«Те, кого я не спас»

— ….Мы потеряем и тебя тоже.   Слова Инупи повисли в воздухе, как занавес перед разрывом. Несколько секунд — тишина. Потом — резкое движение. Коконой вскочил с пола, книги рассыпались вокруг, как птицы, спугнутые выстрелом. Он подошёл вплотную, лицо его было белым, как мел, глаза — будто затянуты дымкой.  — Потеряете? — Коко прошипел. — Потеряете меня? Ты уже всё потерял, Сейшу. И я тоже.   Сейшу не отступил. Он смотрел в эти глаза и знал — сейчас говорит не просто Хаджиме. Сейчас говорит человек, который разрывается между виной и невозможностью простить сам себя. — Ты не понимаешь, — Коко продолжал. — Ты никогда не поймёшь! Потому что я её не спас! Я бросился в дом, как идиот, с одним желанием — вытащить Акане! Я слышал её голос, я знал, где она… и когда нащупал тело в дыму, я… я подумал, что это она.   Он отступил, тяжело дыша, руки дрожали.   — Я нёс её. Я думал, что сдержал обещание! А когда всё закончилось — ты… ты был в моих руках. Ты.  Инупи молчал. Ни звука. Только взгляд — потрясённый, медленно стирающий грань между тем, кто он был, и тем, кем становился.   — Я вытащил не её, Сейшу. Я вытащил тебя.   И в этих словах было всё: злость, боль, сожаление, безумная, дикая ярость против мира, против самого себя. Но Хаджиме не остановился.   — Иногда я думаю… — его голос стал тише, почти шёпотом, — …что если бы я тогда оставил тебя там… если бы не ошибся… всё было бы иначе. Я бы был счастлив!   Тишина.  Сейшу чуть качнулся, как от удара. Ни крик, ни слёзы не последовали. Он просто отвернулся.   — Я… понял, — только и сказал он, и вышел.  Дверь за ним закрылась. Мягко, почти вежливо. Это было хуже, чем если бы он хлопнул ею. Хуже, чем крик.    Коридор был тёмным. Свет в квартире давно не включали — только лампы от улицы ложились полосами на стены. Сейшу стоял, опершись лбом о холодную поверхность двери. Дышал. Считал вдохи. Один. Два. Три. В груди всё сжалось. Он провёл пальцами по шраму, будто снова ощущая, как кожа плавится, как в ушах звенит крик, как дым вползает под веки. «Я бы хотел, чтобы это был ты». Он не плакал. Сейшу не умел. Но в эту секунду — почти захотел. Почти сломался. Почти. И почему-то — не злился на Хаджиме. Даже сейчас. Он знал, что тот сам живёт в аду. Просто никому не дал ключей, чтобы спасти его. А между тем, в комнате брюнета стало слишком тихо. Даже книги перестали шуршать — они лежали разбросанными по полу, открытые, забытые.   Коконой сел обратно, тяжело. Спина сгорбилась, руки бессильно повисли. Грудь вздымалась рывками. Он шепнул в пустоту:   — Прости.  Сам не знал — кому. Акане? Сейшу? Себе?   Он закрыл лицо руками. Пальцы задрожали. И вместе с дрожью — пришли слёзы. Горькие, горячие, запоздалые. Такие, которые он не позволял себе с той самой ночи, когда решил, что сможет её спасти.   Он вспоминал, как Акане улыбалась, как называла его «слишком серьёзным», как дразнила за то, что он даже в детстве считал мелочь на кассе быстрее всех. Как держала его за руку — крепко, но нежно. И как больше никогда не сможет.  Он плакал. Вновь.   Слёзы капали на страницы книг, размазывали чернила, превращали чёткие графики в грязные разводы. Он схватил одну из книг и со всей силы швырнул в стену.   — Это не спасёт тебя, — прошептал он, и сам не понял, кому говорил. Может ей, что стояла призраком за его спиной, может самому себе, что до сих пор верил в её присутствие — Не спасёт…   «Ещё ведь не поздно», — звучало в голове. Но он знал — поздно. Деньги не оживляют мёртвых.   Он остался сидеть в полумраке. Один. С пустыми руками и разорванной душой.