Шёлк и пепел

      — Его по-прежнему нет ни на одной из камер, — пробормотал Баки, проводя указательным пальцем по экрану планшета. Мягкий голубоватый свет от устройства ложился на лицо, рисуя на нём резкие тени.       Александра перевела взгляд на его отражение в зеркале в пол, висевшем у входа. Он ссутулено сидел на диване в рубашке без пиджака: напряжённые плечи, глаза бегло скользили по взломанным камерам, словно они вот-вот моргнут и покажут что-то новое. Он выглядел как человек, который ждёт, что всё обязательно пойдёт не так. Шпионка тихо вздохнула с едва различимой усталостью.       — Говорю тебе, — сказала она спокойно, с уверенностью, встретившись с ним взглядом через зеркало. — он появится сегодня.       Сказав это, она застегнула вторую серёжку, тонкую золотую нить, которая ловила свет при каждом движении. Угольно-чёрные кудри были собраны в пучок, из которого нарочно выбивались несколько прядей; они мягко обрамляли лицо, придавая ей не случайную небрежность, а ту редкую, непринуждённую элегантность. Зелёный шёлк платья облегал фигуру там, где нужно, и струился по длинным ногам; глубокий вырез на спине был достаточно смелым, чтобы намекнуть на роскошь, но не на приглашение, а цвет — насыщенным, чтобы её кожа сияла, как отполированная бронза. Она привычным движением поправила застёжку за ухом, словно волноваться было совершенно не о чём.       Баки не ответил сразу. Ещё пару секунд он смотрел в экран, затем тяжело выдохнул и положил планшет на стеклянный столик, взяв в руки бокал с виски.       Дождь стучал в панорамные окна медленно, размеренно, словно пальцы барабанили по стеклу. Где-то внизу приглушённо гудел транспорт. В гостиной царил полумрак; только рассеянное сияние города пробивалось сквозь огромные окна. Москва за стеклом мерцала, как далёкое созвездие.              На третий вечер пентхаус почти начал выглядеть так, будто в нём и правда жили. Кто-то оставил на мраморной кухонной стойке наполовину допитую кружку чая со следом от красной помады. Кожаная куртка была небрежно брошена на нелепо большую тахту у входа. В одной из ванных под зеркалом в ряд выстроились разноцветные бутыльки — крошечные флаконы с маслами, сыворотками и кремами, названия которых звучали как заговор. Оттуда почти всегда тянуло тонким, едва уловимым ароматом чего-то пряного и тёплого, что не умещалось в конкретное слово, но вызывало странное ощущение уюта. Всё вокруг по-прежнему было фальшью, только подобием роскошного образа жизни, который им полагалось изображать. Но эта роскошь перестала быть стерильной и холодной.              Спустя пару секунд тишины, Джеймс сделал глоток терпкого виски и хмыкнул:       — И ты так уверена, потому что…?       Она усмехнулась, не глядя на него:       — Потому что я знаю таких, как он. Ему нужно внимание, нужно, чтобы говорили о нём. Это позволяет ему чувствовать себя загадочным и важным, — Она сделала паузу, разглаживая несуществующую складку на талии. — Сегодня он появится, потому что так будет эффектнее. Такие, как Кравченко, живут ради разрядки.       — Звучит непристойно.       — Это потому, что у тебя непристойное воображение.       Баки не ответил сразу. Лишь фыркнул — почти беззвучный смешок — и медленно закрутил в стакане янтарную жидкость.       После той первой ночи она изменилась.       Он не сразу это понял — это была не одна из тех очевидных, простых примет. Нет. Это проявлялось в том, как она теперь заполняла паузы. После второго приёма — очередной пустой вечер, ещё один тщетный обход без следа Кравченко — она должна была быть раздражённой. Тихой.       Вместо этого она говорила.       О мелких тиках у одного из гостей, которого она заподозрила в чём-то покрепче шампанского. О неловкой шутке какого-то министерского чиновника по поводу цен на недвижимость в Дубаи Айлендс. Упомянула, что шампанское на вкус было кислым, и что в коридоре у кухни не было камер — будто его использовали не для того, чтобы выносить посуду, а чтобы выносить людей. Она перечислила с полдюжины наблюдений, которые почерпнула из бессмысленной болтовни, с такой клинической ясностью, будто они действительно имели ценность для их миссии.       