос, который не даёт ему покоя с той самой охоты.       Он вспоминает пальцы Хёнджина, голос — иногда насмешливый, иногда жёсткий, сдержанный и чужой. Тело — как пружина, под кожей чувствуется напряжение, сдержанная сила. Запах — острый, насыщенный, горьковатый, как трава.       И вкус.       Чёрт.       Крис сжимает край столешницы так, что костяшки белеют. Он не знает, почему это произошло. Почему он не остановился. Почему не чувствует вины. Только жажду повторения. Он встаёт, рвано выдыхает. Слуга застёгивает на нём жилет. Ещё один — поправляет воротник. Кто-то спрашивает, какие перчатки он желает надеть. Он не слышит. Перед глазами — лицо Хёнджина, искажённое гневом и чем-то ещё, чем-то, что напоминает желание.       Крис смотрит в зеркало.       Он должен быть безупречным. Он должен выбрать омегу. Он должен забыть про этого чёртового альфу.       Но всё, что он хочет, — это чтобы тот снова вцепился в него, как тогда в лесу.

***

      Все в белом — как будто зал наполнился призраками, блуждающими между зеркалами и свечами. Маски — кружевные, фарфоровые, бархатные — скрывают лица, оставляя одни глаза. И именно глаза выдают больше, чем слова. Зал утопает в свете люстр, музыка льётся мягко, изысканно. Сотни голосов смешиваются в шелесте, каждый сегодня играет чужую роль.       Он тоже в белом — тонкая рубашка под жилетом, высокий ворот, перчатки. Его маска тоже белая, гладкая. Он ловит своё отражение в витраже и не узнаёт себя. Красиво. Слишком. Почти хрупко. А под этим — напряжённая, сдержанная ярость. Хёнджин стоит у колонны, бокал в руке. Он слушает какого-то наследника — бета, кажется, — тот рассказывает что-то о новых лошадях.       Он кивает, отвечает на автомате. Его глаза — не здесь. Они ищут.       Он замечает Криса сразу, безошибочно. Тот танцует, движения отточены, как будто танец у него в крови. В белом, как и все. Маска строгая. Из-под неё — те же глаза. Хёнджин ощущает, как будто они смотрят прямо на него.       Кристофер разговаривает с омегой, с той, что в персиковом, с ямочкой на щеке. Смеётся ей, делает вид, что очарован. Хёнджин отпивает вино. Вкус кислый. Как раздражение в груди.       Ему хочется подойти, схватить Криса за ворот и прошипеть прямо в ухо: «Хватит играть. Ты тоже хочешь меня. Не меньше хочешь».       Но он не двигается. Он — гость. Он — просто альфа в зале, полном других альф, и никто не должен ничего понять.       Хёнджин обводит взглядом зал. Столько лиц, ухоженных, надушенных, припудренных. Столько омег, которые кидают взгляды, флиртуют, надеются.       Он мог бы выбрать любую или любого. Он красивый, он желанный. Но ему нужен только один. Один, с кем он дрался в лесу. Один, чьи пальцы оставили след на его коже.       Крис смеётся. Его глаза случайно, а может, и нарочно, встречаются с глазами Хёнджина. Всего на миг. Но этот миг — как удар током. Всё тело Хёнджина откликается. Он отводит взгляд первым. Проклинает себя за это.       Он делает шаг вглубь зала, выбирает первую попавшуюся омегу, склоняется в учтивом поклоне.       — Потанцуем?       И пока он кружит её в вальсе, он думает о том, как бы кружил другого. В темноте. Без музыки. Без свидетелей. Без масок.       Они оба делают вид, что ничего не происходит. Что бал — это бал. Что есть правила, и вечер для того, чтобы ухаживать, выбирать, танцевать, флиртовать. Хёнджин сдержан, вежлив. Продолжает танцевать с омегой с жемчугом в волосах. Смеётся. Улыбается. И ощущает, что Крис наблюдает.       Когда музыка замирает и он, поклонившись девушке, отступает, он чувствует взгляд на себе. Оборачивается. И встречается с ним.       Они стоят на расстоянии, и никто не знает, что между ними было. Никто, кроме них. Маски скрывают выражения лиц. Но тела… тела выдают. Крис приближается. Один шаг. Второй. Медленно. Уверенно. И всё в Хёнджине — в огне. От желания. От злости. От страха быть замеченным. Крис склоняет голову чуть вбок, будто говорит: «Поговорим?»       Хёнджин на долю секунды закрывает глаза. Потом кивает. И уходит первым. В сторону террасы, где музыка приглушена, где можно остаться одним. Где не нужно делать вид.

