Taiyo no hikari o toshite

Она жила здесь столько, сколько себя помнила. Эти каменные улочки, хиленькие деревяные домики, по вечерам яркие чочины, висящие на выступающих стропилах. Сады, в которых время от времени появляются вкусные овощи и хорошо пахнущие цветы, поля с рисом, школа. Цуми не нравилось здесь кантоваться. Не то чтобы этот крохотный городишко был в этом виноват, скорее впечатление, как бы она ни старалась его исправить, портила семья. Для мамы целый подвиг выйти из дома. Не потому, что у неё социофобия или что-то подобное, а потому что абсолютно все дела по дому лежат на ней. С малых лет видишь, как она, сгорбившись, следит за этой маленькой дряхлой стиральной машинкой, застирывает давно уже небелые рубашки на трассе, сидя на детском стульчике, по доброте купленой ей же для Цуми как подарок, ведь хоть что-то лучше, чем вообще ничего. Готовит мама отлично, старается следить, чтобы были и мясо, и овощи, тщательно нарезает кусочки ржавым ножом, поточенным в последний раз лет десять назад. В Японии влажность и духота, поэтому весь оставшийся день мама убирает весь дом: ухаживает за садом, красит ограждение, протирает пыль и пытается избавиться от плесени, надеясь, что из-за неё у кого-нибудь не выскочит аллергия или что похуже. Лет в восемь, когда Цуми пришла домой с мороженым, отец указал своим пальцем на маму и пробурчал, мол, Цуми скоро выйдет замуж, поэтому она должна лучше заботиться о доме, чем мама. Мороженое он забрал и съел в тот жаркий день сам. Цуми долго плакала, но решила убежать на детскую площадку, чтобы не расстраивать маму. Как бы Цуми ни старалась смыться из дома, найти себе хобби, забыться, в уме всё равно всплывал образ матери. Цуми растёт, — отец бы сказал, что цветёт, — она уже не маленькая девочка, ей через пару лет поступать в старушую школу, сдавать экзамены, а мама за это время только уменьшилась, скрючилась, побледнела, а на её некогда молодом лице стало появляться больше морщин. Цуми боялась не их. Цуми боялась времени. Как ни посмотри, но найти себе увлечение всё же пришлось. Только страдать ничем не поможет, а так можно уйти от реальности хоть на чуть-чуть. Фильмы и сериалы оказались хорошим вариантом. Прямоугольная картинка, намакияженные людини, проблемы, казалось бы, хуже Цуминых, дорогие рестораны, еда на столе и баночка пива в руке у главной героини. Лучше не стало. Потому что так не живут. Макияж вещь отвратительная, улыбки с идеальными зубами вызывает непонятное сосущее чувство в горле, а от вида алкоголя хочется позвонить съёмочной группе и спросить, зачем они делают вид, будто бы он помогает расслабиться. Цуми один раз даже вырвало. Но не от спирта на экране, а от сюжета про большой город и социальных работниц. В нормальных школах можно написать письмо о домашнем насилии. В нормальных мегаполисах домой приходят с проверкой, а таких ленивцев, как отца, занижают до статуса мусора. Папаша в тот раз отругал её, что она ходит в его присутствии в шортах и бегает по дому, словно утка хлопает ластами.

