Taiyo no hikari o toshite

Иностранка. Или хафу. Нездешняя, короче. Не отсюда. Блондинка. Глаза хотя бы не голубые: карие, и даже слишком яркие. На неё взглянешь — скривиться охота. Ещё и ведёт себя как идиотка, бегает туда-сюда, лыбиться, говорит громко-гулко и всюду лезет. Она везде и сразу. Точно не японка. Вот Квин нормальная, сидит на месте и не рыпается, а у этой шило в жопе. Чидзирета в окно видит, как хафу носится по школе, бегает от физручки и даже выпрыгивает на улицу. Через первый этаж, правда. И Чидзирета бесится, куксится и всё жуёт и жуёт губы. Подругие тоже обсуждают хафу. Удивительно, мнения даже разделились, то ли она раздражающая, то ли свободолюбивая. Чидзирета плюётся ядом: тупая неяпонка. Говорить тут нечего. Гэкидо и Квин будто бы специально не начинают о хафу разговор. А у Чидзи язык чешется её оскорбить, придумать, как её нагуляли, какая она одинокая и страдает от отсутствия внимания. А она ведь действительно старадет. Сама призналась, пока её ругали в учительской. Хихикнуть бы, в лицо рассмеяться, да вот Гэкидо и Квин неинтересно, у них какая-то игра на приставке и обсуждение пикселей. Хафу эта вообще глупая-тупая настолько, что над ней даже весь класс смеялся. Мама и сестра у неё ходят в коротких юбочках поздно ночью, а брат изменяет девушке. Подруг у неё нету, как нету и карманных денег даже на рамунэ. И Чидзи это слушает от подругих, сидя в классе Квин, потому что в этом же классе учится и хафу. И хафу входит, все молчат, а она закидывает ноги на парту и открывает учебник, учится на большой перемене. Чидзирета, конечно, знает, что ничего она не учит, а оценки у неё на ровную троечку, чтобы выпуститься и сразу выйти на дешманскую работу. А Квин рядом хмурится незаметно-заметно и сжимает страницу книги, взятую у Чидзи. Она, блондинка-иностранка-нездешняя, вообще женщина проблемная. Постоянная какая-то двойная и пассивино-активная. Вот только ночью, стоя у столика в Севен и набивая щёки только что заваренной лапшой, она на Чидзи смотрит исподлобья без единой эмоции. А у Чидзиреты внутри всё перемешивается; и пока они одни, вырывается насмешливое: — Мама из дома выгнала? Хафу медленно жуёт, распробывает и так же медленно сглатывает. — Маму убил отец, а потом повесился. Тишина. Кассирша за прилавком подавилась и скоротечно ушла в каморку. Додумалась. А Чидзи сейчас куда прятаться? Какая мама, какие юбки, у неё вообще мамы нет. У Чидзиреты поджарые щёки пунцом тёмно-бордовым заливаются и ком в горле застревает. И ей одновременно стыдно-плохо. И что говорить? И что делать? — У меня две сестры. Им лень готовить, поэтому мы пришли сюда, но они постоянно жрут, будто бы у них еду отбирают. Вот, сижу одна-одинёшенька. — П-приятного, — и Чидзи оборачивается, вздыхает еле-как, хочет уйти, но блондинка продолжает, хотя слушать её больше не хочется; у неё опять этот её "прилив", она не остановится, и ей даже насрать, с кем говорить: — Хочешь? — она двумя пальцами, щелчком, пододвигает к Чидзи упаковку мяса в виде тонких сосисок с вмятинами и бороздами, а внутри Чидзи всё мутнеет и бурлит. Стыдно-плохо, стыдно-плохо, настолько стыдно-плохо, что сейчас вырвет. — Или тебе стыдно? Внутри всё переворачивается. Саи6а Чидзи тоже. Поворачивается к хафу и смотрит слёзно-обиженно-с вопросом. Знала, да? Специально так сделала? Чтобы ей, Чидзи, плохо было, да? — А может быть хочу! — и садится резко-резво, открывает так, что капли ярко пахнущие во все стороны летят, и ест, несмотря на грязь и отсутствие салфеток. — Приятного аппетита. — Спасибо! Они едят, быстро-медленно, размеренно, меняясь порциями. Чидзирета злится-пыхтит от стыда. А Тсуга, та блондинка-хафу-нездешняя, по спине её поглаживает и всё про семью свою рассказывает, как они, три сестры, вместе живут и ржут с их глупых сплетен. Чидзи стыдно, и она наелась. Было вкусно. Спасибо за поздний ужин... Тсуга.