Как Анна Болейн, но с алой лентой вместо топора

Элоиза сразу находит его в толпе. Бенедикт стоит у мраморной колонны, неподвижный, как изваяние греческого бога. Вокруг бурлит маскарадное безумие: дамы в павлиньих перьях шепчутся за веерами, кавалеры в расшитых камзолах обсуждают последние парламентские скандалы, а где-то у нее за спиной уже третий раз за вечер звучит фраза: «Говорят, герцог Девонширский снова в долгах…» Но Бенедикт не замечает ничего. Его обычно насмешливый рот слегка приоткрыт, словно он только что услышал нечто, перевернувшее его мир. Пальцы, обычно такие уверенные в своих движениях — будь то карандаш, кисть или шпага — теперь нервно теребят край камзола. «Боже правый… — Элоиза чувствует, как брови сами собой взлетают к линии чёлки. — Неужели мой брат, вечный циник, насмешник, человек, который ещё вчера клялся, что «любовь — выдумка поэтов и бред слабых умов», выглядит… очарованным?» Она прокладывает путь через толпу, ловко уворачиваясь от размахивающих веерами дебютанток и пьянеющих от шампанского аристократов. Шелк ее платья шелестит в такт шагам. — Бенедикт, — голос ее звучит нарочито небрежно, но с той самой ноткой, что должна заставить его насторожиться, вдруг она вытащит из рукава лягушку или запрещенный томик Вольтера, — ты что такой потерянный? Неужто люди в масках привели тебя в это жалкое состояние? Ее слова вырывают его из завороженного созерцания. Бенедикт вздрагивает, совсем как тогда, когда она поймала его за чтением «Франкенштейна» миссис Шелли в третьем часу ночи. Но, узнав её, он поворачивается, и напряжение в его плечах растворяется, сменяясь привычной снисходительностью. Уголки губ приподнимаются в ухмылке, хотя взгляд все еще блуждает где-то за ее спиной, будто ища в толпе призрак. — Элоиза? — он проводит рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть чары. — Чёрт возьми, как ты умудряешься подкрадываться тише нашей матери? Его глаза скользят по ее платью — алому, дерзкому, нарочито яркому, такому, что даже в полутьме бального зала оно кажется вызовом, брошенным в лицо всем этим бледным, жемчужным, правильным девицам. И на мгновение — всего на мгновение — его взгляд задерживается на глубоком декольте дольше, чем того требуют приличия. Элоиза чувствует, как по спине пробегают мурашки. Но почти сразу он отводит глаза, снова устремляя их в хаос танцующих пар. — Я видел девушку… — голос его звучит странно приглушенно, словно он боится, что если скажет это слишком громко, видение рассыплется. — Она смотрела на люстру так, будто видела в ней всю Вселенную. А потом просто… растворилась. Элоиза чувствует, как что-то холодное и тяжелое сжимается у нее в груди. «О, нет. Только не это. Неужели даже он?» Внезапно его пальцы сжимают ее запястье с такой силой, что кружева перчатки впиваются в кожу, оставляя на ней призрачные отпечатки. Прежде чем она успевает вскрикнуть или вырваться, он уже тянет ее за собой, вглубь бального зала, рассекая толпу, как фрегат — беспокойные волны светского моря. — Ладно, раз ты здесь, помоги — его голос звучит непривычно торопливо, срываясь на полушепот, — у тебя чутьё на чудаков. Его пальцы все еще обхватывают ее руку, словно он боится, что если отпустит, она растворится, как та самая девушка. — Представь: тёмно-синее платье, маска с серебряными звёздами… — он говорит быстро, почти торопливо. — Может, она из Академии искусств? Или… Он замолкает, заметив наконец, как Элоиза поджимает губы — этот жест, который всегда означал: «Ты говоришь глупости, но я пока терплю». Его хватка ослабевает. — Что? — его брови резко взлетают вверх. — Ты что-то знаешь. Элоиза закатывает глаза так выразительно, что, кажется, могла бы одним этим движением опрокинуть все свечи в люстре. «О, Боже, он действительно серьезен. Какой кошмар». — Нет, Бенедикт, — она поправляет свою маску, и перья трепещут, будто возмущенные ее тоном, — я ничего не знаю о твоей таинственной девушке в маске. Я просто искала минуту покоя от этих… Она делает выразительную паузу, бросая взгляд на толпу, где молодые дебютантки томно взмахивают веерами, а их матери бдительно следят за потенциальными женихами. — …брачных игрищ и надеялась найти его в твоем обществе. Но ты, как всегда, предпочитаешь бродить в поисках очередной… воздушной фантазии. Она фыркает, но все же прищуривается, делая вид, что вглядывается в толпу. «Если я не помогу, он так и будет стоять здесь весь вечер, как прикованный». — Ладно, так уж и быть, я тебе помогу. Она смотрит на него, и в ее глазах — смесь любопытства и чего-то еще, чего-то острого, колючего, что она сама не решается назвать. — Ты что, влюбился? — голос ее звучит легче, чем она чувствует. — Как… необычно для тебя. Элоиза отворачивается, но краешком глаза ловит его реакцию — эту странную смесь смущения и восторга, которая так не идет ее обычно циничному брату. «Боже, он и правда очарован, как мальчишка». И в этот момент она чувствует укол — не ревности, нет, конечно же нет — просто… досады? Да, досады, что