Devour

But I can't sleep until I devour you

I can't sleep until I devour you

Комната кружится, словно пытается увернуться, уйти от опознания, но Уилл и не таких опознавал. Этот уродливый синий сайдинг ни с чем не перепутать, даже из-под дрожащих ресниц нефокусирующимся зрением Уилл узнаёт его. В Балтиморе, должно быть, нет больше ни одной комнаты с таким смелым и нарочитым дизайном, с этим камином, с этими рогами, с этой стеной домашних цветов — и как он умудрился заставить комнатные растения выглядеть так мрачно? Разве они не должны добавлять помещению жизни? Хозяин комнаты здесь, он таится в углу демоном сонного паралича, неясной тенью, городской легендой, но его силуэт Уилл тоже узнаёт. Держать глаза открытыми — та ещё задача. В голове пусто и гулко, как в воздушном шаре, который отлили из чугуна. Мысли вязкие. Пространство течёт, время стоит, словно они зачем-то поменялись ролями. И в центре пространственно-временного континуума (если его, конечно, всё ещё можно так называть), в центре наблюдаемой Вселенной, в центре обшитой синим сайдингом столовой — Уилл Грэм. Прямо над ним угрожающе нависает люстра. Сейчас она выключена, но её бронзовые завитки мягко блестят в свете камина. Камин… точно. Вот, почему здесь так тепло. Вот, почему Уилл не сразу осознаёт, что он абсолютно голый. Абсолютно голый лежит на столе в доме Ганнибала Лектера. Пересохшие губы приходят в движение: — Что вы со мной сделали? — спрашивает Уилл, минуя вопросы о том, где он и что происходит. Силуэт в углу комнаты поднимается со стула. — Ничего, чего бы вы сами не хотели. Напрягая шею, Уилл пытается поднять голову, чтобы осмотреть себя. Он и правда совершенно голый, но целый. Сверху на него навалены какие-то листья, цветы и… — Это что… суши? — хмурится он. Нет, между тем, быть на тарелке или быть тарелкой, выбор очевиден, но всё равно — что за абсурд? — Ниотамори, — отвечает Ганнибал, кажется, невпопад и делает шаг вперёд, так что его лицо — вполне человеческое, не демоническое — попадает в свет камина. — Это японское искусство сервировки на обнажённом теле. Спасибо, что вызвались в качестве модели, я давно мечтал попрактиковаться. — Я вызвался? Сколько ни тянись вглубь звонко-пустой головы, там нет об этом воспоминаний. Уилл выглядит озадаченно. Ганнибал выглядит обеспокоенно. — Вы этого не помните? Ваши провалы в памяти становятся всё более пугающими. Возможно, нам стоит увеличить частоту и длительность наших сеансов. Он хочет казаться невозмутимым, но теперь, когда он вступил в пятно света, Уилл видит, как взгляд Ганнибала скользит по его телу, любуясь проделанной работой. Что бы ни прикрывали листья, под ними всё равно уязвимость, под ними по коже бегают мурашки (почему? тут так тепло), под ними Уилл, полностью отдавшийся на волю другого человека. Сам? Странное чувство зажигается под солнечным сплетением и зависает там, словно не знает, подняться и сжать горло страхом или спуститься возбуждением в низ живота. Уилл поднимается на локтях, садясь на столе. Цветочная композиция съезжает с него, суши валятся на стол — все, кроме того куска, который Ганнибал успевает поймать и, не задумываясь, отправить в рот. Уилл смотрит заворожённо, как Ганнибал раскрывает рот, как тонкие губы обхватывают розовый лосось, как язык слизывает оставшуюся в уголке рта рисинку, когда суши исчезает бесследно, поглощается, перестаёт быть. И это почему-то ощущается как угроза. И как… приглашение? Комната идёт волнами, и Уилл волнуется вслед за ней, подчиняясь пространству и его правилам. Ганнибал так близко, что голая кожа чувствует, как от него исходит жар и опасность. Она будоражит и опьяняет, нашёптывает в пустую голову тёмные мысли. Среди этих мыслей Уилл пытается отыскать свои, пытается вспомнить, как он здесь оказался, зачем он пришёл, но нащупывает только смутную тревогу: есть что-то плохое. Что-то, что он очень не хотел, чтобы оказалось правдой. Потому что Ганнибал Уиллу нравится, и нравится то, как он рядом с ним себя ощущает. Как будто жизнь имеет вкус, как будто в ней ещё осталось что-то, что способно не давать ему расслабиться. Что-то, что интригует и тянет вперёд. Уилл свешивает ноги со стола, словно намеревается встать, но Ганнибал никуда не двигается с его пути. Вместо этого он подаётся вперёд и прижимается холодными губами к его лбу. — Думаете, у меня лихорадка? — заставляет себя выговорить Уилл, когда