***

      Воздух прохладен, пронзительно свеж. Терраса полупуста, только запахи: вино, вечерние цветы, пропитанная хвоей ткань костюма. Он чувствует, как ладони слегка потеют в перчатках. Это раздражает — его равновесие оказалось таким хрупким. Сейчас всё иначе. С момента, как он увидел его — всё иначе.       Он слышит шаги за спиной, не оборачиваясь. Знает, кто это. Хёнджин. Безошибочно.       — Я не хочу играть. — Голос Хёнджина негромкий, ровный.       — Хорошо. Потому что я здесь не для игр, — он кивает больше сам себе. — Я не понимаю, что со мной. Перед балом я обещал себе, что буду держаться подальше. Но… — Он делает паузу, медленно выдыхает. — Но вот я здесь. Смотрю только на тебя. Жду, что ты посмотришь в ответ. Как идиот.       — Есть одна проблема. Если думаешь, что я буду в роли омеги, можешь забыть. Если ты хочешь самоутверждаться…       Крис замирает. Потом поворачивается к тому. Вглядывается — в эти вырезанные из льда черты, в тонкую маску, в глаза, такие знакомые даже так.       — Ты думаешь, мне нужно, чтобы ты был кем-то? — его голос спокоен.       Хёнджин молчит, только чуть опускает голову. Крис продолжает:       — Я не хочу играть. Ни в «кто кого соблазняет», ни в «кто сильнее». Я устал от этого. Если ты хочешь… Я готов быть омегой. Готов, чтобы ты взял. Это не заденет мою гордость. Потому что это ты. С тобой я могу быть кем угодно.       На лице Хёнджина меняется что-то едва уловимое. Тот медленно поднимает глаза. И говорит не сразу:       — А если мне страшно?       Крис делает шаг ближе. Потом ещё один, и их маски почти касаются.       — Тогда давай сделаем это вдвоём. Без лжи. Без танцев и прикрытий. Только ты и я.       Молчание.       — Завтра, — говорит Крис. — Охотничий домик моей семьи, в лесу. Никто не подумает ничего. Мы якобы снова пошли на охоту.       — И не вернёмся? — спрашивает Хёнджин чуть иронично, но в голосе — ожидание.       — Не вернёмся, если будет смысл.       Хёнджин кивает. Один раз. Резко. И уходит первым. Но теперь — не отдаляется, а уходит с обещанием.

***

      Он перебирает рубашки, хотя понимает: всё это будет неважно. Рубашка всё равно окажется на полу. Или на спинке стула. Или Хёнджин сорвёт ту с него — как пойдёт.       Мысль вызывает жар внизу живота, и всё равно он не может остановиться — снова гладит ткань, смотрит на себя в зеркало, закусывает губу. Слишком тщеславно? Возможно. Но сегодня… сегодня он отдаёт себя другому альфе. По собственной воле.       Он чувствует, как это осознание отзывается в паху лёгкой пульсацией, в горле — сухостью. И в груди — чем-то гораздо большим. Не страх, но волнение, не похоть, но голод.       Он готовится. Моется долго. Бреется идеально. Укладывает волосы. Подбирает ту самую тонкую нить парфюма, который не должен перебивать природный запах, а лишь подчёркивать. Мёд. Кожа. Древесный. Он достаёт флакон масла — миндального, с лёгкой отдушкой, что всегда стоял в ящике у камина. Ловит себя на мысли, что никогда бы раньше не подумал его использовать вот так, для себя. Флакон он заберёт с собой в охотничий дом.       Пахнуть не как омега — но и не как претендующий. Пахнуть как тот, кто хочет. И пусть Хёнджин это почувствует. Пусть знает.       Он гладит ладонями торс — подрагивают мышцы, кожа горит. Он никогда не стыдился себя. Но сейчас — это иначе. Сейчас он не просто красив. Он красив для кого-то.       Он садится, упирается локтями в колени, зажимает переносицу.       — Ты что, волнуешься, Крис? — шепчет себе. — Альфа до мозга костей, а дрожишь, как подросток.       Он слабо улыбается. Потому что да — дрожит. И нет — не от страха. В голове всплывает образ Хёнджина: губы, глаза, голос в темноте террасы.       «Если думаешь, что я буду в роли омеги, можешь забыть».       А он, Крис, ответил честно: «С тобой я могу быть кем угодно».       И это было правдой. Никакой игры. Никакого доминирования. Только желание. Чистое. Взаимное.       Он выдыхает, берёт куртку. Смотрит на себя в зеркало.       — Это будет ночь, которую я запомню, или ночь, после которой я не смогу жить по-прежнему. А возможно, всё вместе.       И уходит в сумерки, туда, где он должен встретиться с Хёнджином.