Телевизор весь вечер бубнил на заднем плане — какое-то нелепое шоу знакомств с закадровым смехом и отвратительным светом — но она ни разу не посмотрела на экран. И говорила легко, почти бодро, что слегка казалось… отрепетированным. Будто молчание само по себе было для неё опасностью.              А теперь она стояла перед зеркалом, в этом потрясающем миртовом платье, светящаяся даже на фоне дождливого мрака за окнами. Она выглядела спокойно. Уверенно. Безупречно, как всегда. Но под всей этой шёлковой отточенностью было что-то ещё. Что-то напряжённое до звона.       Баки не стал спрашивать. Не стал копать. Он выучил свой урок: не задавай вопросов, на которые сам бы не стал отвечать. Что бы там ни происходило у неё внутри, это было не его дело.       Он сделал глоток виски, позволяя жжению заземлить его. Осторожно поставил бокал и откинулся на диване.       — Думаю, ты права, — наконец сказал он. Голос у него был низкий, хрипловатый. — Наверное, именно поэтому выбрали тебя, а не Нат или Елену.       Это заставило Алекс обернуться.       Глаза она не закатила — это было бы слишком театрально, — но на лице мелькнуло что-то сухое, насмешливо-пренебрежительное. Она коротко фыркнула.       — Всех вдов учат этой чуши, — ответила она прохладно, проходя мимо него. — Дело не в мастерстве. Я просто его типаж.              Каблуки негромко простучали по полу, когда она пересекла комнату, оставляя за собой тот самый запах, который всегда, казалось, витал вокруг. Её парфюм — красный апельсин и чёрный перец — шлейфом тянулся за ней. Пряный, насыщенный, такой, что его невозможно было игнорировать. Баки уловил его случайно. Аромат застрял где-то в затылке, настойчиво и без разрешения.       — Типаж? — он приподнял брови едва заметно.       Александра остановилась у барного шкафа, лениво провела пальцем по краю хрустального бокала, но наливать ничего не стала.       — Не удивляйся так, — она сказала, не оборачиваясь, продолжая рассматривать содержимое шкафчика. — Я подготовилась. Перерыла старые фото, соцсети его бывших любовниц, эскортниц, тех, кто отмечает его на фотографиях с яхты или публикует селфи с его личных самолетов.       — И что там? — Баки склонил голову набок.       Она наконец обернулась, оставив в покое бутылки с дорогим алкоголем, и посмотрела на него.       — Все высокие, стройные. Большая грудь, пухлые губы по моде, — её голос оставался ровным, как будто она зачитывала стандарт из методички. — Тёмные волосы, смуглая кожа — чтобы он мог выдать что-то вроде «экзотичная» и искренне считать, что сделал комплимент.              — Тот ещё ублюдок, в общем, — вздохнул Джеймс. — Ты хорошо читаешь таких, как он.              Не вопрос. И не совсем комплимент.              Затем он снова потянулся к планшету. Холодное голубое свечение легло на его лицо. Пальцы машинально скользили по экрану, проверяя те же самые камеры уже в сотый раз, как будто что-то могло измениться, или так, будто это бессмысленное занятие действительно могло отвлечь его от того, о чём он совсем не хотел начинать задумываться.              Алекс подошла к кухонному острову, каблуки мягко цокнули по плитке. Она подняла кружку, оставленную час назад, сделала глоток и тут же поморщилась. Кофе за это время успел стать горьким, плоским, слишком резким, и оставлял неприятное металлическое послевкусие. Но она всё равно проглотила и поставила кружку обратно чуть сильнее, чем нужно.       Мысли начали блуждать. Неосознанно — скорее по инерции, по тому привычному механизму, глубоко отпечатавшемуся на подкорке: замечать, оценивать, раскладывать по полочкам. Даже людей, с которыми работала.       Какие женщины нравились Джеймсу Бьюкенену Барнсу?       Она не знала. Не могла припомнить, чтобы видела его с кем-то хотя бы единожды. Как будто ему и вовсе никто не был интересен — по крайней мере, в таком смысле. Впрочем, пару раз ей казалось, что он позволял себе улыбку или легкую игривость в сторону агентесс из ЩИТа. Возможно, это был флирт, а возможно, просто вежливость в духе его времени. В любом случае, она могла предположить.       