даже он, ее вечный союзник в насмешках над романтическими глупостями, поддался этому всеобщему безумию. Бенедикт смеётся, но в его голосе — лёгкая дрожь, словно струна, задетая неосторожным пальцем. — Влюбился? Боже упаси. — Он делает паузу. — Я просто… очарован. Как если бы увидел редкую картину, написанную неизвестным мастером, и не мог отвести взгляд. Он резко поворачивается к ней, изучая ее маску так пристально, что у Элоизы по спине пробегают мурашки. — Хотя… Стоп. — Внезапно его брови сходятся. — Ты обычно ненавидишь маскарады. Почему сегодня красное платье, перья и внезапное желание «помочь»? Элоиза вздыхает, поднимая руки в театральном отчаянии, заставляя перья на ее маске трепетать. — Это целиком и полностью вина матери! Всё, чего я хотела — это кроваво-красное ожерелье с рубинами, падающее на декольте, как последний вздох обречённой королевы. — Её пальцы рисуют в воздухе дугу гильотины. — Я собиралась быть Анной Болейн, понимаешь? Не просто казнённой, а обезглавленной с шиком. Королевой, встретившей топор палача с гордо поднятой головой. Она делает паузу для эффекта, зная, что этот образ должен шокировать… и восхищать. — Но мать, разумеется, вмешалась. Поправляя перчатки с таким видом, будто они лично ее оскорбили, она продолжает: — Теперь я… это. Червонная королева. Или, не знаю, чьё-то красное знамя. Демонстративно покачивая куполом платья, она замечает, как его взгляд скользит по ее силуэту, слишком быстро, чтобы быть случайным, но недостаточно долго, чтобы она могла упрекнуть. Бенедикт смеётся, подняв бровь и скрестив руки на груди — его любимая поза, когда он чувствует себя победителем в их словесных дуэлях. — Анна Болейн? — Его губы искривляются в усмешке. — Милая сестра, даже в твоём самом кровавом воображении ты не смогла бы отрубить себе голову — ты слишком любишь спорить, чтобы лишиться языка. Он делает шаг назад, окидывая ее наряд оценивающим взглядом художника, и Элоиза невольно выпрямляется под этим взглядом, словно холст перед критиком. — Хотя «Червонная королева»… — Его глаза вспыхивают узнаванием. — Да, это куда ближе к истине. Внезапно он снова хватает ее за руку. Его пальцы теплые даже через тонкую ткань перчатки, и это тепло кажется почти неприличным в переполненном бальном зале. Он тянет ее к террасе, понижая голос до интимного шепота, от которого по ее спине пробегает новый виток мурашек, как тогда, когда в детстве он шептал ей страшные истории у камина, зная, что она потом не уснет до утра. — Но если ты действительно хочешь «минуту покоя»… — его губы искривляются в полуулыбке, но в глазах — неподдельная серьезность, — давай заключим перемирие. Помоги мне найти Синюю Деву. Она невольно следует за ним — старый рефлекс с детства, когда он вел ее на свои тайные приключения: то в запретную часть библиотеки, то в ночной сад, где они ловили светлячков. Но тут же вырывается с преувеличенным вздохом, будто только что вспомнила, что теперь она взрослая, а он — не просто брат, а мужчина, и этот факт вдруг становится слишком осязаемым. — Вон там! Синее платье, маска с фазаньими перьями… — Она прищуривается, затем делает театрально-разочарованное лицо, словно актриса в плохой постановке. — Нет, стоп, это просто герцогиня с особенно несчастным вкусом. Бенедикт поворачивается к ней, и внезапно его лицо становится серьезным — таким она видела его лишь несколько раз в жизни: когда он впервые показал ей свою картину, когда их отец умер, и… сейчас. — Ладно, хватит игр. — Его голос теряет игривые нотки. — Почему ты действительно здесь? Элоиза отводит взгляд. Внезапно швы на ее перчатках становятся невероятно интересными, достойными самого пристального изучения. «Признаться? Солгать? Боже, почему он всегда умеет ставить меня в тупик?» — Бенедикт, — она делает паузу, нервно поправляя перчатку, — я всего лишь желала твоего общества… — но его взгляд — тот самый, пронзительный, каким он разоблачал её детские уловки, — вынуждает её сдаться. — О, черт возьми! Да, я заметила, как ты вальсировал с той… особой. И со столь глупым выражением лица… — губы её искривляются в гримасе, — что это, против моей воли, возбудило… научный интерес. Признание дается ей нелегко. Она ненавидит признаваться в любопытстве — это звучит так… по-девичьи, так банально, так… Но Бенедикт не смеется. Вместо этого его глаза загораются новым светом — смесью торжества и чего-то более мягкого, что она не решается назвать. Он медленно улыбается так, будто только что разгадал секрет гораздо интереснее, чем его загадочная Синяя Дева. — Интерес? — Он наклоняется ближе, и в его голосе появляются новые, опасные нотки, от которых у нее слегка кружится голова. — Моя сестра, которая считает романтику «биологическим абсурдом», вдруг заинтересовалась… моим «глупым выражением лица»? Он наклоняется, чтобы поймать её взгляд, и голос его звучит мягче, но с отчётливой ноткой насмешки, от которой у нее перехватывает дыхание. — Может, ты ревнуешь? Или… — он внезапно хлопает в