***

      Дверь скрипит слишком громко, как будто весь лес теперь знает, что он здесь. Крис замирает на пороге, прислушивается. В доме пусто. Он делает шаг внутрь, захлопывает за собой, вздыхает. Воздух в охотничьем домике пахнет древесиной, камином и чем-то старым — книгами, пылью. Всё здесь словно застыло. Всё — кроме него.       Он раздевается медленно, методично. Любая деталь даёт ему возможность не думать слишком много. Он в тишине, но внутри — гул. Крис зажигает свечу. Потом ещё одну. Потом камин — огонь вспыхивает с глухим стуком, и он, как заворожённый, смотрит, как пламя пожирает поленья. Словно напоминание: всё уже началось.       Он садится в кресло, но не может усидеть на месте. Встаёт. Проходит по комнате. Снова садится. Его тело напряжено, как струна. Возбуждение под кожей — не совсем обычное, не только плотское. Это инстинкт. Это как перед поединком — почувствуй врага, поймай запах, услышь дыхание. Только врагом он быть не должен.       Он вспоминает, как Хёнджин смотрел, как целовал — будто хотел запомнить вкус, запах, всё.       Крис прикрывает глаза. Он чувствует укол страха: а что, если Хёнджин просто не придёт? Он отходит к окну в противоположном конце комнаты, скользит глазами по лесному пейзажу.       И вдруг тишину разрезает скрип — снаружи кто-то ступает по деревянному крыльцу. Ритмично. Уверенно. Он вскидывает голову. Запах достигает его первым. Хвойный, хмельной, пряный. Запах Хёнджина. И всё внутри — разлетается в дрожь.