Наверняка, женщины пониже ростом. Не обязательно белые. Он не выглядел тем, кто имеет чёткий тип, но может, рыжие или блондинки. Большие голубые глаза или веснушки — такая старомодная мягкость, которую можно увидеть на винтажных плакатах. Такая, от которой чувствуешь себя дома, даже если не знаешь, где этот дом.       Чувствительная. Нежная. Добрая. Та, кто заметит, если он пропустил ужин. Кто запомнит, как он предпочитает свой кофе, и принесёт его без слов. Кто спросит, но не просто так, а по-настоящему спросит — болит ли у него плечо после тренировки.       Но не только это. Она была уверена — там должна быть и острота. Ум, любопытство. Баки казался ей человеком, который скорее слушает, чем говорит, — значит, ему нужна та, кому есть что сказать. Та, что расскажет про звёзды или двигатели современных мотоциклов, или о странной книге, которую никто, кроме неё, не читал. Та, что говорит с таким увлечением, будто даже чепуха — это важно. А он будет просто смотреть. Впитывать. И, возможно, влюбится, даже не заметив этого.       Она не знала этого наверняка, но в своей оценке была уверена. Это профессиональный инстинкт, отточенный годами: распознать привязанность, найти слабое место, использовать.       Александра слегка наклонила голову, наблюдая за ним краем глаза: как он небрежно держал бокал в руке, как сосредоточенно смотрел на изображения с камер. В том, как он сидел, было что-то тяжелое, будто он постоянно готовился к удару.       Джеймс Барнс был как закрытая комната с десятком замков. Резкий, замкнутый, молчаливый. Но он не был трудным для прочтения. Нужно было просто знать, куда смотреть.       Со временем — не специально, а как-то само собой — она заметила: Баки делал всё, чтобы исчезнуть из поля зрения. В повседневных ситуациях, на брифингах, интервью, или даже на дружеских встречах — он как будто растворялся. Однажды, на благотворительном вечере какого-то фонда помощи ветеранам, куда их затащил Сэм, один из фотографов попытался собрать всю команду на групповое фото. И Барнс исчез с такой скоростью, что это почти выглядело комично: телефон прижат к уху, лицо каменное, будто только что получил звонок из Пентагона. Он даже не делал вид, что разговаривает.              И теперь, после всего пережитого, он по-прежнему выглядел так, словно ждал приговора. Словно любой покой, который ему доводился, был не более чем взаймы.       Алекс не тратила время на осуждение или раздумья, справедливо это или нет. С её прошлым она давно перестала верить в понятие морального превосходства. Даже если сама она считала, что бремя это тяжкое и бессмысленно напускное, нести этот груз или нет — решать было не ей. Если это помогает Баки спать по ночам — пусть. А если нет… что ж, это уже не её забота.       И всё же… кое-что она не могла не замечать.       В бою он был собран. Сосредоточен. Не только на цели — на людях. На своих людях. Всегда прикрывал чей-то фланг, двигался так, будто заранее знал, что может пойти не так. Она видела, как он подставил плечо под падающую балку, чтобы она не придавила Сэма посреди боя. Видела, как вытащил Елену из зоны взрыва за ворот ее жилета, и едва хмыкнул, пока та орала на него за испорченный выстрел.       На тренировках он сдерживал удары. Не явно, не так, чтобы это выглядело снисходительно, но ровно настолько, чтобы не ломать носы, когда кто-то оставлял открытым фронт. Даже со Стивом, который точно выдержал бы, удары были выверены — не мягкие, никогда не мягкие, но и не жестокие.       Баки слушал больше, чем говорил. Давал другим шутить, болтать, заполнять паузы. Игнорировал выпады Тони — даже когда тот был на шестом бокале виски и явно нарывался. Никогда, никогда не говорил с Кейт свысока — даже когда та объективно вела себя как заноза.       А ещё были вещи, которые Александра не должна была замечать.       Кофейник всегда был полон, когда она приходила на кухню в пять тридцать утра. Кофе — горячий, свежий. Алекс никогда не видела, как он его готовит, не слышала, как работает машина. Пару раз она проверяла — оставалась в комнате подольше. Ждала. Кофе всё равно появлялся. Каждое утро. И Барнс был единственным, кто вставал так рано, помимо неё.              