Taiyo no hikari o toshite

Светит в глаза так, что выколоть их хочется. Ночью ничего не снилось. Совершенно. Ну, точнее, снилось, но Квин не запомнила (видите, какая она хорошая ученица! Всё по биологии из второго курса помнит). Проснулась раньше Тсуги из-за солнца, потому что улеглась так удобно, прямо над небом, неприкрытым кроной деревьев. Волосы все стали дыбом, в горле сухо, спина от неровной дряхлой земли конкретно так одервенела. Воды осталось только половина. Как так получилось, вопрос хороший. Квин казалось, что в первый день они будут чувствовать прилив сил (и они ведь его чувствовали!), поэтому пить и есть будут меньше, но по итогу выжрали добрую его часть. Из плюсов, конечно, консерв они потратили совсем немного. Тсуга втихаря в руках понесла парочку хурмы, так что накушались только так. Утренний лес тише дневного. Все ещё спят. Сколько сейчас времени? Звонила ли кто-нибудь? Она не знает. И проверить не может: единственный телефон, что у них имелся, это мамин и домашний, а Квин, по маминому и экономическому мнению, мобильник получать ещё рано. Вот школу окончит, в город ездить начнёт, там уже и этакой штучкой можно обзавестись. У Тсуги положение было получше: сёстры работали вдвоём и часто покупали что-нибудь интересненькое, так что ей ещё в началке достался кнопочный телефон. Вот только она его наверняка не взяла. А надо бы. Хотя в панике, сонной, Тсугихиде уж точно было не до него. Да и карманов у неё на шортах нет. Выпив полбутылки, Квин решила умыться и сполоснуть рот. Набрала оставшейся воды, вздохнула, молча продолжила полоскать рот и уставилась куда-то вперёд. Правда, перед ли это или же назад? А может они вообще ушли куда-то, не пойми куда. Если честно, домой не хочется. Вообще. Да, за маму обидно, хотя она вообще, скорее всего, не в курсе об уходе Квин. Но, если не обращать внимания на родственниц, то находится тут даже приятно. Все эти нервы, быстрые сборы, то, что их чуть не спалили преподки. И, что главное, само приключение. Квин невероятно грязная, потная и вонючая, но чувство такое, словно уже два дня её всё обливают ледяной водой. Второе дыхание какое-то открылось. Её уже не волнуют ничьи взгляды, как ей лень делать уроки или семейный бюджет (хотя мама просила об этом забыть). Всё, насрать. Максимально, жесточайше. Сейчас хочется думать только об этой жучихе, что бежит по стволу дерева, сонной Тсуге, пропавших Чидзи и Кидо, ну и о том, когда им придётся начинать добывать пищу самостоятельно. Никаких забот. Только чистая расслабленность. Тсугихиде проснулась где-то через... Ну, недолго и немало. Сонная смотрела, как Квин греет им еду на том же самом костре, скинув дождевик в сторону огромного корня сбоку, но не того, на котором они сидели вчера. С недовольным взглядом смотрела на то, как огонь постепенно угасает, а импровизированная решётка сгорает. Квин ела рядом с ней, громко хлюпая рыбой, но Тсуга и глазом не повела в её сторону. Почему-то она слишком долго молчала. Села, даже не зевнув, убрала мешок в портфель, ногой придавила угли, чтобы точно ничего не случилось после их ухода, выпила совсем-совсем немного из банки и пошла. Квин послушно поплелась следом, угрюмо посматривая на чужую недоеденную порцию в руке. С Тсугой явно что-то происходит. Они часто ночевали подруга у подруги прямо с тех пор, как Тсуга решила, что они теперь закодычные приятельницы. Ну, вообще, первой ночевать к ним пришла именно Квин. Вот так просто подумалось, что было бы круто поспать где-нибудь не дома. Например, у Гэкидо. А