***

      Он замирает в дверях, как только видит Криса.       Тот стоит у окна, в одних только свободных тёмных брюках, босой. Свет падает на его плечи, на точёный изгиб спины, на высокие скулы. Тело — живой мрамор. Греческий бог, и это не просто образ — это реальность, которую Хёнджин сейчас видит и не может осознать.       И это тело — ему. Хёнджин делает шаг вперёд и чувствует, как волна запаха окутывает его: тёплый, терпкий, с пряной подложкой. Не феромоны омеги — нет. Но они всё равно пьянят. Они звучат как признание, как зов.       — Ты пришёл, — говорит тот.       Он только лишь кивает, потому что всё, что он думал о Крисе, всё раздражение, насмешки, колкости — сейчас рассыпаются, не выдерживают сравнения с тем, что перед ним на самом деле.       Крис поворачивается, взгляд — прямой. И в нём уже нет бравады. Только тихая решимость.       — Я не знаю, что ты сделал со мной, — говорит тот. — Но я не могу перестать думать о тебе. Даже когда обещал себе. Даже когда пытался.       Хёнджин делает ещё шаг. Он смотрит на широкие плечи Криса, на сильные руки, на пресс, на мягкие линии под грудью, на тонкую дорожку волос, теряющуюся в поясе брюк. И он ощущает, как сходит с ума. Не потому что Крис — идеальный. А потому что тот хочет дать ему себя.       — Ты… — Хёнджин хрипит. — Ты пахнешь иначе.       — Тебе не нравится? — в глазах вопрос и, кажется, тревога.       — Нравится. Очень, — честно признаётся он. — Просто ты действительно хочешь этого?       Крис кивает, не отводя взгляда.       — Я хочу, чтобы ты знал — я не боюсь. Ты не сделаешь мне больно. И если с кем-то и быть уязвимым… то с тобой.       Хёнджин сглатывает, подходит ближе. Проводит ладонью по животу Криса — и тот вздрагивает, вздыхает, опирается затылком о стену. Реагирует на прикосновение так, будто оно — пламя.       — Твоё тело… — Хёнджин выдыхает. — Я не знал, что можно хотеть так. Что можно ненавидеть, не понимать, а потом… А потом вот так — смотреть и не верить, что ты мой.       Он наклоняется, проводит губами по ключице Криса, по шее, чуть сжимает зубами. Крис задыхается, хватаясь за его плечи. Дрожит.       Феромоны сплетаются. Их запахи накрывают комнату — плотно, жарко, первобытно. Альфа и альфа, оба на пределе, оба на грани. Но сегодня границ нет.       Крис уводит его туда, где кровать. Хёнджин не торопится. Стоит перед Крисом, позволяя себе смотреть. Дышит ровно, но внутри — гулкий жар. Крис напряжён, потому что не привык быть в уязвимой позиции, но не отступает. Грудь у того вздымается чаще, зрачки расширены, на шее — румянец, почти незаметный, но Хёнджин чутко улавливает каждый оттенок.       Аромат Криса стал мягче, слаще, словно тот сам бессознательно приглашает. Альфа слабо дрожит под взглядом другого альфы. Хёнджин приближается, тянется к завязке брюк — шнурки чуть тугие, пальцы слегка цепляются за ткань. Он чувствует, как напряжение Криса становится почти осязаемым.       Шнуровка поддаётся. Брюки соскальзывают, и Крис остаётся перед ним обнажённый, поразительно красивый. Хёнджин не двигается, только смотрит. Никаких слов, только долгий взгляд. Крис отводит глаза, но не прячется. Наоборот — делает шаг ближе. Запах альфы становится плотнее, насыщеннее, и Хёнджин чувствует, как тот хочет, чтобы того увидели, приняли, взяли.       Хёнджин поддаётся желаниям тела. Прикасается. Пальцы обводят линию талии, скользят по крепкому бедру, ладони касаются горячей кожи, чуть влажной. Он чувствует, как напрягается Крис, как дыхание того сбивается, и понимает — альфа смущён. Такое внимание явно непривычно, но Крис позволяет. Хочет этого.       Хёнджин даёт себя раздеть. Спокойно, не пытаясь скрыться, не стесняясь. Крис медленно стягивает с него рубашку, потом штаны — пальцы неловкие, как будто тот боится показаться торопливым. И когда ткань падает к ногам, взгляд Криса меняется — в нём нет больше обороны. Только трепет.       Их тела соприкасаются. Тепло кожи, удары сердец, глухой шум крови в ушах. Ни одного слова. Всё — в дыхании, в прикосновениях, в том, как они жмутся друг к другу, как плечи касаются, как бедро скользит вдоль бедра.       Запах Хёнджина — терпкий, смешивается с мягкой ноткой Криса. Инстинкты едва не срывают выдержку, но они держатся. Не потому, что сдерживают страсть, а потому, что хотят прожить каждую секунду.       Хёнджин ощущает, как Крис замирает, как руки того медленно исследуют тело, будто пытаются выучить. И в каждом движении — то самое восхищение, которое не нужно проговаривать. Оно читается в зрачках, в дыхании, в том, как альфа чуть сжимает ладонями Хёнджина за бока, словно проверяет, не сон ли это. Хёнджин опускает того на ложе, медленно, осторожно. Присаживается рядом. Смотрит.       — Ты словно наваждение, — шепчет он. — Я слишком много думаю о тебе. И хочу. До одержимости, — признаётся честно.       Крис тянется к нему, целует. Губы чуть обветренные, но при этом очень мягкие. Поцелуй долгий, глубокий, с глухим стоном, с невыносимым жаром.       Теперь Крис под ним. Веки прикрыты, губы влажные и распахнуты, весь — ожидание. И Хёнджин с трудом дышит. Потому что это не просто красивый мужчина — это альфа, гордый, сильный, упрямый, и тот выбрал подчиниться. Не потому что слаб. А потому что доверяет.       — Крис, — выдыхает Хёнджин.       — Да, — шепчет тот, и звук его голоса будто проскальзывает прямо под кожу. — Возьми. Не сомневайся.       Запах Криса становится сильнее — сладкий, затягивающий, как мёд с дымом. Хёнджин теряет остатки сомнений. Его тянет — по-настоящему, не просто возбуждением, а на уровне нутра.       Он ложится сверху, медленно, как хищник, но всё равно ощущает трепет. Ладонью проводит по груди Криса, по бокам, целует ребра. Его язык скользит по тёплой коже, он запоминает вкус. Крис стонет тихо, сдержанно — и от этого жар в груди ещё сильнее.       — У тебя такие руки… — хрипит он. — Таких плеч я не видел. И как ты меня бесил…       — Я знаю, — улыбается Крис. — Ты меня тоже.       Они смеются. На миг. Перед тем как раствориться в прикосновениях. Пальцы Хёнджина сминают простыню у бедра Криса. Он аккуратно касается того, чувствует, как альфа под ним раскрывается, мягко и доверчиво, как отдаётся, дышит прерывисто. Крис тянется куда-то рукой, протягивает тёмный флакон. Хёнджин понимает, берет, выливает щедро маслянистую жидкость в руку. Пальцы скользят вниз, пробуя, подготавливая, чувствуя жар и напряжение.       — Всё хорошо? — спрашивает он.       Крис смотрит прямо в глаза.       — Я хочу тебя. Не тормози.       И Хёнджин входит в него. Медленно, почти благоговейно. И когда чувствует, как тело Криса принимает его — действительно принимает, легко, жадно, без страха, — у него кружится голова. Он в нём. В этом невероятном мужчине. И это больше, чем просто близость.       Это как стирание границ между ними.