Однажды, после миссии в Праге, она потянула плечо при приземлении на крыше. Ничего серьёзного, так, чуть заломило, потому она даже ничего не сказала. Но на спаррингах позже в ту же неделю он ни разу не атаковал её левую сторону. Ни одного удара. Делал вид, будто это просто темп боя, ничего особенного. Она говорила себе, что это не более чем случайность.              Он придерживал двери без лишнего пафоса. Замедлял шаг, если на ней были каблуки. Заранее настраивал сиденье в машине под её рост.              Это были мелочи. Тихие жесты. И самое ужасное, самое невыносимое, было в том, что он делал это машинально. Но они копились, наслаивались в нечто, с чем ей было неуютно.       Потому что анализировать других было естественно. Как вторая натура. Но когда этот взгляд разворачивался обратно — на неё — это ощущалось, как будто стоишь под открытым небом, без единой тени, где можно было бы спрятаться.              Она не знала, что делать с вниманием, которое не было просчитано. Которое не сопровождалось ожиданиями или требованиями. Которое просто... было. Ненавязчивое. Почти бережное.       Словно она что-то значила.       И это…       Алекс моргнула.              Распрямилась. Отпила отвратительно холодный кофе. Разгладила ткань на боку, поправляя шов, который в этом не нуждался. Ее взгляд метнулся к часам на стене, как будто до этого она не стояла без движения две минуты.       С дивана в тишине прозвучал голос Джеймса.       — Гости начинают собираться, — сказал он, не отрывая взгляда от планшета. Тон был спокойный, собранный.       — Значит, нам пора, — ответила она быстрее, чем ей хотелось бы.       Три уверенных шага — Александра взяла золотистый клатч с мраморной столешницы и пересекла комнату. В гостиной Баки уже поднялся с дивана, откладывая планшет и сделал последний глоток виски.       Она окинула его взглядом, тем самым, каким жена смотрит на мужа перед важным приёмом: критично, придирчиво. Короткие волосы были лишь слегка приглажены. Джеймс пытался привести их в порядок более тщательно — как того требовал хороший тон, как сделал бы любой воспитанный мужчина его эпохи, готовясь к светскому вечеру. Но Алекс не позволила. Это не соответствовало образу русского олигарха, которому всё дозволено и которому, казалось, абсолютно плевать на чужое мнение. Лёгкая небрежность делала его ещё убедительнее — так выглядел не тот, кто старался понравиться, а тот, к кому старались подстроиться. Его костюм безупречно сидел по фигуре, рубашка из египетского хлопка идеально с ним сочеталась, а чёрные оксфорды завершали всю композицию.       — Не двигайся, — нахмурилась Алекс.       Потом подошла ближе, молча, и поправила его бабочку. Быстро, чётко пригладила перед сорочки — деловито, без намёка на нежность. Баки бросил на неё взгляд — бровь приподнята, немой протест на лице — но остался на месте и позволил поправить складки, которые видела только она.       — План тот же, что и раньше?       Александра помедлила. Едва заметная заминка — доля секунды, почти неуловимая. Потому что она не знала, какой ответ будет правильным. Тот же план? Он не то чтобы провалился, просто никуда их не привёл. А сегодняшний вечер… сегодня всё ощущалось иначе.       — Нет, — произнесла она ровно, без колебаний. — Сегодня импровизируем.       — Импровизация в комнате, полной вооружённой охраны, — он бросил на неё долгий, безрадостный взгляд. — Звучит не очень обнадёживающе.       — Всегда будут комнаты, полные вооружённых людей. В этом и есть наша работа, — Алекс усмехнулась сдержанно, попутно роясь в маленьком клатче. — И ты сам заметил: он ещё ни разу не появился. Поторопимся и можем сорвать прикрытие. Так что сегодня сначала наблюдаем. Подстраиваемся под его ритм.       Ему это не нравилось — она видела по едва заметному движению челюсти.       — Это не план.       — Это план. Просто гибкий, — она бросила на него косой взгляд. После вновь обернулась к зеркалу, чтобы поправить украшения, и заметила вполголоса: — Тем более, ты, скажем честно, не особо хорош в этой игре. Мы уже три дня «женаты», а ты всё ещё выглядишь так, будто я держу тебя в заложниках.       — По-моему, я справляюсь неплохо, — пробормотал он, поправляя запонку, даже не глядя на неё.       — Ну конечно, — сухо откликнулась Александра, обматывая золотую цепь клатча на запястье. — Особенно тот поцелуй. Уверена, охранник решил, что тебя шантажировали.       Барнс фыркнул — не то смешок, не то усталый звук, что-то среднее между протестом и поражением. Повернулся, чтобы взять перчатки с подлокотника кресла, снова буркнув себе под нос:       — Ты уже говорила это, — Баки натянул перчатку на левую руку, расправляя кожу по вибраниумным пластинам. — Всё ещё считаю, что я был не так уж и плох.       Она вскинула бровь.       Он отвёл взгляд. И это, пожалуй, был достаточный ответ.       Алекс посмотрела на него — недолго, ровно столько, чтобы прочитать линии его лица. Лёгкое движение челюсти. То, как он свёл брови на переносице. То, как тонкая кожа перчатки натянулась на искусственной руке, когда он сжал в ней пальцы.       И тогда, будто между прочим — почти слишком между прочим, — она сказала:       — Я могу тебя научить, если хочешь.       Баки моргнул. В глазах мелькнуло что-то — сначала лёгкое замешательство, потом осторожный интерес. Он не двинулся, но пауза между ними стала тягучей.       — Научить чему?       — Целоваться как следует, — голос её был ровным, деловым. С тем же тоном она могла бы предложить показать, как правильно сложить нагрудный платок или взломать замок быстрее.       Баки всматривался в неё. В осанку. В тон. В лёгкое напряжение у губ, словно челюсть была сжата чуть крепче, чем нужно.       Потому что на мгновение ему показалось — может, она просто подшучивает. Та самая ироничная, с оттенком колкости перепалка, к которой они оба прибегали, когда пространство между ними становилось слишком натянутым.       Но в её позе не было ничего игривого. В голосе не было ни намёка на флирт. На лице не было лукавого изгиба улыбки. Ни малейшей искры озорства в глазах.       Только холодная спокойная сосредоточенность, почти деловой интерес. Словно это было что-то, что Александра хотела вычеркнуть из списка, чтобы убедиться, что все переменные под контролем.       Она имела в виду ровно то, что сказала.       Джеймс чуть прищурился:       — Это часть твоей импровизации?       Алекс пожала плечами, поворачиваясь к зеркалу так, словно всё это не имело никакого значения.       — Кто знает, что там может случиться, — ответила она, поправляя чёлку. — И, если случится, я хочу, чтобы твоя игра выглядела правдоподобно. Особенно если это вопрос того, выйдем мы оттуда через парадную… — лицо её оставалось непроницаемым, когда она повернулась и сухо закончила: — …или окажемся зарытыми где-то за МКАДом.       Барнс не ответил сразу.       Потому что часть его — та осторожная, выточенная годами наблюдений за тем, как люди лгут, убивают и меняют лица, — хотела спросить: почему?       Не почему она предлагает, а почему ей это необходимо.       С первого дня знакомства Александра Эшфорд была для него непредсказуема. Не в безрассудном, опасном смысле. Нет, она была слишком точна для этого, будто каждое её движение было рассчитано, как в шахматной партии, на три хода вперёд. Но именно её мотивы сбивали его с толку — они не укладывались в прямые линии её дисциплины.              Впервые Баки понял это через три дня после их знакомства, когда она пришла на засаду за час до условленного времени, держа в руках два стаканчика кофе и бумажный пакет с выпечкой. Молча протянула один ему, уселась на капот машины и начала рассуждать об углах для снайперской позиции, интересуясь его «профессиональным мнением». Словно они были знакомы много лет. А потом, так же легко, замолчала на добрых пять часов, не спуская глаз с цели ни на секунду.       Такие моменты случались часто. Сдвиги в ритме. Но из них не складывалась цельная картина. Она была дисциплинирована. Выверена. Но при этом он никогда не знал, каким будет её следующий шаг.       