trust me, then shoot

      Два месяца — именно столько потребовалось Чимину, чтобы исчезнуть, привыкнуть к новой обстановке. Он уехал в Пусан — туда, где никому не было дела до чужих лиц. Знал, что Мин будет искать везде, но вряд ли у себя под носом. Снял крошечный домик недалеко от моря. В нём пахло солью, пылью и старым деревом.       Здесь не было ни камер, ни охраны, ни голосов, зовущих по фамилии. Блондинистые волосы он срезал сам. Теперь они были чёрными, густыми и короткими. Волосы больше не блистали белым цветом, а были похожи на уголь. Он перестал бросаться в глаза.       Он умел прятаться. Всё: детство, подростковый бунт, журналистика — научили его растворяться, становиться незаметным. И теперь Чимин использовал каждое знание: фейковые аккаунты, оплата в крипте, псевдоним, фриланс-заявки на переводы, статьи и даже научные работы. Он почти закончил старую рукопись, начатую ещё в университете, — прозу о свободе. Как иронично...       Было тяжело, но он справлялся. Деньги из заначки тянулись, как сгущёнка. Он просто ел, много спал, а иногда — вовсе не спал, особенно в полнолуние. Он не позволял себе вспоминать Юнги. Но иногда, когда туман полз по воде, он чувствовал его запах — тяжёлый, кожаный, горький. Сердце тогда болело особенно.       Через неделю после побега он почувствовал странную слабость. Чимина тошнило от кофе, от запаха морепродуктов, от собственного тела. Он подумал, что это последствия стресса, но когда на третий день у него началась лёгкая лихорадка и тело стало раздражённым, как будто в нём не хватало места, он заподозрил… другое.       Он купил тест в аптеке на углу. Когда проявились две полоски, он не заплакал, не закричал, а просто долго сидел на полу, обхватив себя руками.       «Юнги. Я…», — думал он и вспоминал те ночи с Юнги, особенно последнюю, перед тем, как всё рухнуло. Ночь, когда Юнги держал его так, как будто этот мир принадлежал только им. Когда они не говорили, не думали, не боялись, а просто были. Он пересчитал дни. Это было… возможно. Всё сходилось. Он беременен.       В следующие сутки он не выходил из дома. Его трясло, было ужасно страшно, но не за себя, а за то крохотное, невидимое, что уже жило внутри. Он клялся, что теперь никому не даст до себя добраться. Никому... Только сам. Только он. И он нарушит обещание, данное Тэхёну: он не вернётся.       Чимин начал пить витамины, сменил рацион, читал статьи, писал, дышал, пытался быть тихим и живым. Смотрел на своё отражение в мутном зеркале и повторял: «Я не потеряю ни ребёнка, ни себя».       Он изменился: уже не язвил, стал тише, глубже, сильнее. Но внутри него иногда звучал голос, который он так и не смог вычеркнуть: «Мин Юнги, ты станешь отцом, но ты об этом не узнаешь».