***

      Хёнджин переворачивает его на живот. Он тяжело дышит, прикусывает губу, сжимает подушку, стараясь не сдвинуться — всё внутри напряжено, но не от боли, нет. Просто всё новое. Горячее. Глубокое. И слишком реальное.       Хёнджин снова внутри него, двигается медленно, будто тоже не до конца верит, что это происходит. Руки на его бёдрах крепкие, почти дрожащие, держат бережно, но твёрдо. Каждый толчок мягко раскачивает его тело, и Крис постепенно привыкает вновь. Он вздыхает низко, шепчет что-то неразборчивое, потом всё же выдыхает:       — Ты… чёрт, ты красивый, — почти смеётся, чуть смущённо. — Захотелось сказать это.       Он слышит, как Хёнджин тихо выдыхает, чуть срывается на хрип. Движения становятся увереннее. Крис приоткрывает глаза, оглядывается и ловит взгляд. В нём столько жара, что живот скручивает от желания. Хёнджин тоже весь мокрый, волосы прилипли к вискам, губы приоткрыты.       — Я, наверное… всегда на тебя смотрел, просто не хотел признавать, — шепчет Крис.       — Меньше думай, — отвечает Хёнджин и скользит губами по его спине, медленно, почти нежно.       От этого прикосновения мурашки бегут до самой поясницы. Крис задыхается, запрокидывает голову, стонет чуть громче. Уже не страшно. Уже только хочется.       И он шепчет:       — Только не останавливайся. Пожалуйста.       Звук — тихие стоны, влажные вздохи, шелест простыней, глухие толчки. Запах — всё сильнее, пульсирует в воздухе, тёплый, острый, дурманящий. Осязание — пальцы Хёнджина сжимают его руки, бёдра, спину. Кожа — жаркая, мокрая.       И Хёнджин двигается. Ритмично, но бережно. С каждым движением он тянется ближе — не к телу, к самому человеку.       Кульминация накатывает стремительно. Крис выдыхает имя альфы, сжимается вокруг члена, дрожит, кончает, выгибаясь. А Хёнджин — следом. Внутри него. С лицом, зарытым в его шею, с ладонями, впившимися в бёдра.       Тишина после — как удар. Только дыхание. Только остаточный жар. И только одно чувство — как будто всё встало на место.