ладоши, заставляя ее вздрогнуть, — ты завидовала! Потому что я видел в люстре Вселенную, а тебе всю ночь пришлось слушать, как леди Каупер хвалит вышивку своей новой модистки. Но затем, неожиданно серьёзнея, он берёт её за плечи. И его прикосновение уже не кажется таким беззаботным. — Элоиза. Если ты действительно хочешь знать… — Его голос становится тише, почти интимным. — Она смеялась. Так, будто слышала музыку, которую не слышал никто другой. И… — он внезапно смущается, отводя взгляд. — Чёрт, теперь я звучу как влюбленный дурак. Элоиза фыркает, стараясь скрыть странное чувство, поднимающееся в груди, — что-то между раздражением и… нет, не ревностью, конечно же, нет. — Я ревную? — вырывается у нее резко, пальцы судорожно сжимают складки алого платья. — Вселенную в люстре? — губы её кривятся в язвительной усмешке. — Дай мне два глотка этого проклятого шампанского, и я увижу Вселенную в кустах сирени и буду спорить с дриадами. Бенедикт хохочет — его смех, громкий и заразительный, заставляет нескольких дам обернуться — и ловко подхватывает два бокала с подноса проходящего лакея, протягивая ей один с театральным поклоном. — Тогда выпьем, Червонная королева, — его глаза сверкают, — и посмотрим, какие вселенные откроются нам сегодня. Бенедикт делает глоток, но взгляд его снова скользит по залу. — Хотя, возможно, ты права, — говорит он задумчиво, поворачивая бокал в пальцах, ловя игру света в хрустале. — Может, я ищу не женщину, а… ощущение. Ведь если она действительно исчезла, как дым… Фраза его обрывается на середине. Он смотрит на неё слишком пристально, будто увидел в её взгляде что-то, чего она сама не осознаёт. Элоиза чувствует, как по спине бегут мурашки: что он мог прочесть в её глазах? Его палец бьёт по хрусталю с фальшивой весёлостью. — Это шампанское слишком хорошее, чтобы оставлять, — он избегает смотреть ей в глаза. Играет роль шутника, но голос почему-то срывается на полтона ниже. — Если мы не найдём её в следующие десять минут, пойдём создавать собственную Вселенную. Например, подрисуем усы портрету королевы в бальном зале. Элоиза залпом осушает шампанское. Игристое вино ударяет в нос пузырьками, резкими, как её собственные невысказанные мысли, и она нелепо морщится, чихает и инстинктивно хватается за плечо Бенедикта, чувствуя, как пол под ногами внезапно становится менее устойчивым. — О, Боже, — бормочет она, чувствуя, как тепло разливается по телу, — мои «ощущения» подсказывают мне, что ты пагубно на меня влияешь. Всё, как говорила мать: с тобой мои теоретические фантазии превращаются в практические. Словно чтобы доказать свою точку зрения или потому, что шампанское уже начало говорить за нее, она ловко хватает два новых бокала с подноса проходящего лакея — так стремительно, что тот даже не успевает выразить негодование — и один решительно суёт Бенедикту. Он ловит бокал, едва не расплескав искристую жидкость, и тут же притворно-возмущённо поднимает брови, хотя в уголках глаз танцуют весёлые морщинки — те самые, что появлялись, когда они в детстве вместе попадали в неприятности. — «Теоретические фантазии превращаются в практические»? — повторяет он, нарочито шокированно, прикладывая руку к груди с драматизмом, достойным сцены Друри-Лейн. — Боже, Элоиза, если бы мать услышала это без контекста, она бы упала в обморок. Элоиза не совсем понимает, на что намекает Бенедикт, но по тому, как его губы дрожат от сдерживаемого смеха, догадывается, что это что-то неприличное. Он делает большой глоток, затем резко ставит бокал на ближайший стол с таким видом, будто принимает важное жизненное решение, и хватает её за руку. — Что там за шум? Толпа вокруг них внезапно смыкается, как приливная волна, увлечённая новым источником светского скандала, возможно, более пикантным, чем даже их нынешнее подозрительно тесное положение. Элоиза инстинктивно хватает Бенедикта под локоть, чуть ли не виснет на нём, чувствуя, как кто-то наступает на шлейф её платья. Раздаётся зловещий треск ткани — звук, способный заставить вздрогнуть даже самую невозмутимую леди. — Бенедикт, — шипит она, цепляясь за него, как за спасательный круг в бурном море светской суеты, — меня сейчас разденут. О, Боже, не то чтобы я особенно ценила это творение мадам Делакруа, но… Ай! Кто-то наступает ей на ногу, и она в бешенстве оборачивается, готовая пронзить обидчика взглядом, достойным Медузы, но видит лишь море безликих масок: ухмыляющихся, равнодушных, любопытных. Бенедикт мгновенно переключается с шутливого тона на защитный, резко прикрывая её спиной от напирающей толпы и наклоняясь к её уху. — Держись за меня, — шепчет он, и его голос звучит твёрдо, несмотря на шампанское и безумие вокруг. — Если это платье треснет до конца, клянусь, завтра же куплю тебе новое. Чёрное. Он ловко лавирует между гостями, локтями расчищая пространство с мастерством уличного вора, но тут же спотыкается о чью-то трость и едва не роняет их обоих на пол. — Чёрт! — восклицает он, хватаясь за ближайшую