🩶🩶🩶

      Первые три дня после побега Чимина в доме Мина стояли только крик, грохот и, как следствие, — горы разбитого стекла и окровавленные кулаки.       — Я его закопаю! Прямо под этим чёртовым домом! Сожгу всё, что он трогал! Всех, кто был с ним в одной лодке, вытравлю, как крыс!       Никто не решался остановить его, даже Тэхён. Чонгук, сжав зубы, молча ходил за ним по пятам, подбирал обломки и отдавал приказы охране не приближаться.       Юнги не ел, не спал, только рвал, выл, выбивал злость из стены, пока пальцы не разбивались в кровь.       На четвёртой неделе всё изменилось.       — Мин, — тихо сказал Чонгук, войдя в его кабинет. Его лицо было как камень. — Я нашёл того, кто слил коды.       Юнги резко поднялся.       — Что?!       — Подставной архивист. Работал по фальшивым документам. Сливал всё напрямую людям Тэгона. У нас есть аудио- и видеопризнание.       Юнги застыл. У него не шевелился ни один мускул, а лицо стало безжизненным.       — Чимин не сдавал меня?       — Нет. Он чист, Мин. Абсолютно. Точнее, да, он тоже был от Тэгона, но он не передавал никаких данных. Судя по всему, переобулся на ходу и решил не играть в игры. Ещё люди Ли под пытками рассказали, что Пака шантажировали его близким другом и ребёнком.       Тишина после этих слов была пугающей. Полученная информация стала не облегчением, а приговором.       Юнги медленно опустился в кресло, будто в нём отключилось всё.       — Тогда я… — прошептал он, — я сам его убил.       Он не ел ещё несколько дней. Не пил ничего, кроме виски. А потом… упал. Впал в коматозное алкогольное состояние, не различая дня и ночи. Хосок и Джун усиленно пытались вытащить его: закрыли в апартаментах, заставили протрезветь и прийти в себя.       А потом начались поиски. Они подключили все свои связи: частных информаторов, хакеров, медиков. Отслеживались камеры на вокзалах, в аэропортах, проверялись базы данных пропавших омег. Было много намёков: парикмахер в Тэгу, водитель такси в Мокпо, продавец газет в Сувоне. Получалось, что по своим документам Чимин никуда не улетал, но никто не отменял поддельные. Проверили даже все морги, но всё оказалось бесполезно. Чимин бесследно исчез...       Тэхён однажды предположил:       — Он не хочет быть найденным не потому, что боится, а потому, что ему больнее, чем тебе.       Юнги молчал. Он уже знал, что именно Ким тогда выпустил Чимина.       — Зачем ты это сделал? — спросил Юнги тихо, без криков и эмоций.       Тэхён сразу понял, о чём он спрашивает:       — Потому что я единственный, кто ему поверил.       Мин тоже стал другим. Стальная маска снаружи стала ещё жёстче, а внутри догорали остатки пепла.

🩶🩶🩶

      В это же время в одной из квартир на окраине Сеула, Джун и Джин сидели за столом. Джун держал ладонь Джина в своих больших крепких руках.       — Он жив, — мягко сказал Джун. — Он сбежал, но мы не знаем, где он. И Юнги уже знает, что Чимин его не предавал. Но почему он не позвонил тебе? Заставляет тебя переживать?       Джин задрожал.       — Потому что его сердце разбито, Джун. А он не умеет демонстрировать раны. Он всегда лечил чужие, а свои только прятал.       Джин поднял глаза. Они блестели, но он продолжил:       — Я знал, что он не предатель. Я знал, что он работает тайно. Но... я не знал про угрозы. Он это утаил. Просто просил беречь Ари, и если что — исчезнуть.       Джун тихо сжал его руку.       — Мне приходило сообщение с анонимного номера с предупреждением, что тебе и малышке угрожает Тэгон и вас надо спрятать. Значит, это был он. Мы найдём его, потому что теперь все хотят вернуть его домой.