***

      Крис просыпается не от звуков, а от ощущения. От ощущения чужого взгляда. Тишина казалась бы слишком громкой, если бы не треск камина и ветер за окном, а ещё дыхание рядом.       Тепло.       Он поворачивает голову и встречается глазами с Хёнджином. Тот лежит на боку, подперев голову рукой, смотрит пристально, без тени усмешки.       — Почему ты так смотришь? — его голос звучит после сна слишком низко, чуть хрипло. — Жалеешь? — догадывается он.       — Ты шутишь? — тот вдруг усмехается. — Читаешь столько умных книг и совсем не понимаешь, почему я на тебя смотрю? — выражение лица у Хёнджина тут же меняется.       Тот кажется таким настоящим в этот момент, простым. Белокурые волосы растрёпаны чуть, губы, и без того пухлые, припухли после сна, на щеках румянец.       — Нет, не представляю, — он поворачивается, копируя позу Хёнджина, потирает глаза.       Смотрит в окно. Похоже, очень раннее утро. Ещё и пасмурное.       — Я смотрю на тебя, потому что хочу, чтобы это не заканчивалось. Хочу, чтобы ты был моим. Всегда, — Хёнджин смотрит теперь серьёзно, слова звучат не как сиюминутный порыв, а как что-то, что альфа явно обдумывал, пока он спал.       Крис тяжело вздыхает. Ему не хочется начинать говорить про обязательства. Про долг. Про правила и нравы. Про приличия, в конце концов.       — А у тебя… Прошло? — с опаской спрашивает Хёнджин, когда понимает, что Крис не находится, что ответить.       — Не прошло, — без тени сомнения произносит Крис. — Я хочу быть твоим. Настолько долго, насколько это возможно.       — Пока я не изведу тебя.       — Пока я не изведу тебя, — хмыкает Крис.       Они оба тихо смеются, а после замолкают, и как бы Крис не хотел, мысли, отнюдь не радостные, крутятся в его голове.       — Не надо. Не сейчас, — Хёнджин моментально считывает его, замечает. — Подумаем об этом после. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Слышишь? — тот льнёт к нему всем телом, гладит по плечу, заглядывает в глаза.       Крис кивает. Хёнджин целует его шею, накрывает собой, трётся виском, вдыхает шумно запах. Они лежат рядом, кожей к коже, и воздух уже не пахнет ничем, кроме них двоих. Крис прижимается лбом к плечу Хёнджина, глаза полузакрыты, дыхание ровное, но не сонное — просто тихое. Как будто наконец отпустило.       Хёнджин смотрит на него слишком долго. Словно пытается вобрать всё — линию ключицы, прядь, прилипшую к щеке, едва заметную родинку у ребра.       Крис улыбается одними губами. Усталой, тёплой улыбкой, которая, он надеется, говорит больше, чем любые слова.       — Ты первый, — говорит Хёнджин почти неслышно. — Первый, с кем я… такой.       — Я знаю, — Крис касается руки того, нащупывает пальцы и переплетает их. — Я тоже.       За окном начинается дождь. Сначала несколько капель срываются, а затем по крыше бьёт целая трель.       Они лежат молча, прижавшись лбами, и впервые не чувствуют вины. Только хрупкое понимание: они — не одни.

***

      Феликс завтракает на веранде: тёплый хлеб с мёдом, чашка молока и две собаки, которые то и дело пытаются выпросить что-нибудь со стола. Он смеётся, потому что они щекочут его руку мокрыми носами, он толкает их и прячет булку за спину, но они всё равно побеждают — получают по кусочку и ложатся у его ног, довольные.       Когда приходит почта, он не ждёт ничего особенного. Открывает конверт на лету — почерк знакомый, ровный, немного резкий — и уже через пару строчек улыбается. Он читает письмо медленно, всматриваясь в каждое слово, будто слышит голос Хёнджина.

«Дорогой Ликс,

Не поверишь, но я сижу на крыше старого домика — вокруг джунгли, влажные и пахнущие землёй. Судя по грозовым облакам, нас ждёт дождь. Внизу Крис кричит, чтобы я наконец спустился, пока не промок. Мы в Перу. Здесь странный воздух — будто весь мир дышит глубже, чем дома.

Наверное, тебе интересно, как могут проходить наши дни? Крис таскает с собой книги, читает их вслух, пока я лежу рядом и делаю вид, что слушаю, а сам смотрю, как у него шевелятся губы. Он готовит кофе, говорит, что для бодрости, но я знаю — ему нравится, как я улыбаюсь, когда чувствую этот запах.

Мы спорим обо всём. О птичьих перьях, о древних языках, о том, можно ли нести рюкзак на одно плечо. Крис обнаружил мою любовь к предметам искусства древности, и всякий раз, как я засиживаюсь допоздна, очищая и приводя в порядок старые кувшины, сосуды и чаши, он комментирует это, припоминая мне, как я стыдил его раньше за любовь к созерцанию. Он упрямый, гордый, но с ним легко — как будто всё, что я прятал, можно больше не скрывать, не бояться.

Ты спрашивал, как я. Я — живу. И, кажется, счастлив.

Обними всех за меня. И собак — тоже.

Твой Джинни

P.S.

Феликс, не верь ему, я знаю, что он слушает всё, что я читаю, просто делает вид, что нет. Представь себе — Хёнджин теперь с серьёзным лицом объясняет людям про доинкские цивилизации. А я слушаю и думаю, как странно всё сложилось: когда-то мы спорили в саду, а теперь ищем храм, о котором никто толком не знает.

Не говори никому, но у него получается лучше, чем у меня.

— К.»

      Феликс перечитывает письмо дважды, потом прижимает его к груди и закрывает глаза. Он улыбается. Радуется. Потому что, как бы ни было странно, всё становится на свои места.       И утро вдруг кажется ещё теплее.