колонну. — Элоиза, прыгай вон к той колонне, пока эти пьяные аристократы не растоптали нас… — Ты один из этих пьяных аристократов, Бенедикт! — парирует она и крепче вцепляется в его руку, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, привыкшие держать кисть, но неожиданно хорошо справляющиеся и с ролью якоря. Бенедикт, не обращая внимания на её комментарий, продолжает пробиваться сквозь толпу, крепко держа Элоизу за руку, слишком крепко, возможно, но сейчас не до приличий. — Черт возьми, если твое платье порвётся окончательно, — бормочет он, — то я… — он проглатывает слова, будто осознав, что следующая фраза может быть истолкована слишком вольно. Он резко разворачивается, прижимая Элоизу к мраморной колонне, пока мимо них протискиваются любопытные гости. Где-то впереди слышны возмущённые возгласы. Кто-то что-то опрокинул, и теперь весь зал обсуждает испорченный камзол виконта Дартмура, как будто это событие национального масштаба. Элоиза внезапно разражается смехом, резким, почти истеричным, пока не начинает задыхаться от икоты. Дрожащими пальцами она стирает предательские слёзы, оставившие влажные следы на ресницах. В уголках глаз собираются новые от смеха или от чего-то ещё, и она яростно моргает. — Знаешь, — выдыхает она, ловя ртом воздух между приступами смеха, — мне кажется, твоя «таинственная дама» — не более чем мираж. Или, — пальцы её рисуют в воздухе призрачную спираль, — дух той самой люстры, что довёл тебя до такого жалкого состояния. А может… — здесь она делает паузу, приподнимая бровь с привычным вызовом, — призрак Анны Болейн мстит мне за неудачный костюм. Бенедикт с усмешкой оглядывает толпу, затем наклоняется к её уху, голос звучит приглушённо, но с отчётливой ноткой азарта: — Если это призрак Анны Болейн, сестра, то, боюсь, она для него недостаточно обезглавлена. Хотя… — его пальцы скользят по разошедшемуся шву, — в этом изорванном платье ты выглядишь как жертва светской расправы. Она вздрагивает от его прикосновения, и Бенедикт тут же отводит руку. В свете дрожащих свечей его глаза — не привычное насмешливое море, а что-то глубже, тревожнее. — Ты не думаешь, что мы с тобой выглядим сейчас как два заговорщика, которых вот-вот раскроют? — голос его звучит нарочито лёгко, но Элоиза ловит лёгкую хрипотцу, будто он говорит сквозь стиснутые зубы. Его шутка отзывается в ней странным эхом. Заговорщики. Да, именно ими они всегда и были с тех пор, как прятались в библиотеке, читая запрещённые книги. Но сейчас в этом слове есть новый оттенок — что-то опасное, почти непристойное, будто само их нынешнее сближение требует оправдания перед незримым судом света. Прежде чем она успевает ответить, он уже хватает её за руку и тянет за собой к террасе. Его шаги быстрые, неровные, и Элоиза не может решить, виной ли тому шампанское, или та невидимая сила, что заставляет её собственное сердце биться в такт их бегу. — Давай проверим, не прячется ли мой «мираж» среди звёзд. А заодно… — он бросает через плечо ухмылку, но в уголках его губ — напряжение. — Спасём то, что осталось от твоего королевского достоинства. Его пальцы слегка дрожат на её запястье. Или ей это кажется? — Мы в масках, Бенедикт, — Элоиза закатывает глаза с преувеличенным театральным вздохом. — И если нас раскроют, это будет заговор не Элоизы и Бенедикта Бриджертонов, а Червонной королевы и… — её пальцы внезапно впиваются в его рукав, останавливая его на середине шага. — Кстати, а кого изображаешь ты? — её взгляд скользит по его маске, но задерживается на напряженной линии губ. — Пирата? Или иного персонажа, сошедшего со страниц сомнительной романтической истории? Бенедикт притворно возмущённо подносит руку к маске — жест, достойный шекспировского героя, но тут же срывается в ухмылку. — Пирата? Боже упаси, я же не Колин. — Его пальцы с театральным изяществом проводят по вышитому золотом воротнику. — Я — Аполлон, разумеется. Тот самый, что ослеплял смертных своей красотой. Внезапно наклоняется ближе, так что перья её маски колышутся от его дыхания. — Хотя сейчас, кажется, я ослеплён, — его голос становится на полтона ниже. — Ты действительно выбрала красное, чтобы все видели, как кровь приливает к щекам поклонников, когда ты проходишь мимо? Его пальцы сжимают её руку чуть сильнее. — Аполлон? Как… типично для твоего раздутого самолюбия. — Ее глаза оценивающе скользят по его фигуре, задерживаясь на пронзительно-голубом взгляде. — Да, ты красив, спору нет… Для тех, кто предпочитает восхищаться вылизанными античными статуями. Но если уж сравнивать с олимпийцами… — Внезапно она резко приподнимает подол платья, заставляя алый шелк взметнуться, как штормовая волна о скалы. — Тебе бы больше подошел Посейдон — такой же несносный, непредсказуемый и опасный в своем высокомерии. — Уголок ее рта дергается в усмешке. — Но помни: на алом шелке кровь не видна. И если ты не перестанешь сочинять сказки про моих мнимых поклонников, я докажу это эмпирически. Бенедикт прикладывает руку к груди с преувеличенной