🩶🩶🩶

      В Пусане тёплый ветер, который так любил Чимин. Море сегодня было спокойным, блестело серебром на солнце. Он возвращался с рынка: в плетёной сумке лежали фрукты, молоко, витамины, новая книга.       Животик под свободной рубашкой уже невозможно было спрятать: округлый, живой, он мягко толкался изнутри, будто малыш чувствовал солнце.       Пак шёл медленно, не торопясь, впервые за долгие месяцы ощущая покой. «Наверное, они уже не ищут меня, смирились...» — подумал он.       Чимин остановился у уличного киоска, чтобы купить рисовые пирожки. Сняв маску с лица, он уже приготовился укусить, как в этот момент почувствовал лёгкое беспокойство. Интуиция, давняя, надёжная, ещё из тех времён, когда он ходил на подставные встречи и писал скандальные статьи... Он медленно обернулся, и сердце резко ухнуло, когда он услышал удивлённое:       — Чимин?       На несколько мгновений весь шум улицы исчез, остался только знакомый голос. Тот, который спас его тогда, в ту ночь. Тот голос, который сотни раз пытался познакомиться с ним в кофейне. Хосок стоял в нескольких шагах, держа в руке пластиковый стакан с кофе. Он выглядел как всегда: собранный, в очках, будто обычный турист, но легко читалось напряжение.       Чимин застыл. Он не знал, что сказать. Он не знал, может ли вообще говорить. Всё тело как будто сжалось в пружину, инстинкты требовали одного: защитить живот! Хосок осторожно шагнул ближе.             — Ты… жив. Ты правда жив? Мы… — он осёкся, — Мин…       Чимин вскинул руку.       — Не говори! Не сейчас... — голос был твёрдым, но внутри всё дрожало. — Здесь людно. И я… мне нужно… присесть.       Хосок посмотрел вниз и впервые заметил живот. Его глаза расширились, он замер, будто земля ушла из-под ног.       — Чимин…       — Шесть месяцев, — тихо сказал он. — Я не знал, а потом оказался тут.       Тишина, долгая и тяжёлая... Хосок медленно выдохнул.       — Он с ума сходит. Уже полгода. Мы думали, ты... Я сам уже почти перестал верить, что найдём, но он не сдаётся. Всё ещё ищет... Кто же знал, что ты тут, буквально под носом.       — Он бросил меня в клетке, — сказал Чимин. — Он закрыл меня в комнате и сказал, что я никто. Он не дал мне сказать ни слова. Он пригрозил, что пристрелит меня.       — Он ошибся, вспылил! Тогда эмоции взяли верх, — Хосок приблизился на шаг. — Он пил, спал на полу, не ел. Он перестал быть собой, но всё равно не сдался. Он ищет тебя. Каждый день...       Чимин отвернулся, губы его дрожали. Слёзы выступили в уголках глаз.       — Мне так страшно… — прошептал он. — Я не знаю, примет ли он… нас. А если примет, то что будет дальше? Он глава мафии.       Хосок подошёл ещё ближе.       — Он примет! Он молится на твои фотографии, чтобы просто узнать, где ты, чтобы узнать, что с тобой всё хорошо. Чимин, всегда скрываться не получится! Как ты будешь рожать? Как оформлять ребёнка? Рано или поздно, но он найдёт тебя. Позволь мне сказать ему, что ты жив, что ты в безопасности!       Чимин долго молчал, затем неуверенно кивнул.       — Только не говори, где я. Просто скажи, что у меня всё хорошо, и... и что он станет отцом. Я хочу, чтобы он знал это.