справляется с волной мурашек, которую это прикосновение послало по телу. Ганнибал качает головой: — Непохоже, — но шаг назад не делает, так и оставаясь нависать на Уиллом, вынуждая того поднимать взгляд или задирать голову. Уилл выбирает второе, он запрокидывает подбородок, глядя на Ганнибала из-под полуприкрытых ресниц. На то, как пламя пляшет на его скулах, на то, как его глаза блестят в темноте, когда он смотрит на Уилла в ответ. В пустой голове отсутствует важный кусок плёнки. Уилл вспоминает, смутно, словно вчерашний сон, что пришёл сюда сам, потому что… потому что хотел что-то проверить? Кажется, какую-то гипотезу, связанную с расследованием? Потом Ганнибал угостил его чем-то и… И очнулся Уилл уже у него на столе. Если склеить два конца оборвавшейся плёнки напрямую, ответ очевиден. Он заключается в том, что нужно бежать, нужно спасаться, в этом доме невозможно быть в безопасности, потому что этот дом сам по себе опасность. Но всё же, остаётся возможность, что какой-то эпизод потерялся, что это всё одно большое недопонимание, и никакой опасности нет. Почему тогда её запах висит в воздухе? Голова Уилла тяжелеет, запрокидываясь назад, и Ганнибал заботливо придерживает её, подставляя руку — мягко, почти профессионально. Но непрофессионально зарывается пальцами в волосы Уилла, касается кожи головы, еле заметно гладит. — Что со мной тогда? — шепчет Уилл, позволяя себе прикрыть глаза. — А вы как думаете? Звуки вокруг и внутри — как искажения гнутой пластинки, психоделические, нереальные. Может, и происходящее сейчас нереально, может, всё это сон, тайная фантазия, может, Уилл заперт внутри из одного своих потерянных эпизодов? — Я думаю, что это всё не по-настоящему. Ганнибал позволяет себе улыбнуться: — Вот как. Это я вам снюсь? — Возможно. Или я вас галлюцинирую. На красивом строгом лице появляется выражение неодобрения: — Очень лестно, но я бы предпочёл, чтобы мы избежали такой симптоматики. Уилл пожимает плечами: — Тогда как насчёт «фантазирую»? Кадык Ганнибала поднимается вверх и опускается вниз — он сглатывает. Облизывает губы. Его пальцы в волосах невыносимо настоящие. — Тогда не торопитесь возвращаться в реальность, — наконец отвечает он. — Останьтесь тут со мной ненадолго. Раз уж вам это нравится. — Я не сказал, что мне это нравится, — возражает Уилл. Сказать так значило бы бессовестно упростить весь тот комок противоречивых чувств, который клубится внутри него, шипит, кипит, затягивается туже. Ему не не нравится. Он не влюблён. Он в ужасе. В восторге. В предвкушении. В суши. Уилл подаётся назад, вытряхивая чужие руки из своих волос, упирается взглядом прямо в лицо напротив. — Так как я здесь оказался, ещё раз? — интересуется он. — Где? В моём доме? — На вашем столе. Вы хотите меня… съесть? — Уилл, — в голосе Ганнибала звучит укор. — Я бы никогда, никогда не причинил вам вреда. Уилл опускает голову, не отрывая от него взгляда: — То есть, вы не хотите меня съесть? Ганнибал не отвечает. Жидким туманом по комнате стелется напряжение. Он попал в точку — причём в ту, в которую попадать не хотел бы никогда. Нет, это точно не фантазия, о таком не фантазируют. Мысли, тяжёлые, тёмные, всплывают со дна: он здесь, чтобы узнать наверняка, причастен ли Ганнибал к убийствам Чесапикского потрошителя, но… Но что, если он не хочет знать наверняка? Что, если он в этой неопределённости хочет томиться, как ягнёнок (это точно ягнёнок?) в горшочке? Что, если не знать до конца, но догадываться — это то, что заставляет его кровь бежать по венам? Заставляет его чувствовать себя живым. Наклоняясь, Ганнибал опирается ладонями о стол. Он приближается неминуемо, и тут уже Уилл облизывает пересохшие губы. В глазах напротив темно и страшно, как в ночном лесу. — Желание поглотить то, что любишь, сделать его своей частью, принадлежит человеку, а не монстру, — шепчет Ганнибал. — Оно естественно, не только для всего, что дышит, для всего в этом мире, Уилл. Даже поверхности поглощают свет. Это просто физика. При сокращении дистанции растёт притяжение — это тоже просто физика, но Уилла это не утешает. Он чувствует себя больным, и не только оттого, что комната уплывает из поля зрения. Оттого, что ему это нравится. Нравится, как близко от него зависает Ганнибал, нравится ощущать его дыхание на своей коже, нравится чувствовать себя не то загнанной в угол дичью, не то расчётливым охотником, провоцирующим зверя