И вот теперь Алекс предлагала научить его целоваться, будто это пустяк. Будто это просто ещё один навык, лишённый какого‑либо подтекста, кроме практической пользы.              Но он видел, что её челюсть была сжата чуть сильнее обычного. Что спина была прямой, натянутой, как отрепетированная стойка. И что даже в покое её руки не были расслаблены. Она держала себя в неподвижности так, как будто стоит двинуться неверно — и внутри всё выйдет из строя.       И в её глазах на долю секунды что-то мелькнуло.       Исчезло, прежде чем он успел это назвать. Не колебание, не совсем.       Ближе к контролю. Или к страху его потерять.              — Ладно, — неожиданно кивнул Баки.              Голос был ровный, спокойный, но в нём звучало что-то ещё, мягче обычного. Словно он шагал в оставленное ею пространство не потому, что это было нужно, а потому, что нужно было ей.       А потом, с лёгким изгибом губ — не совсем улыбкой, не совсем шуткой — добавил:       — Чтобы нас потом не закопали где-нибудь за МКАДом, верно?       Слова были простыми, но этого хватило, чтобы чуть-чуть снять напряжение. Намеренно протянутая тонкая ниточка лёгкости.       Александра приподняла бровь, явно не впечатлённая, но уголок её губ едва дрогнул.       — О, не только, — с нарочитой серьёзностью произнесла она, чуть склонив голову. — Это для всех женщин, которых ты поцелуешь после. Считай, что я выполняю общественно полезную миссию.              Барнс тихо фыркнул, коротко и тепло. Она обошла его, аккуратно положила клатч на край кофейного столика, и золотая цепочка с мягким звоном соскользнула с её запястья. Затем повернулась к нему, и выражение её лица снова стало собранным —профессиональным.              — Во-первых, не торопись, — произнесла она так, будто начинала брифинг. — Не надо бросаться на неё, как пёс, который пытается стащить еду с чужой тарелки. Это работает только в плохом кино. Хороший поцелуй всегда начинается медленно. Постепенно создавай напряжение. Если собираешься что-то говорить, то говори тихо, спокойно, и ничего заученного — это неловко. А потом…              Алекс остановилась прямо перед ним, так близко, что тонкий шлейф её духов — тёплых, с оттенком пряного цитруса — тихо скользнул между ними, как шёпот.       — Потом ты оставляешь паузу. И, ради всего святого, не задерживай дыхание.       В её интонации — во всей её манере — была эта насмешливая лёгкость. Почти покровительственная, как будто он был новичком прямо из учебки, который никогда не продвинулся дальше, чем держаться за руки. И он понимал, что она делала это специально.       — Ты ведь в курсе, сколько мне лет, да? — сказал Баки, и улыбка чуть тронула его губы. — Я целовал женщин раньше.       — Да, Джеймс, — она закатила глаза с преувеличенной театральностью. — Уверена, в сорок третьем женщины просто штабелями падали в твои объятия. Но одного умения целоваться недостаточно. Всё остальное не менее важно.       Она говорила это уверенно, но её улыбка не совсем доходила до глаз.              — Если хочешь, чтобы это выглядело правдоподобно, — сказала Алекс ровно. — нужно уметь создавать атмосферу. Напряжение важнее самого действия.              Было что-то в тембре её голоса, что, наверное, не раз заставляло мужчин забывать, что они делали. Может, непреднамеренное, а может, уже слишком доведённое до автоматизма, чтобы отделить это от неё самой.       Без лишних слов она потянулась к его правой руке. Джеймс не остановил её — просто позволил расстегнуть кожаный ремешок на запястье и снять перчатку плавным движением. Его дыхание не сбилось, хотя, возможно, должно было.              Она взяла его обнажённую ладонь — её пальцы были прохладными — и мягко прижала к своей щеке.              — Вот так, — мягко сказала Александра. — Держи лицо девушки так, будто она сделана из стекла.              Её кожа была тёплой, гладкой. Она не прижималась к его ладони, не закрывала глаза. Поворот головы был выверен, рука плавно направляла его пальцы, будто она повторяла знакомую хореографию по памяти.       — Потом посмотри ей в глаза.       