🩶🩶🩶

      Легкий дождь шёл с самого утра. По подоконнику стекала тонкая струя воды. В кабинете стояла тишина, только гудел кондиционер и пахло табаком — Мин Юнги снова начал курить.       Он сидел, склонившись над столом, рассматривая старую фотографию: ту, где Чимин смеётся, чуть наклонив голову, а солнечный свет падает ему на щёку. Её он берёг всегда, даже когда рвал другие — эту оставлял.       Дверь распахнулась без стука, и на пороге появился Хосок. Мокрый, с жёстким лицом. В руке — капающий зонт.       Юнги даже не поднял взгляда.       — Лучше бы ты пришёл с какой-нибудь вестью. Всё остальное — зря.       — Он жив, — сказал Хосок без предисловий.       Повисла тишина, как будто комната погрузилась в вакуум.       Юнги медленно поднял глаза.       — Где?       — Не скажу, — сразу ответил Хосок.       Мин молниеносно подлетел к нему и схватил за воротник.       — Что?! Ты что, издеваешься?! — несдержанно закричал Юнги.       — Он попросил. Он ещё не готов... Он боится, и у него есть на то веские причины, — спокойно, чтобы не распалять Юнги, ответил Хосок.       Юнги отошёл от друга и в раздражении скинул пепельницу со стола. Она разбилась, как и всё остальное, что он когда-то держал в руках.       — Ты нашёл его и молчал? — он опять подошёл вплотную. — Как давно ты знаешь? Где он?! У него кто-то есть?!       — У него есть ребёнок, Мин.       Юнги замер. Тело словно окаменело.       — Что? — голос будто надломился. — Что ты сказал?       — Он на шестом месяце беременности. Он носит твоего ребёнка. Он не знал, пока не сбежал, а когда узнал — было уже поздно возвращаться. Он боится...       Юнги сделал шаг назад, споткнулся о край кресла. Он опустился в него, как будто в грудь ударили настоящим молотом.       — Он… беременный?       Хосок кивнул. Юнги провёл рукой по лицу. Сильно. Грубо. Он вдруг задышал тяжело, как будто задыхался.       — Боже… — хрипло сказал он. — Я кричал на него, я угрожал ему. Я бросил его в комнате, как животное… А он… он не предавал, любил меня, ещё и носил моего ребёнка!       Его глаза были полны боли, такой глубокой, что даже Хосок опустил взгляд. Но слёзы так и не пролились.       — Он хотел, чтобы ты знал. Больше ничего, никаких требований. Попросил не сообщать местонахождение и передать, что ты скоро станешь отцом.       Юнги прикрыл глаза. Плечи дрожали. Он обхватил голову руками, вжимаясь в кресло.       — Я не достоин… — прошептал он. — Я не достоин ни его, ни ребёнка.       Хосок подошёл.       — Это уже не тебе решать, Мин. Он жив. И ребёнок жив... А дальше… дальше ты должен бороться, если хочешь их вернуть.       Юнги молчал, но внутри него загорелся огонь. Не ярости, а жизни.