потом у Чидзи. А через пару недель к ним в компашку влилась и Тсуга. Тсуга подружила вообще со всеми, с кем только могла, но, по её словам, подруг у неё не было. Да, общались хорошо, ходили вместе, но чтоб прям доверять — никогда. А тут так удобно образовалась компашка бритоголовых, которые ещё и женщин постоянно обсуждают. Ну не прелесть ли? У Тсуги как было шило в жопе, так и осталось. А это шило ещё и имело противную привычку перепрыгивать в жопы подругих. Вот так Квин пошла ночевать и к Тсугихиде. Не спали до пяти утра, занимались всякой хренью, приготовили какую-то блевотинку, побегали от соседкой собаки, сломали черепицу и на утро попёрлись в школу. Тсуга уснула, а Квин, несмотря на интерес учиться, додумалась отпроситься к медсестре, которая в город приезжает раз в неделю. Было смертельно весело. Икры жгло от боли, голова ныла от недосыпа, но Квин тогда действительно плыла от их общей эйфории. И поэтому Квин знает, что у Тсугихиде что-то стряслось. Вот только... Тсугихиде, идущая впереди, вздохнула. Она вся сгорбилась. Происходящее вокруг её больше не волновало, всё, что она делала, это шла вперёд, словно по заданной программе, не имеющей смысла. Вчера они пытались найти хоть какую-то логику в пути, который выбирали: солнце, деревья, насекомые, север-юг, ветер. Сейчас же Тсуга просто шла. Она явно не думала, её мозг был пуст. Квин сморщилась. Несмешно. Они всегда всё говорили, Тсуга — тем паче. Что происходит? Квин неровно задышала. Руки пробил тремор. Они сейчас не в том положении, чтобы сраться. Да, это хорошо, они теперь свободны, но свободны вместе, а не вразнобой. Она медленно подняла ладони и приложила их к губам, закрыв рот. Всё нормально. Всё хорошо. — Тсуга! Тсугихиде подпрыгнула от крика. Свхатилась за сердце и повернулась с широко раскрытым ртом. — Убить меня хочешь? Квин разомкнула губы, хотела спросить, что происходит, но вместо этого вырвался лишь неуверенный хрип. Говорить не хочется. Кажется, с ней сейчас тоже что-то не так. Хотя с чего это вдруг с ней что-то не то? Это Тсуга проснулась под вечер и ходит недовольная, настроение всем портит. Специально пытается рассориться. Знает, какое мнение у Квин, что сейчас раздражение никому не поможет. Зачем она так? Вот зачем? — Говори, — бубнит Тсуга серьёзно. Да, Тсугихиде явно возмущена. У самой такое же лицо, как и у Квин, только брови у неё еле видные — светлые, да и сводит она их ниже, чем Квин. Увидела, заметила, поняла, какое у Квин выражение лица, поэтому и взъелась, завелась. — Что говорить? Тсуга цыкает. — Что хотела!! — Не ори на меня! — Ну так а чё ты так трусиха замолчала? Заканчивай, раз уж начала! Встала, блять, что ни свет ни заря, носится радостная! Уебанка!! — Тсугихиде отбросила портфель на землю. — А мне ходить, недовольной рожей отсвечивать и не жрать ничего, что ли?! Своей враждебностью ты никому не поможешь! Дура тупая! Тсугихиде задохнулась в возмущении. Прикусила губы до красных линий от зубов, выпячила желваки. Смотрит, как на отброску. Квин на неё глядит ледяной яростью. Руки трясутся. Тупая тварь, думает, что Квин тут баклуши бьёт? — Ты нихера за этот день не сделала! Ты как их искать собралась? Верещать на весь лес?! Давай, чё! Ещё желательно диких медведиц, кабаниц и олених каких-нибудь притащи, нам ж делать нечего! — дыхалки уже не хватает. Воздуха в мозг бы побольше, да на тупые выбросы всё тратиться. — Мозгов не хватает спокойно всё решать, да?! Главное дождевики свои гандонские прихватила, вопрос: нахера?! Посрать в них и развесить по