Они были серыми — глубокими, как штормовое небо над открытой водой. В них было что‑то прохладное, но и что‑то до боли человеческое. Он этого раньше не замечал.              — Потом — на губы, — добавила она тише. — Медленно, как будто только что подумал об этом.       Она снова взяла его руку и мягко провела его большим пальцем по своей нижней губе. Подушечка скользнула по нежной коже, смазав матовую коричневую помаду, которую она выбрала сегодня вечером. Губы её чуть приоткрылись под его прикосновением, слегка обнажая зубы.              Баки молчал. Просто смотрел и позволял ей исполнять отточенную годами игру — и на короткий миг всё остальное исчезло.              Александра как бы между прочим продолжила:              — Женщины тают от этого, — произнесла она, чуть тронув уголки губ полуусмешкой. — Как масло на солнце.       — И сколько женщин ты поцеловала? — он выдохнул низко, с оттенком смеха.              — Достаточно, чтобы сделать выводы.              Голос её был слишком сух для иронии.              А потом она подняла руку и легко положила ладонь ему на грудь — поверх строгой линии рубашки, чуть выше сердца. Её пальцы лежали там с той же точностью, с какой она делала всё остальное.       — Теперь улыбнись, — сказала Алекс почти шёпотом. — Сначала чуть‑чуть. А потом притяни её и поцелуй.              Его губы дрогнули неуверенно. И Джеймс — человек, переживший войны, пытки и куда худшее, — вдруг неожиданно осознал, что задерживает дыхание.       Он не спешил.       Баки вдохнул — медленно, глубоко, будто закрепляя опору под собой. Его большой палец задержался у уголка её губ чуть дольше, будто запоминая их очертания, затем ладонь скользнула к линии её челюсти, лёгкая, но удерживающая. Потом он немного сместился, преодолел последний дюйм и поцеловал её.       Он поцеловал её ровно так, как она велела.       Бережно, терпеливо. Без жадности, без показной страсти, но так убедительно, что можно было поверить — он делал это сотни раз. Как будто в мире не осталось никого, кого надо было убеждать, кроме неё.       И она…       Она ответила с поразительной лёгкостью. Растворилась в нём, как по выученному наизусть сценарию. Её дыхание сбилось точно в нужный момент, вздох согрел его губы. Пальцы чуть дрогнули на лацкане его пиджака — движение выглядело спонтанным, но таким не было.       Всё в ней говорило, что она тает — мягкая, податливая, увлекаемая моментом… Она была шедевром притворного забвения. Иллюзией, способной убедить любого мужчину, что он покорил невозможное.       Но в действительности всё ещё вела она.       Даже прижавшись к нему, даже цепляясь пальцами за рубашку, Александра управляла ритмом, темпом, углом. Незаметные сигналы. Лёгкий поворот подбородка. Давление ладони на его грудь. Тихий, идеально рассчитанный звук в её горле. Контроль был в её руках.       До того момента, пока что-то в нём не воспротивилось.       Его правая ладонь осталась у её щеки, а левая медленно, неторопливо скользнула к её талии. Он не сжал её крепко, не притянул резко. Просто зафиксировал, легко расправив пальцы по шёлку и коже под ним. Поцелуй углубился — всё такой же мягкий, но теперь более уверенный, твёрдый.       Он перехватил инициативу — не грубо, а неотвратимо. Так же, как вода рано или поздно прорезает камень. И впервые это была не она, кто вёл.       Это больше не был её ритм. Джеймс подхватил его, а затем тихо, без слов, сделал своим.       И она почувствовала это.       Перераспределение веса, тихое давление его пальцев у неё на боку, лёгкое изменение в дыхании. Это не было напором. Не было и самоуверенности в том, грубом мужском понимании, что будто делает из кого‑то хорошего любовника. Это было нечто спокойное. Присутствующее.       И впервые за то время, которое она могла вспомнить, Александра Эшфорд была удивлена поцелуем. Не тем, как он ощущался — она знала и лучше, и хуже, и всё, что между.       Алекс владела искусством выглядеть уязвимой, умела имитировать мягкость, фальшиво сдаваться так мастерски, что мужчины, которых она целовала, никогда не догадывались о подмене. Она могла отражать желание, копировать увлечение, таять и дрожать по сигналу — и всё это время держать поводья незримой, но несокрушимой хваткой.       