🩶🩶🩶

      Сквозь полуприкрытые шторы льётся тёплый свет от фонарей у главного входа. На массивном дубовом столе — раскрытая папка с отчётами, недопитый кофе, несколько снимков с камер наблюдения. Юнги сидит в кресле, усталый, с опущенными плечами и взглядом, потерянным где-то между прошлым и будущим.       Дверь приоткрывается неслышно, осторожно.       — Юни… — тянет по-детски тонкий голос, и Юнги поднимает глаза.       На пороге — его братья, Хан и Со. В одинаковых пижамах с дракончиками, с растрёпанными после сна волосами и плюшевыми игрушками в руках.       — Вам не спится? — устало улыбается он.       — У тебя грустные глаза, — говорит Хан. — Мы пришли спросить, что случилось.       — И помочь, если можно, — добавляет Со, серьёзно уставившись на него снизу вверх.       Юнги прикрывает лицо ладонями на мгновение, а потом тихо отвечает:       — Я... Я обидел одного очень важного человека и теперь не знаю, как он сможет мне снова поверить.       Близнецы переглянулись. Хан топает босыми ножками ближе и садится на край кресла.       — А ты сказал «прости?»       Юнги опускает взгляд.       — Нет, — грустно вздыхает Мин.       — Тогда напиши письмо, — с уверенностью предлагает Со, почёсывая нос. — Нам няня говорила, что если не знаешь, как сказать, то можно написать письмо. Только не короткое, а настоящее.       Юнги смотрит на них — и вдруг чувствует, как в груди что-то дрогнуло, будто маленькие ручки осторожно сдвинули тяжёлую плиту, придавившую сердце. Он медленно кивает, берёт чистый лист бумаги и ручку.       — Вы правы, — шепчет он. — Спасибо, малыши.       Близнецы довольно кивают и укладываются на диване у стены, обнявшись с игрушками.       Юнги остаётся за столом. Пододвигает лист, будто это не просто бумага, а мост к тому, кого он так боится потерять, и начинает писать... Пальцы дрожат, слова выходят из самой глубины души. И каждое — не просто извинение. Это признание любви, вины, надежды.       В следующий свой приход Хосок застал Юнги в кабинете, окружённого тишиной и дымом. Тот сидел за столом, перед ним — конверт.       — Передай ему. Если не захочет читать — не заставляй, просто оставь.       Три дня спустя, под вечер, когда небо над Пусаном было мягким и розовым, Хосок вновь появился у дома на окраине. Он постучал мягко и ненастойчиво.       Чимин открыл дверь. Хосок сразу обратил внимание, какие у него усталые глаза, как сильно проступает живот под мягкой тканью серой майки.       — Я не говорил, где ты, — тихо сказал Хосок. — И не скажу никому, если ты не захочешь.       Он протянул конверт. Чимин взял письмо дрожащими пальцами и не сразу открыл.       — Если… если понадобится помощь — звони мне в любое время, — Хосок задержал взгляд. — Ты не один, понимаешь? Я благодарен Мину, и раз уж именно я тебя нашёл, то обязан помогать.       Чимин кивнул и закрыл дверь. В ту же ночь он вскрыл конверт. Письмо Мина было написано от руки, что удивило Чимина. Он читал медленно и вдумчиво, а затем несколько раз перечитывал. После тихо, почти беззвучно, плакал, прикрывая рот рукой.       «Я не знаю, как выразить свои чувства. Меня всю жизнь предавали, и в этот раз информация о том, что именно ты, человек, который стал мне так близок и так дорог, и есть засланный, обрушила всё внутри. Меня сорвало. Я не знал, что внутри тебя растёт жизнь. Я даже подумать не мог, что в тот момент, когда дико кричал на тебя, ты уже был питающим миром для моего ребёнка. Я не знал, не осознавал, насколько ты дорог мне! Но это не оправдывает меня. Если ты никогда не сможешь меня простить, я пойму... Но если ты хоть раз почувствуешь, что нуждаешься… хоть в капле моей силы, поддержке моего плеча, тепле моего дыхания — просто скажи...       Я не приду, если ты не захочешь, но я всегда буду рядом. Всегда! Я люблю тебя, Пак Чимин. Люблю не как слабого или сильного, а как единственного».       Всю ночь омега так и не сомкнул глаз.       Прошла неделя. На шестом месяце организм стал капризнее. Сначала появилась небольшая боль в пояснице, потом головокружение, потом как-то резко живот стало тянуть внизу. Чимина охватил страх, который показался ему сильнее дико кричащего Юнги. Чимин не мог дышать. Пальцы дрожали, когда он тянулся за телефоном.       — Хосок? — голос срывался почти на рыдания. — Мне плохо, пожалуйста…       Тот приехал буквально через полчаса, будто был где-то рядом и ждал звонка. Без лишних слов и вопросов он поднял трясущегося от страха Чимина на руки и отвёз к себе.              В доме у Хосока было тихо и спокойно, пахло чаем и кожей... И это делало дом совершенно не похожим на типичные дома семей мафии.       Чимин лежал на диване, укрытый пледом, с капельницей и согретыми ступнями. Семейный врач Хосока осмотрел его и вынес свой диагноз:       — Усталость, стресс и, похоже, нехватка магния. Ребёнок в порядке, но вам нужно отдыхать. Весь организм — на пределе.       Когда врач ушёл, Чимин закрыл глаза, а потом прошептал:       — Я думал, что я справлюсь сам, но, как выяснилось, я не железный. И он не железный.       Хосок сел рядом.       — Ты и не должен быть таким. Я не думаю, что ты слабый, если ты об этом, но ты не один. Когда-то Юнги сделал для меня нечто очень важное, а вот сейчас я готов отплатить ему тем же: оберегать его омегу и ребёнка.       — Он знает, что я у тебя? — еле слышно спросил Чимин.       — Нет, — мягко ответил Хосок. — Я не говорил. Поспи.