огруге, пусть по запаху ориентируются?! Сначала место зря тратишь, потом наши силы, а теперь и время! Ну ты и тупая идиотка! — Пиздец, — Тсуга подняла голову. Ничего за листьями не видно, а кровь всё приливает и приливает. Думает, что надо отвлечься, надо сосредоточиться, вот только в голову всё лезет эта ебучая речь Квин, что всё не заканчивается, а говно в ней увеличивается по прямо пропорциональной. Вот такое у неё отношения, да, блять?! Вот это их любовь на все века, подружба выше чьей-либо, никогда не отпустим и не бросим?! Рюкзак отлетает с треском пластика с такой силой, что, влетев во встречное дерево, нещадно рвётся и жалко сползает к корням. Всё высыпалось. Бутылки помяты, некоторые порваны от пинка, консервы разлились, ткань разошлась так, что чинить смысла уже нет. Тсугихиде смотрит. Пялится, пожирает взглядом. Буря внутри стихает. Квин, наверное, испугалась, замолчала аж. Но да плевать. Ей и так тошно, у них две подруги и знакомая пропали без вести, тут точно не до каких-то тупых ненужных разборок. Если ей запрещено грустить, по, блять, дорогим ей людиням, то пошла Квин далеко и надолго. На мягких ногах Тсуга доходит до бедного портфеля. Не мнётся: собирает в сгибы локтей холодные консервы, ещё живые бутылки с водой. На сегодня должно хватить. Дождевик тоже берёт и нацепливает себе на плечи. Пусть Квин ноет и ревёт, но хоть какая-то водостойкая ткань им нужна. Квин просто тупая дура и заучка. Не хотела ведь с ней знакомиться. Она только пиздеть и умеет. Дальнейшую дорогу женщины проводят в молчании. Тсугихиде совершенно не хочет говорить, у неё на уме только болящий от голода живот и обида. А Квин хочется сердце себе вынуть. Тсугихиде материлась. Ей действительно плохо. Но и Квин начала это не просто так. Вокруг — пустота. Лес не имеет смысла. Лес даже мешает. Он — словно лабиринт. Зайдёшь — не выйдешь. Нет, конечно, выйдешь; Квин знает, что их городишко находится на Юге, а в сумке у неё есть руководство по выживанию (тоненькая желтовая книжечка с микроскопическим текстом), вот только какой от этого толк, когда Тсуга от злости когда-нибудь сломает ей нос и свалит в жопу мира, а сама Квин залезет на ближайшее дерево при виде какой-нибудь стрёмной херни и там же подохнет. В лепёшку кого-нибудь бы расшибить. Злость так и пёрла. Квин не могла успокоиться. Бесит всё. И то, что Квин вместе с Тсугой на раз-два взвелись из-за какой-то херни, и что посрались по той же причине, и Тсуга её игнорирует и полюбому хочет свалить куда подальше, и она молчит как партизанка и только и делает, что думает. Жарко, знойно, потно. Голову печёт. Квин прикрыла голову капюшоном безрукавки (благо додумалась надеть чего посветлее), достала из рюкзака попить. Вот по-любому посрались, потому что на них давит незнакомая территория. Прикинь, спишь сладенько так, просыпаешься, потягиваешься, думаешь: вот сейчас как поем яишенки, как попью зелёненького чая. А по итогу ты в какой-то глуши, на тебе ползают отвратительные жучихи, горло першит, воды толком нет, из еды уже надоевшие рыбные консервы, а потом ещё и осознаёшь, что подруги-то твои сейчас могут мёртвыми и обгладанными косточками валяться на какой-нибудь опушке. Некруто. Кстати. Кстати. Квин надо бы глаз обработать. А она ничего с собой не взяла. Вот же ж... Средства — нет, воды тёплой — нет. Вообще ничего нет. Зато имеется отвратительная атмосфера не неловкости, потому что они слишком честные подруга для подруги, а негодования вперемешку с сожалением, и сырая вода. Вот кто бы могла подумать, что