театральностью: — Посейдон? Значит, мне следует утопить тебя в сарказме или увлечь в глубины скандала? Его взгляд — обычно столь уверенный и оценивающий — внезапно теряет привычную самоуверенность, скользя по обнажившемуся участку ее плеча, где кружево сползло во время их бегства. Этот случайно обнаженный дюйм кожи, который их строгая мать сочла бы неприемлемым для леди, заставляет его глаза резко отвестись — с той же стремительностью, с какой он в детстве захлопывал альбом с эскизами, когда она врывалась в его мастерскую. По коже Элоизы пробегают мурашки от осознания его внимания. Но вместо того, чтобы поправить платье, она намеренно поворачивается, позволяя свету свечей подчеркнуть обнаженную линию плеча, бросая вызов и себе, и ему. — Угрожать кровному брату? — его голос звучит насмешливо, но в нем теперь есть что-то новое — хрипловатая нотка, которой раньше не было. — Может, ты и вправду Арес в юбке… или, возможно, хищная рыбка, которую мне наконец удалось поймать в свои сети. В ответ Элоиза притворно щелкает зубами у самого его подбородка — жест, достойный разгневанной нимфы, но предательская дрожь в уголках губ выдает ее истинные чувства. Ее пальцы, вопреки агрессивной позе, непроизвольно сжимают его рукав, словно боясь, что он действительно может отпрянуть. Бенедикт, приглушённо смеясь, наклоняется так, что его тёплое дыхание смешивается с ароматом шампанского и её собственных духов — слишком интимно, слишком близко для брата и сестры. — Все-таки хищная рыбка? О, нет, дорогая сестра, — его голос звучит как шёпот заговорщика, — ты больше похожа на ту самую акулу, что кружит вокруг тонущего корабля. Только вот вопрос… Его пальцы теперь движутся с преувеличенной, почти театральной нежностью: разжимают хватку, скользят по её запястью до кончиков перчаток. — Кто здесь на самом деле в сетях — ты или я? За этим вопросом — опасная глубина. Элоиза чувствует, как что-то сжимается у неё в груди, но тут же язвительно парирует, спасаясь сарказмом, как щитом: — О, великий Аполлон, разглагольствующий метафорами! — её смех звучит резковато, даже для её собственных ушей. — Я тебя выловила в этом бурлящем океане лицемерия, — она делает широкий жест, и рукав её платья со свистом рассекает воздух, — спасла, пока ты тонул, уставившись и глупо пуская пузыри вслед своей исчезнувшей синей рыбке. Бенедикт не даёт ей закончить: его пальцы внезапно смыкаются на её подбородке, заставляя встретиться взглядом. В его глазах — знакомый огонь насмешки, но теперь в нём тлеет что-то иное — тёмное, тревожное, от чего у неё перехватывает дыхание. — Ах, вот как? Тогда, может, ты — всё-таки русалка, что утащила меня на дно? — Он намеренно замедляет слова, давая им утонуть в шуме бала. — Потому что я определённо задыхаюсь. И тогда — неожиданный жест, стирающий границы игры. Его большой палец проводит по её нижней губе, словно проверяя, реальна ли она. Прикосновение длится мгновение, но Элоиза чувствует его всем телом. Он отстраняется резко, а она… Элоиза вздрагивает, её губы сами собой приоткрываются то ли для язвительной реплики, то ли для чего-то другого. Она прикусывает ту самую губу, которую он только что коснулся, и в голове мелькает предательская мысль: «Почему? Чтобы заглушить дрожь? Или… чтобы сохранить след его пальца, как глупая девица сохраняет перчатку кавалера?» «Чёрт. Чёрт. Чёрт», — стучит в висках в такт учащённому сердцебиению, и этот ритм кажется ей таким громким, что вот-вот привлечёт внимание всей бальной залы. Бенедикт, будто почувствовав её замешательство, резко снимает свой тёмно-зелёный плащ с золотой подкладкой и набрасывает ей на плечи. Его движения точны и быстры. Ленты у шеи он завязывает с преувеличенной тщательностью, но Элоиза замечает, как его пальцы чуть дрожат то ли от шампанского, то ли от того же странного напряжения, что сковало её собственные конечности. — А вот теперь ты похожа на мою неудачливую ученицу, — бросает он с привычной насмешкой, но взгляд его скользит по силуэту, обёрнутому в его плащ, с какой-то новой, тревожащей интенсивностью. Не дав ей вставить колкость, он уже тянет её за собой, и теперь его пальцы не просто хватают запястье: они сплетаются с её пальцами с неожиданной… нет, не нежностью, решительностью. — «Неудачливая ученица», — повторяет Элоиза, спотыкаясь на порванном подоле. Голос её звучит едко, но к её собственному ужасу, пальцы не вырываются, а сжимают его в ответ. — И чему ты меня можешь научить, о, великий учитель? Как стоять ровно, не падая? Её смешок обрывается, когда Бенедикт резко останавливается, заставляя её врезаться в него плечом. Он поворачивается, и внезапно его лицо оказывается слишком близко. Маска скрывает всё, кроме глаз, в которых вспыхивает опасный, почти хищный блеск. — Урок первый, — его голос звучит мягко, а пальцы поправляют складки плаща с мнимой заботливостью, — если желаешь уязвить… — его ноготь лёгким движением проводит по обнажённой коже у ключицы, и Элоиза ощущает, как всё тело внезапно