🩶🩶🩶

      Ночь была тихой. Тревожно-тихой. Мин Юнги не спал — он почти не спал с того дня, как Хосок сказал ему, что Чимин жив. Он сидел на крыше своего дома в пальто, с чашкой холодного кофе в руках. Глаза были устремлены в город — в эту бесконечную сеть света, асфальта и лжи. Его интуиция разрывала грудь изнутри, как будто бы он очень нужен Чимину и малышу.       В тот вечер он не планировал никуда ехать, но, когда часы пробили полночь, он вышел из дома. Юнги поехал бесцельно: просто сел за руль и поехал. Улицы мелькали, как кадры фильма. Он ехал, влекомый каким-то непонятным чувством, которое давило его изнутри. И вдруг затылок защекотал знакомый холод. Его ладони сжали руль, а сердце заколотилось. Он оказался на знакомой улице... Вот и дом Хосока. Он заглушил мотор. Сердце уже билось где-то в горле. Он не стал звонить, писать сообщение. Просто вышел, подошёл к двери и постучал. Охрана на входе его сразу впустила, а Хосок распахнул дверь дома. На нём были домашние штаны и майка, в руке — кружка. На лице застыло удивление.       — Мин?       — Он у тебя? — голос Юнги был низким и хриплым, не угрожающим, а скорее умоляющим.       Хосок отвёл взгляд, но возразить не смог.       — С ним всё в порядке? Я должен его увидеть, хотя бы раз. Услышать, понять, что он… правда жив.       Хосок внимательно посмотрел ему в глаза.       — Он спит. Ему было плохо. Он испугался, Мин. Испугался за себя и за вашего малыша.       — Я не трону его, — пообещал Юнги. — Не подойду. Просто… позволь мне побыть рядом. Хотя бы за дверью.       И Хосок впустил.       — Иди. Первый этаж, по коридору направо.       Коридор был тёмным, только тёплый свет из-под двери спальни пробивался полоской на полу. Юнги стоял, не касаясь стены, не двигаясь, будто боялся, что любое движение разрушит тишину. Он не слушал шагов, не звал, не трогал ручку двери. Он просто вдыхал и понимал, что его мальчик тут.       Запах Чимина был таким же, как всегда, но теперь в нём появилось что-то новое, что-то тёплое, мягкое, беззащитное. Запах ребёнка... Едва уловимый, но живой. И этот запах бил по нервам сильнее любого слова.       Юнги закрыл глаза. Пальцы сжались в кулаки. «Я кричал на него. Я угрожал ему. Я держал его, как в клетке. Я оставил его одного, когда он уже был не один». В груди пульсировала боль, но теперь без злости, без претензий. Только вина. Только любовь. «Он справился без меня. Он выбрал себя. Он сильнее, и если он не захочет, чтобы я был рядом... я уйду. Я должен буду уйти». Он сделал шаг назад, потом ещё один, и в этот момент раздался щелчок, и дверь открылась.       Свет изнутри осветил коридор. В дверном проёме стоял он... Пак Чимин, с достаточно большим животиком, в широкой светлой рубашке, с растрёпанными волосами, щеками, на которых всё ещё розовел сон… В его удивлённых глазах отразился весь мир Юнги.       Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Юнги застыл, а Чимин инстинктивно держал руку на животе. Защищал, но не прятал.       — Ты здесь... — прошептал он.       Юнги сглотнул.       — Я ухожу. Я только хотел… убедиться, что ты в порядке.       Он отвернулся и сделал шаг.       — Мин.       Тот резко остановился и сжал зубы.       — Почему ты всегда хочешь уйти, когда мне нужно, чтобы ты остался? — тихим голосом прошептал Чимин.       Юнги медленно развернулся. В его глазах отразилось всё: страх, надежда, любовь, которая не просит, не требует, а только ждёт.       — Потому что я не знал, что ещё могу дать, кроме боли, перестрелок и вечных разборок между семьями.       Чимин смотрел на него.       — Тогда попробуй дать… тепло. Останься. Я хочу, чтобы ты остался. Мы хотим... — омега нежно провёл рукой по животу.       Разлившаяся тишина наполнилась глубоким смыслом.