вода может быть сырой, а сейчас она именно такой и ощущается, небось скисла, испортилась, сгнила под их совместным влиянием. Одна ссора и их наиздоровейшие отношения переворачиваются в забытый и забитый кусок мяса с личинками. А она ведь признаться хотела, предложить встречаться, жить вместе, завести кошечку, — ладно, можно и собачку, Тсуга любит собак, — вместе с подругами ходить веселиться. Вот кто их за язык тянет. Кто?! Да им лишь... Встала. Тсугихиде встала как вкопанная. И взгляд ещё такой глупый сделала, словно седьмое чудо света увидела. Квин раздражённо усмехнулась. Тсуга повернулась к ней с недовольным выражением. — Что опять? — Прислушайся. Вздохнув, Квин всё же повеновалась, замерла и стала слушать. Птички, шелест листьев... Они одновременно повернулись подруга к подруге. Что-то течёт. Хлюпает. Брызгает. Река. Бегать оказалось приятно. Губы сами поплыли вверх, открывая вид на желтоватые зубы, рука прикрывала голову от веток. Они неслись вперёд, на звук, с фонтанирующей радостью. Тсуга уже начала кричать чуть ли не в ухо: "Юху-у-у-у!!!" — а Квин вовсю припрыгивала. Крона редела, столбов становилось меньше, а свет проникал сквозь частокол деревьев всё сильнее и сильнее. И правда. Речка. По размеру как их, городская. Тёплая, наверное. И плывёт несильно — купаться можно. Квин остановилась отдышаться, разглядеть эту освежающую родную голубую гладь, пока Тсуга грубо скинула все вещи с рук на траву и прыгнула прямо так в воду. Вынырнула почти сразу же и развела руками: — Хорошо! Ками-сама, как хорошо!! — она засмеялась. Громко, разливисто, режаще слух. Квин не жаловалась, но и купаться ей не хотелось. Жарко, да, она согласна, но заболеть здесь... Тсуга определённо об этом подумала и всё же решила промокнуть. Здесь, на приречье, солнце светит прямо в глаза, опаляет всю кожу, непокрытую одеждой, и нагревают воздух. Плохо, тяжело, но, чертиха, как всё же потрясно. Речка тёплая, не холодная, ноги в неё сунуть — и сразу падаешь оземь. Спасение. По сравнению с ней — руки и лицо Квин давно уже горят как лесной пожар. Восхитительно. По ощущениям, прошло не больше получаса. Квин открыла одну из консерв, подогретых огненными лучами, а Тсуга вышла из воды только один раз — сходила в кусты. Какая правильная. На самом деле, взгляд Тсугихиде её так и прожигает. А как только Квин поднимет голову, так она сразу вдаль глядит, на речкин путь, на верхушки сосен и пихт. На сердце тяжело. Понятно, что поговорить хочет. Квин тоже хочет, да только у обеих гордости выше крышы. Если у них есть точка зрения — она единственно верная. И у обеих она полярная. Достало. — Знаешь... — начала Тсуга откуда-то издалека. Правда издалека, потому что она упыла на противоположный берег. Нахрена, спросите? Стыдно, что посрались. Потому что в мыслях уже к чертихам подруга подругу отправили, а по итогу жить так не смогут: они теперь всё, навечно на сердцах отпечатаны, среди сестёр, мам, Чидзи и Кидо, даже знакомых из соседнего дома и параллельного класса. — Вот чё я первая начинаю... — Ну ты ведь сраться начала. — А кто быковать стала?! — Ты и стала! — Квин вскочила, уперевшись руками за спиной. — Я стала, потому что ты заорала! Квин открыла рот, но сразу же закрыла. Сейчас-сейчас, она придумает... — Меня испугало твоё настроение. Тсуга подавилась воздухом. — А что не так в моём настроении? Что-то не так в том, что я не прыгают от радости, когда мои подруги могут быть мертвы, а я нахожусь хрен знает где?! — её крик набирал обороты, пока не разразился на весь лес, как