Это было иное. Барнс всё ещё оставался в границах, которые она нарисовала, но теперь двигался внутри них так, словно это его место.       Однако внутри неё не дрогнуло ничего.              Ни искры, ни едва заметного трепета под рёбрами. Ничего не растаяло, не кольнуло, не сжалось. И это было хорошо. Это было правильно. И всё же где-то внутри маленькая, нежеланная часть спрашивала, почему это не ощущалось как победа.              Алекс завершила поцелуй так же, как завершала десятки до этого.              Плавно, безупречно, будто поцелуй просто естественным образом дошёл до конца. Она позволила дыханию мягко скользнуть в его губы — отточенный вздох, имитирующий капитуляцию. Звук, который обычно заставлял мужчину смягчить поцелуй, поверить, что она поддалась. И в тот миг, когда его губы невольно, инстинктивно ослабли, Александра легко выскользнула из его объятий.              Её отступление было медленным, намеренным, почти ленивым, будто она задержалась на миг дольше, чем следовало. И это искусство — уходить так, словно сама разлука была изысканным удовольствием — она отточила до механической точности.              Потом Алекс шагнула назад, позволив воздуху вновь заполнить пространство между ними.              — Неплохо, — произнесла она с мягкой улыбкой, голосом сладким, но прохладным, словно вынося вердикт. Наклонившись к кофейному столику, Александра подняла клатч, и золотая цепочка скользнула по её запястью. Затем она спокойно достала тонкую тубу помады. — Совсем неплохо.              Джеймс моргнул, и чары треснули.              Он тихо фыркнул, сделал шаг назад и убрал руки. Пульс грохотал в висках. Он и не понимал, насколько сильно, пока поцелуй не закончился. Пока её голос не скользнул между ними, как лезвие скальпеля, разрезав момент надвое.              Барнс поправил пиджак медленно, размеренно, разглаживая ткань на груди, словно этот жест мог собрать по кусочкам его самообладание. Тыльной стороной ладони он провёл по губам, стирая возможный след её помады, игнорируя куда более стойкое ощущение её губ, которое ничем было не стереть.              Натягивая перчатку обратно на правую руку и расправляя кожу по костяшкам, он пробормотал:              — Неплохо? — переспросил он, голос прозвучал более хрипло, чем он рассчитывал. Он резко выдохнул и придал следующей фразе саркастическую нотку: — Умеешь же ты вдохновить мужчину.              На другом конце комнаты Александра стояла у широкого зеркала, легко держа клатч в одной руке. Другой она подправляла макияж, разглаживая свежий слой помады безымянным пальцем. На его реплику она лишь скользнула взглядом через плечо, сжатые губы сложились в закрытую улыбку — безмолвную, осведомлённую.       Она не ответила.       Вместо этого закрыла помаду — сухой щелчок прорезал тишину комнаты — и плавно развернулась на каблуках. Лицо вновь было собранным, невозмутимым, когда она наконец заговорила:       — Нам пора, — сказала Алекс, поправляя цепочку на запястье. — Постарайся не забыть урок до того, как мы доберёмся до приёма.       Её тон был лёгким, практичным, будто она напоминала ему проверить оружие перед заданием.       Баки не двинулся сразу. Он стоял, провожая взглядом её уходящую фигуру, пытаясь понять, что же именно сейчас произошло. На лацкане его пиджака ещё держался лёгкий след её парфюма, тёплого и острого. Он цеплялся за него настойчиво, так же, как и призрачное тепло её ладони на сердце.       И он почувствовал — не в первый раз, — странное, ползучее ощущение, что только что стал не партнёром по миссии, а участником какого-то странного эксперимента. И чем дольше он об этом думал, тем меньше понимал, кто из них двоих был подопытным.       В коридоре мягкий звон лифта прервал его мысли. Александра уже ждала у дверей, её профиль подсвечивал слабый свет панели управления. Она стояла прямо, расслабленно, воплощение самообладания. Если на губах у неё ещё сохранялся привкус виски — она не подала виду.       Джеймс выдохнул, расправил плечи и пошёл следом.