🩶🩶🩶

      Год спустя.       Новый загородный дом стоял у подножия холма, окнами в сторону моря. Белый фасад, деревянная веранда, сад с качелями, залитыми утренним солнцем. Пахло зеленью, жареным сладким рисом и чем-то тёплым, домашним. Смех летал над травой, как лёгкие шарики мыльных пузырей.              Чимин вышел на веранду босиком, в льняных свободных штанах и футболке. На руках у него, уткнувшись щекой в плечо, сидел малыш — почти годовалый омега с чёрными, как у отца, глазами и тонкими пальчиками, которые постоянно тянулись ко всему новому.       — Ты уже всё посмотрел? — улыбнулся Чимин, целуя кроху в висок. — Хаони, сегодня гости приедут. Будешь снова всех очаровывать, да?       Мальчик гулко засмеялся и начал хлопать ручками. Из кухни вышел Юнги с двумя чашками чая и тостами.       — Он так тебя копирует, — фыркнул он, приподняв бровь. — Такой же сладкий и наглый.       — Ага, — усмехнулся Чимин, — только твой взгляд. Никто не решается спорить с его желаниями.       Юнги наклонился и поцеловал Чимина в щёку, а малыша — в макушку. В этот момент в ворота въехала машина.       — Они приехали, — с улыбкой отметил Чимин.       Первой на порог влетела малышка Ари. В свои семь лет она выглядела очень серьёзной, несмотря на задорные кудряшки и модный рюкзачок с единорогом. За ней поднялся сияющий Джин с чуть округлившимся животом и Джун, нёсший поднос с подарками и фруктами.       — Мы привезли подарки, — объявил Джин, сияя. — А ещё были на узи! И на этот раз — альфа!       — Ну, теперь дом точно будет полон, — хмыкнул Юнги, обнимая их.       Ари кинулась к Хаону и аккуратно погладила его по голове.       — Привет, малыш. Я принесла тебе резиновую уточку. Она пищит.       Услышав суету в доме, со второго этажа спустились шестилетние близнецы. Увидев Хаона и Ари, они бросились к ним:       — Ари, мы так рады, что ты приехала!       — Ты знаешь, Хаони уже умеет говорить «ггк». Это почти как «ггук», — важно рассказывал Хан.       — Значит, скоро скажет «Чонгук» и «Тэхён!» — раздался голос от входа.       Чонгук и Тэхён, как всегда вместе, будто связанные невидимой нитью, вошли на веранду. Они несли арбуз, пакеты с чипсами и новую игрушку-робота. Чонгук молча кивнул Юнги, а Тэхён уже подмигивал Хаону:       — Ну что, крошка, хочешь научиться драться, как настоящий альфа?       Малыш в ответ чихнул и уткнулся в шею Чимина.       Пока Юнги расставлял бокалы, Чимин подошёл к Хосоку, стоявшему в углу. Тот смотрел, как все вокруг разговаривают, смеются, радуются, суетятся, и широко улыбался, освещая всех вокруг своей солнечной улыбкой.       — Хосок, я рад, что ты тут, — тихо сказал Чимин. — Я хотел тебя попросить кое о чём.       Хосок, продолжая отсвечивать улыбкой, с готовностью кивнул:       — Всё, что угодно.       Чимин посмотрел вниз на сына, и с надеждой заглянул в глаза другу.       — Стань его крёстным отцом. Я хочу, чтобы он знал: если меня когда-нибудь не станет, то рядом с ним останется человек, который спасал его ещё до рождения.       Хосок замер, потом вновь улыбнулся широко и искренне, как тогда, когда они впервые встретились. Его голос дрогнул:       — Звучит, как объединение двух семей, — рассмеялся Чон. — Я буду рядом. Всегда...       Юнги, услышав концовку их диалога, подошёл и обнял обоих за плечи.       — В этом доме никто не один. И чужих здесь нет!       Хаон в этот момент захлопал ручками и внезапно радостно прокричал:       — Па-па!       Юнги побледнел: малыш впервые произнёс это заветное слово. Чимин рассмеялся сквозь слёзы.       — Кажется, он выбрал, кого назвать первым.       Новый дом Минов продолжил наполняться смехом и жизнью, словами, сказанными и несказанными, а самое главное — любовью. В этих стенах больше ничто не напоминало о страхе.       Уже вечером на веранде, где все разместились, было шумно и уютно: мягко мерцали гирлянды, доносилась приятная музыка, в воздухе витал аромат еды. Джин с Джуном разливали чай; Юнги держал на руках сына, но при этом ухитрялся крепко прижимать к себе и Чимина; близнецы весело гонялись друг за другом по траве, крича: «Я дракон, а ты сгорел!»       Неожиданно среди всеобщей суеты Тэхён внезапно встал с места и звонко постучал вилкой по бокалу.       — Эй! Можно минуту внимания?! — пытается он добиться тишины. — Я хотел кое-что сказать…       Зная Тэхёна, все замерли, ожидая подвоха.       — Мы с Чонгуком… вместе. И я его люблю! Фух! Я всё сказал.       На миг наступила тишина, а затем раздался взрыв театрального удивления.       — Что-о-о?! — в унисон затянули Джин и Джун.
