Ни любви, ни спасения

Лаборатория была тиха, как могила. Воздух тянул на дне живота холодом — пахло железом, хлоркой и чем-то липким, неестественным. Свет — резкий, больничный — отсвечивал от металла, как лезвие ножа. Ушко почти не дышала. Лицо бледное, губы — в тонких трещинах. Она лежала на полу у стены, свернувшись, как кукла, которую уронили и забыли поднять. Была ли она в сознании — не ясно. Иногда она вздрагивала, как от холода, но глаза оставались закрытыми. Масакрик стоял над ней. Молчал. Он держал в руке застывший шприц. Другой рукой сжимал край стола, так крепко, что костяшки побелели. Он не смотрел на неё сразу. Он смотрел в пол, в стену, в пустоту. Как будто искал в себе хоть каплю покоя. Там его не было. Он сделал несколько шагов. Колебался. Потом подошёл ближе. Включил лампу. Медленно надел перчатки, взял чистые бинты, вытащил охлаждённую сыворотку восстановления. Все движения были механическими. Словно он не лечил, а чинил сломанный прибор, без права на эмоции. Он не говорил ни слова, когда осторожно касался её кожи, счищал кровь, восстанавливал ткани, возвращал пульс. Всё, что он когда-то разрушил. Это было как извинение — но без слов. Он не умел извиняться. Никогда. Он просто восстанавливал. Потому что не мог оставить её вот так. Он не был добрым. Но он был не безразличным. Флэшбэк Он был ребёнком. Маленьким. Стоял в тёмной кухне, кутаясь в старый халат, смотрел на отца. — Ты обещал, — сказал Масакрик. — Ты обещал, что не уйдёшь. Отец стоял в проёме двери. Молча. Потом коротко сказал: — Мужчины не обязаны выполнять каждую глупую клятву. И ушёл. Дверь захлопнулась, как сегодня. С тех пор Масакрик терпеть не мог ложь. Ложь разрушала. Она жгла, как кислота. Он вернулся в настоящее, стоя над Ушко. Он вспомнил, как Клубничка тогда вылизывала каждое слово: «Она всё испортила, Масакрик… Она мешала нам…» Он тогда поверил. Он был глуп. Или просто слеп. И он выместил это всё — не на Клубничку, а на Ушко, на самую беззащитную. И теперь, когда он смотрел на её избитое лицо, он чувствовал не только вину. Он чувствовал ярость — на Клубничку, на себя, на то, что доверился. Всё, что они тогда вместе строили — всё это он сжёг. Операция, которую делал с ней. Тело. Пациент. Всё. В огонь. До пепла. Потому что это была ложь. Ложь, в которой участвовала Клубничка. Он ненавидел её за это. Но злость его, как всегда, хлынула не туда. Он был похож на машину, которая ломается не по инструкции — и крушит рядом тех, кто ближе всех. Он смотрел на Ушко, уже почти восстановленную. Она открыла глаза. Медленно, слабо. — Почему ты… вылечил меня? — прошептала она. Голос — еле слышен, как треск тонкой плёнки. Он сжал челюсть. Внутри всё горело. Он хотел сказать: “Потому что ты важна. Потому что я тебя не выношу видеть в крови. Потому что я виноват.” Но это было бы слишком честно. Он бросил взгляд в пол и холодно произнёс: — Потому что ты мне мешала. Я не могу работать, когда кто-то рядом умирает. Это не ради тебя. Это просто… необходимость. Её лицо дёрнулось. Как будто она снова получила удар. Он это заметил — и от этого стало ещё хуже. Он отвернулся. Но она не отводила взгляда. — Прости, — шепнула она. — Я… это всё моя вина, да? Масакрик сжал кулаки. Он не знал, как ответить. Но злость всё ещё клокотала внутри — не к ней, а к Клубничке, но вырвалась она всё равно на Ушко. — Замолчи, — отрезал он, жёстко. — Просто… не лезь. У тебя был один шанс быть полезной — и ты всё испортила. Он ушёл. Дверь захлопнулась. Ушко осталась одна. Вся её суть — разбитое стекло. Сердце билось медленно, будто устав от выживания. Она посмотрела в потолок. Там не было света. Только трещина. Она повернула голову в сторону. В углу — старый, забытый инструмент. Обломок металла, блестящий, острый. Она не потянулась к нему. Но запомнила, где он лежит. И впервые позволила себе намеренно представить, как может исчезнуть. Чтобы Масакрик больше не смотрел на неё так. Чтобы не чувствовать, как боль внутри сильнее любой сыворотки.