***

Это случилось зимой. После каникул. Их Цуми благополучно проспала, так как в такой холод двигаться невероятно не хочется, а вылезать из-под одеяла тем более. Школьный день был чуть короче обычного, потому что было собрание у преподавательниц, так что учениц отпустили с последней пары. Снега выпало совсем немного. Префектура тёплая, так что удивительно, что он вообще образовался. Но выглядит завораживающе. Цуми остановилась и оглянулась вокруг. Будто бы весь мир впал в блаженный анабиоз. Всё спит. Даже ветер подувает совсем вяло-вяло, будто бы вовсе не хочет, чтобы его услышали и, возможно, даже заметили. Если бы Цуми могла, то улеглась бы рядом с этой белоснежной пургой и долго-лолго не просыпалась. Внутри словно что-то поднялось, что-то светлое, что облегчило её ношу. Прохладный воздух морозил нос и горло, но хотелось остаться тут подольше. Вздохнув, Цуми поправила спортивные штаны и лениво пошла дальше по маленькому тротуарчику, разглядывая возвышающийся лес. Пахнет свежо. И дышит она сейчас очень ровно, словно никогда так свободно не дышала. — Я дома-а. Гробовая тишина. Её прерывает голос мамы: — Цу... — хлюпанье, что-то ударили. Она вскрикивает. У Цуми сердце упало в ноги. Плевать на одежду и портфель, она бежит, открывает в спешке фусума так, что та рвётся где-то в углу, но об этом потом. Мама лежит, схватившись за бок. Лица не видно, его закрывает собой массивная фигура. Он, словно огромное неповоротливое мясистое чудище, оборачивается к своей дочери. На его отвратительном жирном от пота, грязи и крошках роже застывшая гримаса чистой ярости. Он орёт так, что закладывает уши: — Не мешай!! Из глаз брызгают капли слёз. Цуми в ужасе шмыгает носом. Отец принимает прежнее положение. Цыкает, смотрит направо: продавленный его же жопой диван и старенький телевизор — смотрит налево и хмыкает так довольно, словно увидел смешную картинку. Слева от отца кухонный гарнитур. Он взглядом прожигает стоящие на нём ножи. Под ним лежит мёртвым грузом расслабленная мама. Поношенные лосины, пропитанные кровью, серая потная футболка, что ей давным давно мала, грудь странной придавленной формы и руки, держащиеся за её толстый живот. Цуми стоит квк вкопанная. Ноги не двигаются, тишина убивает, дверь открыта, отец стоит как сраная трёхметровая стена, а мама уже... Всё. Всё. Нет её. У неё жизнь вытекла вместе с кровавой кашей между ног. Вытекали вместе с её усталостью, обидой, ненавистью и жалостью. У Цуми сердце скачет верх-вниз, туда-сюда. Горсть непереваренного завтрака так и наровит вылезти наружу через искривлённый рот. Отец с ножом. Уже с ножом. Он её бил, он бил её по груди и животу. Он... Цуми истошно закричала. Завизжала так, как только могла, словно сирена скорой, словно гудение во время землетрясения. За стеклянными каплями отец поплывшим пятном оглянулся на неё. Начал увеличиваться и увеличиваться, так, пока не стал блеклым пятном, застилающим её взгляд. — Я тебя убью, — на выдохе, через зубы, плюясь слюной, кривя губы. Не успевает отвернуться, как её хватают за плечо. Он толкает Цуми так, что только от этого ощущения вывихнутого сустава хочется лечь вместе с матерью, но Цуми хочет жить, она кричит, вырывается, кусает его за руку, кричит он, всё сливается в одную бесконечную какофонию звуков, рыков, стонов, ломаний зубов и всплескиваний юшек. Кажется, её ударили прямо в нос. Кажется, она отрубилась. Проснулась через пару секунд из-за топота около головы. Кто-то пришла. Привела остальных. — Ты что вытворяешь?! Отец нырнул за Цуми в пол, желая добить, но она успела дотянуться до косяка и вылезти наружу. Дальше его ногами запинывали внутрь дома разбираться, что произошло. Цуми из последних сил доползла до крупных камней бордюра, перебирая впереди руками как умалишённая, села и замерла. Её лицо — одна сплошная кровавая клякса. Из носа всё надувается и раздувается пузырь из смеси бордового и соплей, глаза закрываются, уголки рта порваны, губы словно тёрли наждачкой и пытались — действительно пытались — оторвать, горло першит, а руки... А рук она уже и не чувствует, как и ног. Смотреть на них она не пытается, ей на них насрать, впереди перед ней только отец, прижатый мордой к полу, живая мать, которую несут на носилках, одноэтажный дом и нелюбимый город. Зато Цуми любит речку. Добежать до неё Цуми не может: прокатывается лбом по тротуару, поднимает взгляд и глядит на снежный мост, спрятанный за несколькими десятками домами, деревьями, садами и точно такими же семьями, как и её. Поднимается на вялых руках, ползёт и садится. Шмыгает. Больно. Она орёт. Не кричит, как звон, а орёт, как ураган. Кровавая слюна стекает по подбородку, слёз большое нет, а руки вывихнуты-переломаны. Жаль, что отец жив, а мама... — Она была беременна девочкой. На балках колыхаются голубые коинобори. Самое чистое, что есть в их доме. Отец лично следит, чтобы они не мялись, не плесневели, не рвались и жили свою лучшую жизнь. Цуми его убьёт. Убьёт, выкинет в реку и сразу же уедет в город. В Токио, прямо в центр, чтобы смотреть на этот сраный пешеходный переход перед Сибуя и понимать, что никто из этих тысяч людинь не всрался ей, а она не всралась им. Руки болят. На них вздутые ненавистью вены.