       — Ты серьёзно? — Чимин прикрыл рот, изображая шок.
       — Никогда бы не подумал, — невозмутимо произнёс Юнги, делая глоток чая, при этом уголки его губ предательски дёрнулись.       И тут началось шоу.       — Ага, «вместе». Это как тогда, когда вы «случайно» оказались в одной постели на выездном задании? — спрашивает Джун, поднимая бровь.       
— Или когда вы лапали друг друга на совещании недавно, как будто я не видел, — добавляет Юнги. 
      — Или когда Чонгук принёс Тэхёну кофе с сердечком, а потом сказал, что это «бариста практиковался»? — хохочет Чимин.
       — Или когда на камерах видно, как вы пять минут стояли в обнимку за колонной, думая, что никто не видит? — подключается Хосок.
       — А-а-а, или когда Тэ делает каждое утро завтрак Чонгуку, — орёт маленький альфа, не понимая смысла, но радуясь общему веселью.       — И когда «тестировали звукоизоляцию» в комнате охраны, закрыв дверь на ключ? Кстати, изоляция не очень, — подкидывает Со, невинно хлопая ресницами.       Все смеются до слёз. Чонгук закрывает лицо ладонью, а Тэхён садится обратно, надув губы.       — Ладно, всё! Отстаньте! Мы просто не хотели, чтобы нас осуждали!       — Никто из нас вас не осудил бы! О чём ты? Я знал практически сразу, просто мы ждали, когда вы сами скажете, — успокоил Юнги, вытирая слёзы с глаз. 
       — Мы делали ставки, когда вы признаетесь, — признался Чимин. — Я проиграл бутылку вина Юнги.       Юнги кивнул в подтверждение:       — И два пирога. Спасибо, кстати.       — Но вообще, — серьёзно проговорил Джун, поднимая бокал, — вы классные. И вам вместе хорошо, так что… наконец-то! За вас!       Все зааплодировали и стали чокаться, а Тэхёну подали второй кусок пирога в знак утешения.
Чонгук, всё ещё красный, радостно обнимал Тэхёна за плечи.       — Ну, теперь хоть не надо прятаться за швабрами, — пробормотал он       — Я вам всё равно не прощу тот момент в кладовке. Я туда за бинтами зашёл! — съязвил Юнги.       Смех с новой силой разнёсся по дому. Вечер продолжался, наполняя всё вокруг теплом и жизнью. И даже звёзды, кажется, улыбались сверху.       Ближе к полуночи дом наконец-то успокоился. На веранде осталась гореть одна лампа, распространяя тёплый и мягкий свет. В саду ветер лениво шелестел листьями, и где-то тикали неугомонные часы.       Чимин стоял у окна, держа на руках уснувшего Хаона. Щёчка малыша лежала на его плече, а пальчики сжимали ткань папиной рубашки. Юнги подошёл сзади, молча обнял Чимина, положив ладонь на спинку сына.       — Он пахнет тобой, — тихо сказал Юнги.       — У него твой взгляд, — с улыбкой ответил Чимин, не оборачиваясь.       — Спасибо, что остался, — шепнул Юнги. — Спасибо, что дал мне шанс. Себе. Нам.       Чимин помолчал, а потом осторожно переложил малыша в кроватку. Тот лишь шевельнулся, но не проснулся, будто знал: рядом безопасность.       Они вышли на веранду, сели на диван, как раньше: плечом к плечу. Тишина между ними была уютной, не требующей слов. Юнги потянулся, взял руку Чимина в свою.       — Я поговорил с Хосоком, — начал Мин. — Он согласился на моё предложение. Показалось, что он даже рад. Объединить семьи — хороший вариант. Теперь наша станет самой крупной. Распределим, кто и за что будет отвечать.       Чимин нежно обнял любимого, а Юнги продолжил:       — Я ведь не знал, что так будет… по-настоящему.       — Я тоже, — мягко улыбнулся Чимин. — Но когда ты стоял у двери в ту ночь, я впервые за долгое время почувствовал, что дышу.       Юнги внимательно посмотрел на него, как будто всё ещё не мог поверить, что Чимин здесь, что они здесь, что всё это — настоящее.       — Знаешь, — сказал он, — я думал, что любовь — это борьба, что её надо отвоёвывать, защищать, доказывать. Но к нам любовь пришла тогда, когда мы просто перестали убегать от неё.       — Да, — согласился Чимин. — Любовь — это когда ты остаёшься, несмотря ни на что.       Юнги вздохнул и коснулся его щеки.       — Я люблю тебя и буду любить, даже когда все слова закончатся, даже если ты снова исчезнешь, даже если однажды всё рухнет. Я всё равно выберу тебя.       Чимин улыбнулся и, не отводя взгляда, прошептал:       — Тогда не исчезай первым... Никогда...       Они сидели так долго, пока светлая полоса не показалась на небе, пока воздух не стал прохладным, пока тишина не превратилась в песню. Нет, из их жизни не ушли перестрелки, разборки мафии, скандальные статьи, но их сердца всегда бились в унисон, и пальцы были крепко сцеплены. И души навечно связаны...