казалось Квин. Тсугихиде злиться, но взгляд не отводит (про её косоглазие Квин сейчас шутить не будет), смотрит прямо в её иссиня-чёрные глаза. — Тсуга... — воздуха судорожно не хватало. Вдохни — всё равно не хватит, Квин от нервов дышать разучилась. Плеваться от досады хочется, потому что знает, что она это и начала. Но Тсугихиде сказала прямо, что и её тоже настораживало поведение Квин. В конце концов, они, не умеющие и не привыкшие молчать, всё равно дошли бы до этого момента. А это означает, что сейчас самое время, чтобы всё решить. — Я тебя люблю. Давай поговорим по-нормальному. Такое чувство, словно сейчас вокруг них проходит жизнь. Миллионы лет летят, словно птица, листья шуршат, падают, снова отрастают, вода пребывает, темнеет, убывает, но прямо перед собой — ускоренная съёмка. Зажатая плёнка. Перед собой даже вода замедлилась, а они сами вообще замерли в жалости. Тсуга захныкала, но глаз не отвела. — Я знаю... Просто я не понимаю... — хнычет и хнычет, — я сдохнуть уже хочу. Я... Я... — вытерла ладонью слёзы, встала и поплыла. Вышла вся мокрая, грузно села (даже упала) справа от Квин, бочком, чтобы и паралельно, но и чтобы лицо было видно. — Хоть все и считают меня какой-то гиперактивной хулиганкой, я не такая. Не всегда. Ты же знаешь. И как та, что постоянно впереди, что постоянно оптимистична, я не понимаю, как можно улыбаться, когда ты ничего о них не знаешь. Почему они свалили с Цуми, что они делали так поздно на улице, почему именно лес, у них были проблемы, они нам не доверяют? И так... — Доверяют. Не было. Проблем. А если и были, то они бы нам сказали, — резко перебила Квин. Тсугихиде уставилась усталым, мокрым карим взглядом на Квин. Она пялилась на её, Квинину, коленку, но явно все силы и сосредоточенность тратила на слова, выходящие из собственного рта. — Я... Вообще, я понимаю. Ты имеешь право на апатию. Ты имеешь право волноваться. Ты хоть так и не выглядишь, но много думаешь. Слишком много. Но Чидзирета и Гэкидо никогда бы не скрыли ничего от нас. Они нас любят, верят, уважают. И думают, что мы умнее. О том, что я иероглифы путаю, они, конечно, не знают, но всё же... Тсугихиде рядом засмеялась. Негромко, но бодро, потряхивая плечами. Квин стало легче. Груз спал с плеч. — Ты часто радуешься. Думаешь, что надо искать как можно больше хорошего в жизни. А я часто грущу. Ведь если всё плохо, то так оно и есть, не надо делать вид, что меня это не тревожит. Но... Я не могу не думать о них. Они любят лес, любят купаться, любят бабочек и этих тупых сороконожек. Я просто... У меня просто не получается не думать о том, как нам здесь было раньше хорошо. И... — Квин прикусила губу. Взглянула в светлые глаза. — Они хоть начнут берёзовый сок есть и пить её же кору, но не умрут. Стало свободнее. Внутри больше не давило, глубок ниток пропал, а дышать уже не казалось испытанием. Тсугихиде явно просияла. Медленно закивала, раздумывая над Квиниными заявлениями, взяла в руку консерву и бутылку. — Я всё равно так не могу, — Квин на мгновение поплохело. — Но у тебя хорошая мысль. Мне нравится. Вера в лучшее это хорошо. Ей ещё нужно... уметь пользоваться... Квин, я кушать хочу-у... — и опять захныкала, но уже без слёз скорее от усталости, своим обычным чуть томным голосом. — Течение такое противное, одно туда, подругое сюда. Руки болят. Давай ляжем раньше. Угукнув, Квин позволила себе воспользоваться поредевшим рядом спичек и поесть ещё раз. Ночью сильно похолодает, поэтому нужно развести костёр, а глаз... А глаз обработает ей Тсуга.