напрягается, — делай это прежде, чем на тебя набросят покров учтивости. Он наклоняется. — А урок второй… — шёпот обжигает ухо, — не ерничай со мной, когда твоё платье держится на одной ленте… — губы почти касаются мочки уха, — …и моём самообладании. Элоиза ощущает, как волна тепла поднимается от шеи к щекам, окрашивая их в тон её дерзкого платья. Её голос звучит резко, но губы предательски дрожат, выдавая то, что она так отчаянно пытается скрыть: — Твоё самообладание? Да, я много слышала о нём, но никогда не видела. Бенедикт внезапно замирает и в следующее мгновение прижимает её спиной к холодной мраморной колонне. Одна рука удерживает сорвавшуюся ленту плаща у её шеи, другая приковывает её запястье к камню с силой, не оставляющей сомнений в серьёзности его намерений. — Вот он, твой первый урок, — голос его звучит низко и чётко, колено впивается в складки её юбки, предотвращая соскальзывание ткани, но поза говорит о чём-то далёком от братской заботы. — Моё самообладание — единственное, что мешает мне сорвать с тебя этот плащ и показать всему свету, как «Червонная королева» краснеет до самых… — его взгляд скользит вниз, медленно, намеренно, — …перстней на пальцах ног. Внезапно он отшатывается, словно обжёгшись, и с нарочитой небрежностью принимается поправлять перчатки — этот слишком резкий, слишком театральный жест выдаёт его больше, чем дрожь в пальцах. — Но ладно… ищем мою Синюю Деву. — Бенедикт делает шаг назад, и его голос звучит нарочито легкомысленно, но пальцы нервно теребят край перчатки. — Хотя теперь я почти надеюсь, что она действительно призрак, иначе придется объяснять, почему я забыл ее черты, пока ты… Он резко обрывает себя. Внезапная тишина между ними кажется громче, чем весь шум бала. Его пальцы, горячие даже через тонкую перчатку, сжимают её запястье. Он тянет её к террасе, где ночной ветер играет с забытой синей маской, сорванной с кого-то из гостей, — ирония судьбы, болтающейся на перилах, как насмешка. Элоиза, ещё не оправившаяся от его слов и собственной реакции на них, смотрит на его спину: на знакомые линии плеч, которые она видела тысячу раз, но которые сейчас кажутся чужими, напряжёнными, принадлежащими не брату, а какому-то другому, опасному мужчине. Её пальцы почти против воли сжимают его руку с неожиданной силой, и она не может понять: то ли это гнев, то ли страх, то ли что-то третье. На пороге террасы она вырывает руку из его хватки, но кожа под перчаткой продолжает гореть. Ночной ветер треплет её растрёпанные локоны, вырывая несколько прядей из некогда безупречной причёски, а плащ Бенедикта — теперь её единственная защита — развевается, как знамя на поле боя. — Твоя Синяя Дева? — голос её звучит резко, но в нём нет привычной язвительности, только что-то новое, хрупкое и колючее одновременно. — Ты всерьёз думаешь, что после всего… этого… — её жест охватывает и их близость у колонны, и порванный подол, и его плащ на её плечах, — я всё ещё готова помогать тебе в твоих… поисках? Шаг назад. Каблук со стуком ударяется о мрамор. Бенедикт застывает. Лунный свет превращает его маску в призрачную полумаску, за которой скрывается человек, которого Элоиза, кажется, видит впервые. Его пальцы сжимаются в кулаки. — Что ты хочешь услышать, Элоиза? — его голос низкий, почти хриплый, и в нём нет ни намёка на привычную игру. Что-то горячее подкатывает к горлу. Она отворачивается, но её пальцы вопреки всему вцепляются в складки его плаща, одновременно пытаясь и стянуть его, и закутаться плотнее, как будто эта ткань стала последней нитью, связывающей их прежние, простые отношения. — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться! — вырывается у неё. — Ты не Аполлон, ты не влюблён в какую-то призрачную деву в синем, ты просто… Она замолкает, потому что Бенедикт внезапно, резко снимает с себя маску. Его лицо в лунном свете кажется незнакомым: глаза горят не насмешливым блеском, а чем-то куда более опасным, губы, обычно готовые к улыбке, сжаты, брови сведены не в привычной шутливой гримасе, а в выражении, которое она не может или не хочет прочитать. — Просто что, Элоиза? — он делает шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить к перилам. Его голос тихий, но каждое слово звучит отчётливо. — Говори. Раз уж ты всегда такая смелая. Её дыхание сбивается. Она никогда не видела его таким: без масок, без шуток, без той стены, за которой он всегда прятался. И самое страшное: она не знает, кто скрывается за ней. И боится узнать. — Я не смелая, — говорит Элоиза, и собственный голос кажется ей чужим. — Всю жизнь я воображала себя умнее других, мудрее этих жеманных кукол в бальных залах. — Её пальцы судорожно сжимают складки платья. — А теперь понимаю… я просто пряталась за книгами и остротами, как трусливый заяц за кустами. — Губы её дрожат, и она кусает нижнюю, чтобы остановить эту предательскую дрожь. — Я не знала… не представляла, что можно так… — её взгляд скользит по его лицу, — так бояться собственных чувств. Она прикрывает