выйти из своего укрытия. Этот зверь обжигает его губы, но не касается их. Он говорит: — Разве вы никогда не хотели поглотить то, к чему вас тянет? Уилл хмурится, на секунду задумываясь над вопросом, пожимает плечами: — Мне кажется, я скорее отражаю. Ганнибал смотрит на него внимательно, не отводя взгляда, не спорит, но и не соглашается. Возможно, он бы даже улыбнулся, если бы в этих обстоятельствах это не выглядело так снисходительно. — Это вам во мне нравится? — догадывается Уилл. — Вас на самом деле привлекает собственное отражение? Подобное тянется к подобному, каждый раз, когда Уилл заглядывает в бездну, бездна заглядывает в его лицо — влюблёнными глазами. Как Ганнибал мог не принять его за родственную душу? Но он не соглашается: — Я думаю, вы переоцениваете, насколько много вы отражаете. Вы недооцениваете, сколько в вас вас. Конечно, он хочет верить, что нашёл в Уилле что-то такое же тёмное и глубокое, он свою правду приносит ему на алтарь, как подношение, и если Уилл его отвергнет, кто знает, чем это обернётся. Но Уилл Грэм не жестокое божество, он не хочет отвергать искренность. Он не хочет отвергать Ганнибала. Он хочет нырнуть в бездну и узнать на деле, насколько она глубока. — Интересно, а сколько меня в вас? — спрашивает он негромко. И Ганнибал отвечает, не задумываясь: — Недостаточно. Он остаётся на месте неподвижным центром Вселенной, это комната крутится вокруг него, ускользая из реальности. Уилл ищет опору, цепляется пальцами за лацканы его пиджака, позволяет себе провалиться в темноту и поцеловать её — первым. Темнота отвечает сразу же, словно ждала этого момента всё это время — часы, дни, недели. Тысячелетия. Ганнибал на ходу теряет всю свою степенность, его руки обхватывают Уилла, смыкаясь на его голой спине, ногти впиваются в кожу. Жадность, с которой он погружается в этот поцелуй, словно переполняет его и выплёскивается наружу, руша весь его сдержанный образ. Уилл чувствует, что власть над этим человеком в его руках — неимоверна, и от одной этой мысли словно разряды электричества покалывают в кончиках пальцев. Когда воздуха в лёгких совсем не остаётся, Ганнибал всё-таки позволяет прервать поцелуй. Как по-человечески это, тянуть до последнего, боясь, что иллюзия развеется, как только губы разомкнутся. Но Уилл всё ещё тут, не исчезает, не бежит в ужасе, а наоборот, позволяет уложить себя обратно на стол между тропических цветов. Сколько пропущенных моментов уже стёрлось у него из памяти — и это тоже сотрётся? Сколько раз это уже происходило? И сколько будет происходить ещё? Скользя между реальностями, Уилл теряет себя и находит снова в чужих прикосновениях. Ганнибал ведёт поцелуями по его рукам, локтям, груди, словно хочет попробовать на вкус его всего. Желание поглотить Уилла целиком смешивается в его движениях со странной нежностью, несвойственной ему и вместе с тем такой знакомой. Уилл свыкся со страхом, с запретным возбуждением, с чувством угрозы. С тем, как заводят стёртые грани между человеком и монстром, между ужасной постыдной фантазией и реальностью. Но с чужой лаской свыкнуться не может — она обжигает невыносимо. Поэтому, снова получив в своё распоряжение жадные губы Ганнибала, он кусает их до крови, прячет уязвимость во вкусе металла, текущем по подбородку. Ему прощают эту дерзость, а лицо Ганнибала, залитое кровью, кажется ещё красивее. Следы крови остаются на теле алыми цветами, когда Ганнибал ведёт свой танец поцелуев ниже и опускается на колени между ног Уилла. В груди всё замирает, а внизу живота сладко поджимается, когда Ганнибал смазано ведёт губами по бедру, прикусывая нежную кожу, а затем медленно берёт в рот член Уилла. Он делает это осторожно, растягивая момент, всё ещё та обезоруживающая нежность сквозит в каждом его движении. Но сердце всё равно пропускает ход — вдруг он сожмёт зубы и Уилл истечёт кровью? Вдруг это конец? Вдруг это Уилл на самом деле сам подношение на этом алтаре древнему кровожадному богу? Не отрывая глаз, Уилл наблюдает, как этот древний кровожадный бог сосёт его член, как двигаются его впалые щёки, как губы обхватывают головку, как дрожат над полуприкрытыми глазами светлые ресницы. Пока Ганнибал поглощает его, он поглощает Ганнибала глазами, каждой палочкой и колбочкой, как будто надеется, что этот потерянный момент удастся спрятать от мира и где-то сохранить. Как будто планирует вспоминать об этом потом — если доживёт