глаза рукой — детский жест, который не совершала с десяти лет, — пытается спрятаться от стыда, от этого нового, невыносимого чувства, что разливается по телу горячим теплом. Но маска мешает, впиваясь перьями в кожу. Она дёргает за ленты, но перья путаются в её растрёпанных локонах, цепляясь, как колючки, как её собственные противоречивые мысли. Бенедикт подходит ближе, медленно, словно к дикому животному, которое может в любой момент сорваться в бегство. Его пальцы, обычно такие уверенные с кистью, теперь осторожно высвобождают маску из её волос, развязывают узел за узлом, один за другим. Его рука задерживается у её виска на мгновение дольше, чем нужно — пальцы слегка дрожат, касаясь кожи, — но он быстро отстраняется, делая вид, что озабочен своим смятым рукавом. — Мы оба знаем, что будет, если сделать ещё шаг, — его голос звучит ровно, но в нём слышится лёгкая дрожь. — Ты действительно готова навсегда стереть ту черту, что отделяла нас? Готова к тому, что после этого уже не будет пути назад? — его губы искривляются в горьковатой полуулыбке. — Ни притворных улыбок за завтраком, ни братских шуток, ни возможности сделать вид, будто ничего не случилось. Его глаза тёмные, почти чёрные в этом свете, и в них — не вызов, а вопрос. — Или… — он слегка наклоняется ближе, и его дыхание обжигает её кожу, — ты предпочитаешь снова надеть маски? Взять свои слова обратно? Сделать вид, что этот разговор — всего лишь ещё одна наша игра? Он протягивает ей треснувшую маску — зеркало их нынешнего состояния, и в его глазах больше нет намёка на привычную игру, только немой вопрос: «Выбирай: правду или наше годами отточенное притворство?» Элоиза касается маски. Её пальцы, обычно такие твёрдые, когда держат перо или рвут страницы дневника, теперь медленно скользят по трещине. — И ты сможешь так жить? — она стучит ногтём по маске. — Притворяться, будто между нами ничего не изменилось? — Голос её дрожит, но не от страха — от ярости. Ярости на себя, на него, на весь этот нелепый маскарад. Маска со звоном падает на мраморный пол. — Я не смогу. Бенедикт резко выдыхает, и его пальцы сжимают её запястье. — Чёрт возьми, Элоиза… — его голос ломается, и в нём впервые за этот безумный вечер нет ни капли насмешки. — Ты всегда была сильнее меня. И прежде чем она успевает ответить, он уже увлекает её в тень колонн. Его ладонь прижимается к её груди — не любовный жест, а скорее отчаянная попытка убедиться, что её сердце бьётся так же бешено, как его собственное. — Ты не играешь. И я… — произносит он, и его слова будто вырываются из самой глубины груди, хриплые, сдавленные, — Я больше не могу. Не могу притворяться, будто не вижу, как твои глаза темнеют, когда я подхожу слишком близко. Не могу делать вид, что не замечаю, как ты задерживаешь дыхание, когда моя рука случайно касается твоей. — Он резко проводит ладонью по лицу. — Всё это притворство… оно сводит меня с ума. Где-то за спиной разбивается бокал. Бенедикт наклоняется, и его губы впервые касаются не сестриной щеки в братском поцелуе, а уголка её губ. — Теперь маска не понадобится, — он шепчет, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. В его глазах — неприкрытый вызов, но и страх тоже. Элоиза не чувствует себя сильной. Её колени подкашиваются, а в ушах стучит кровь. Но она вскидывает подбородок вверх с привычным упрямством, словно тело само помнит тысячу споров, где гордость брала верх над здравым смыслом. — И это всё, Бенедикт? — её пальцы дрожат, когда она касается уголка губ, где ещё теплится его поцелуй. Голос звучит насмешливо, но в нём проскальзывает что-то новое, хрупкое и неровное. — Такое… такое я могла бы ожидать от себя. По неопытности. — Её руки внезапно вцепляются в его позолоченный воротник, притягивая ближе, пока между ними не остаётся места даже для воздуха. — Но ты-то… ты же должен знать лучше. Ведь я твоя… — губы её дрожат, — твоя кто? Неудачливая ученица? Хищная рыбка? Или… Бенедикт откидывает голову назад с хриплым звуком, чем-то средним между смехом и стоном. Его руки обвивают её талию с новой, опасной уверенностью. — О, нет, моя ядовитая рыбка, — его губы скользят по линии скулы, оставляя за собой влажный след, а зубы слегка задевают мочку уха, заставляя её вздрогнуть. — Если бы ты была просто ученицей… — внезапный укус в нижнюю губу, достаточно резкий, чтобы заставить её ногти впиться ему шею, — …я бы давно махнул на тебя рукой. Но ты всегда была чем-то гораздо большим. Его ладонь скользит под плащом, обнажая её плечо, и вдруг он замирает, будто осознавая, что его пальцы сейчас пересекают не просто границу декольте, а ту невидимую черту, которую они оба годами обходили. — Ты всегда была… — его голос срывается, когда её ногти оставляют на его коже полумесяцы, — …единственным человеком, перед которым мне не нужна маска. И прежде чем она успевает ответить своей привычной колкостью, Бенедикт наконец целует её не как сестру, не как случайную партнёршу на балу, а так, будто они оба вот-вот исчезнут, как та самая Синяя Дева. Элоиза неумело отвечает на поцелуй. Её губы дрожат, а из горла предательски вырывается тихий всхлип — звук, который она никогда бы не допустила при других обстоятельствах. Её руки, обычно такие точные и уверенные с пером, теперь живут собственной жизнью: цепляются за его спину, скользят по лопаткам, впиваются в шею, пытаясь запечатлеть каждую деталь на ощупь. — Боже, Бенедикт… — её шёпот растворяется в поцелуе. — Если это… то, что скрывается в брачных покоях… — пальцы её впиваются в его волосы, когда он исследует её нёбо, и мысль теряется на полуслове. Тело само выгибается навстречу, опережая разум. — Почему… никто не предупредил… что это так… — дыхание сбивается, когда его ладонь скользит по её боку, — …так невозможно прекрасно? Бенедикт отвечает не словами, а новым поцелуем, медленным, влажным, намеренно растянутым, будто давая ей время осознать каждый момент. Когда он наконец отрывается, его губы блестят в лунном свете. — Потому что, — он прижимает её к колонне, и ледяной мрамор лишь усиливает жар между ними, — если бы все знали… — его пальцы впиваются в её бёдра, поднимая её так, чтобы их тела совпали в каждом изгибе, — не осталось бы ни долга… — язык обводит контур её уха, — …ни приличий… — зубы слегка сжимают мочку, — …ни разума. Он отстраняется, и она видит его глаза — почти чёрные от желания, с узкой полоской голубого по краям. Его голос — хриплый шёпот, в котором смешались вызов и мольба: — Но мы ведь… всегда считали правила… условностями? Где-то вдали раздаются шаги и смех, но Бенедикт лишь глубже втягивает её нижнюю губу между зубов. Его пальцы находят застёжки плаща, и Элоиза чувствует, как плащ соскальзывает с её плеч с шелестом, похожим на вздох. Алый шёлк платья вспыхивает в лунном свете. Она прижимается ближе, говорит, пытаясь сохранить насмешливый тон: — Мужчины наверняка… — его ладонь скользит по её спине, и слова застревают в горле, — обсуждают это… между собой… — пальцы впиваются в его плечи, — а женщины… — резкий вдох, когда его зубы касаются ключицы, — молчат… как всегда… Бенедикт хрипло смеётся, его руки крепче обвивают её талию: — Тебя волнует… справедливость? — губы скользят к основанию шеи, — Сейчас? — Если бы я узнала это… — она пытается продолжить, но его укус под ухом вырывает у неё вскрик, — от другого… Он резко прерывает её, прижимая к себе так сильно, что она чувствует каждую мышцу его тела: — Я бы сжёг… — голос звучит опасно низко, — весь Лондон… — ещё один поцелуй, жгучий и влажный, — чтобы найти того… кто посмел… Его пальцы скользят под разорванным шлейфом платья, движение настолько плавное, что каждый дюйм обнажённой кожи успевает отозваться трепетным ожиданием. Прохладный воздух касается обнаженного бедра, заставляя Элоизу непроизвольно вздрогнуть не от холода, а от этого странного контраста между ледяной мраморной прохладой террасы и обжигающим теплом его пальцев. Её пальцы впиваются в расшитый золотом рукав, когда Бенедикт внезапно меняет траекторию, словно вспомнив о чем-то важном. Движение его плеч становится резким: одним рывком он срывает с себя жилет, и золотые пуговицы, сорвавшись, рассыпаются по мраморному полу с мелодичным звоном. Этот звук, чистый, высокий, словно капли летнего дождя по стеклу оранжереи, на мгновение переносит ее в прошлое. Она снова видит их: двух детей, прижавшихся друг к другу под прозрачным куполом, слушающих, как дождь выстукивает свою тайную мелодию. Элоиза заливается смехом, неприличным, громким, сотрясающим все тело. — Боже правый, ты и вправду… — ее губы прикасаются к знакомой морщинке у его глаза — той самой, что появлялась, когда он пытался сдержать смех во время скучных приемов. — …Так нелеп… Фраза теряется в их дыхании, когда она находит его губы, намеренно, дерзко, без тени сомнения. В этот момент небо взрывается фейерверком. Золотые и пурпурные искры освещают террасу, отражаясь в её расширенных глазах. — Смотри! — она восторженно тянет его за рукав. — Это же в честь нас! Но Бенедикт ловит её подбородок, поворачивая лицо к себе. В его глазах — не фейерверк, а нечто более яркое и опасное. — Не смотри туда. Смотри на меня. Только на меня, — его голос полон ревнивого требования. Он прижимает её ладонь к своей груди, где сердце бьётся с такой силой, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку. — Вот твой салют. Прежде чем она успевает ответить, он подхватывает её на руки. Алый шёлк платья обвивается вокруг них, как знамя восстания против всех. — А теперь молчи, сестра, — шепчет он, целуя её так, словно хочет вобрать в себя каждый звук, каждую мысль, каждую частицу её существа. Где-то внизу дамы ахают от восторга, наблюдая за фейерверком, но Бенедикт уже уносит Элоизу вглубь сада — туда, где темнота скроет их от всего мира, где только звёзды будут свидетелями того, что они больше не брат и сестра. — Этот салют, — его последние слова растворяются в поцелуе, — всего лишь жалкая искра по сравнению с тем, что я собираюсь с тобой сделать.