до этого «потом». Прикрыв глаза от наслаждения, Ганнибал выпускает член изо рта и широко проводит языком от основания до самой головки, словно удостоверяется, что проделал славную работу. Тут он прав, такого возбуждения Уилл не испытывал миллиарды лет и миллионы Вселенных. Разряды тока пробегают по телу от каждого прикосновения, но конец ещё не близок. Долгая и совершенно невозможная пытка — лежать распластанным на столе и наблюдать, как Ганнибал поднимается, как неторопливо снимает пиджак, ослабляет галстук, как расстёгивает ремень. Он не скидывает с себя одежду в порыве страсти и не складывает её аккуратно на стуле, но позволяет ей соскользнуть со своего тела, как скульптор позволяет соскользнуть драпировке, являя миру своё совершенное творение. Но Уиллу плевать, насколько тело перед ним совершенно — он хочет чувствовать его на себе, упругость кожи, её бархат, и жар, и тяжесть. Он протягивает руки, и в эти руки ему вручают крепкие плечи. Уилл по ним скользит ладонями, гладит, прижимает, тянет к себе — ближе, ближе, ближе. Волосы Ганнибала падают ему на лицо. Уилл целует его так, как никогда бы не подумал, что может целовать не то что другого мужчину, другого человека. Возможно, желание поглотить и правда не чуждо ему, просто у него никогда не было возможности узнать это на деле. Но и сейчас Ганнибал не даёт в себе раствориться. Он выпрямляется, не отдаляясь, но седлая Уилла, крепко сжимает его бёдрами так, что перед глазами пляшут звёзды. — Вы мне простите одно маленькое эгоистичное желание? — спрашивает Ганнибал и тянется за чем-то через стол. У Уилла лоб мокрый, и пряди волос прилипли к нему, и всё тело от желания сводит так, что пальцы не слушаются. Поэтому он стонет: — Я вам прощу всё, что угодно, — а затем чувствует, как пальцы сжимают его член и покрывают чем-то скользким — он не хочет знать, чем. Секунды больше похожи на тысячелетия, то, что должно быть удовольствием больше похоже на пытку. Возможно, Ганнибал чем-то занят; возможно, он просто тянет время, наслаждаясь тем, как Уилл изнывает под его скользкими пальцами; возможно, никакого Ганнибала здесь нет и никогда не существовало. Но когда кажется, что терпеть уже совершенно нет сил, бездна опускается на Уилла неожиданным жаром чужого тела, и он выгибает бёдра, глотая стон. Конечно, Ганнибалу мало было его вкуса, конечно, ему нужно было ощутить Уилла внутри себя. Но, как и было обещано, Уилл прощает ему это эгоистичное желание. Прощает, но завидует. Дрожа всем телом, он тянет на себя руку Ганнибала — ту, которая не упирается ему в грудь — и ловит губами его пальцы. На вкус они как смородина и все грехи мира. Уилл проталкивает их глубже в рот. Так они замыкаются в Уроборос, бесконечно пожирающий самого себя, и каждое движение отдаётся зацикливающимся эхом по телу, словно они не два человека, а два сообщающихся сосуда. Это просто физика. Силы трения и скольжения, воплотившиеся в человеческую форму. Физика решает всё за них. Ганнибала вокруг слишком много, он наблюдает из каждой клеточки, растворен в каждой молекуле. Уилл больше не может, не может, не может его отражать — нервы оголены, воздух в лёгких заканчивается. Когда он кончает, приходит надежда на разрядку, но Ганнибал не останавливается, его бёдра не останавливаются, его губы не останавливаются. Уилл стонет, и плачет, и умирает в поцелуй. У него нет сил продолжать и нет сил умолять остановиться. Он просто бесконечно кружится вместе с комнатой и теряет, теряет, теряет себя… А потом Ганнибал замирает, и Уилла выбрасывает в реальность, словно катапультировавшегося при аварии пилота. Он снова может дышать, но не помнит, как. Сколько раз ему уже приходилось учиться заново? Уилл тянется, чтобы поцеловать Ганнибала, но тот ускользает, снова превращается в неуловимую фигуру, в далёкую тень, в городскую легенду. Связь рвётся, но бездна всё ещё смотрит на Уилла влюблёнными глазами — и он смотрит на неё в ответ. Комната наполняется лунным светом и тяжёлым дыханием. Напротив яркого окна тёмный силуэт Ганнибала, голого, залитого луной, кровью и спермой, выглядит потрясающе правильно. Уилл говорит ему: — Вы прекрасны, — и на этот раз Ганнибал всё же позволяет себе улыбнуться. Уилл всё ещё не уверен, реальность это или сон, и не потеряет ли он этот момент, как все остальные. Но кое-что он знает точно: он больше не испытывает страха. Он испытывает что-то страшнее страха.