В этот раз навсегда

Довольно длинные волосы для юноши стелились по мягкой подушке, подобно водопаду ночи, поглощая свет. Глаза, когда-то яркие и полные надежды, цвета цветущей сакуры, были закрыты. Теперь навсегда. Мизуки Акияма больше не откроет свои глаза, не улыбнется своей теплой улыбкой, не обнимет, не пообщается с девочками из группы Nightcord at 25 — с теми, кто любил его просто за то, что он есть. Акияма Юки была в школе, когда ей в голову внезапно закралась тревога, усилившаяся с каждым часом. Мизуки вёл себя странно — его улыбка обманчиво застыла, а глаза избегали встреч с её взглядом. Похожие на предчувствие тени на душе не покидали её с утра, но она попыталась оставить все это в прошлом. Она верила, что это всего лишь день, когда у всех бывает плохое настроение. Как же она ошибалась. Когда ей сообщили, что что-то произошло с младшим братом, все вокруг потемнело. Вскарабкавшись до уровня ребят, её сердце экстренно забилось. Тревога превратилась в мощный ураган, который налетел на неё и разметал по мелким кусочкам, лишив её возможности мыслить. Юки не смогла сдержать ни крика, ни слез в тот момент, когда ей сообщили всю правду — её милый младший брат, тот, которого она защищала и оберегала, умер. В этот миг всё вокруг стало немым, как будто время замерло. Острая боль сжала её грудь, затмевая разум, как черная тень, высасывающая всю радость из её жизни. Она ощущала, как у неё внутри разрывается что-то нежное, как хрупкое стекло, не способное выдержать тяжесть утраты. «Эти маленькие ублюдки, одноклассники Мизуки, довели его», — думала она, гневная слезами обливающая щеки. В момент, когда она осознала, что могла бы вмешаться, быть настойчивее, защитить его, то всё сильнее чувствовала раскалывающуюся боль от своего бессилия. А сейчас, когда её любимый брат мёртв, — да, они все живы. Эта мысль, как горячая игла, вонзалась ей в сердце. Сдерживая ладонью рот, Юки всхлипывала, разрываясь между чувством вины и отчаяния. «Если бы я только… Если бы я только могла выбраться к нему, поговорить с ним, всё было бы иначе…» Но теперь всё, что оставалось — это слизь потока слёз, оставлявшая мокрые следы на её лице. Брат оставил записку для семьи, полную любви и отчаяния, где просил их простить его за такой выбор. Простить? Как мог он даже думать о прощении, когда всякий уголок их сердец разрывался от горя? Юки, не видя своих родителей такими разбитыми, чувствовала боль, проникающую в её кожу. Они были как стеклянные куклы — замороженные, неподвижные, лишённые жизни. Но как же быть такой, когда она сама видела отражение этой боли в своих глазах? Они не могли ни сказать ничего друг другу, ни поддержать друг друга, ведь каждый оказался в плену собственных чувств. Мизуки хотел, чтобы они жили дальше, будто его никогда не было. Он знал, какую неописуемую боль причинил им, но не мог понять, что он был для них всем. Его уход оставил бездну, заполненной горем и пустотой. В ванной, где он решил распрощаться с жизнью, лилась его багровая кровь, омывая плитку, как красный штрих на холсте, испещрённом страданиями. На теле были уродливые порезы, каждый из которых сломал четыре жизни — его, их родителей, и даже тех, кто когда-то издевался над ним. Юки, увидев брата, в слезах просила его очнуться и не шутить, как будто он всё ещё её милый брат, что они примут его таким, какой он есть. Но сердце больше не билось, и ответом ей была лишь тишина. Ванная комната, некогда полная смеха и игр, была залита багровой кровью. Стены, будто поглотившие печаль, отражали удушающую атмосферу горя. На полу, среди уже ставших привычными предметов быта, лежало тело её младшего брата — Мизуки. На его теле были видны уродливые порезы, оставленные острыми лезвиями, и в этот момент Юки понимала, что это не просто потеря. Юки стояла в безмолвном шоке, её нестерпимо щемящее сердце обычно стучит с юношеской страстью, теперь колотилось, как разбитое стекло. Она слабо покачивалась, будто пытаясь унять собственные эмоции, которые стремительно накрывали её, как волны во время шторма. В итоге, не выдержав, она упала на колени и, зажимая лицо в руках, залилась слезами. Мизуки, её милый, всегда улыбчивый брат, лежал перед ней, и он больше не проснется. Он не вернется. — Мизуки, — едва слышно произнесла она, её голос был полон отчаяния. — Пожалуйста, очнись. Это не шутка. Ты же все еще мой брат… Наши родители любят тебя, ты любим. Мы примем тебя таким, какой ты есть. Но безмолвие ванной было лишь ответом: сердце её брата больше не билось. Он уходил, и у неё не было сил его вернуть. Юки вспомнила, как они вместе смеялись, как делили секреты, как мечтали о будущем — о том, каким оно должно быть. Теперь все эти мечты рухнули, превратившись в пыль. Слёзы текли по её щекам, как ручейки, и она почувствовала, как стала транслировать всю свою боль в этом маленьком пространстве. Мизуки, чтобы её всегда была рядом, был бы ей опорой. Она сбросила волосы с лица и наклонилась, нежно касаясь его холодных волос. Сестринское сердце стремилось защищать, но сейчас оно повсюду было разбито. — Я заплету тебе косички, как в детстве, — тихо проговорила она, чувствуя, как сердце разрывается от горя. Делая это, она ощущала, что хотя бы таким образом может даровать своему брату немного красоты, которую он всегда излучал. Большая часть его тонких, розовых прядей аккуратно легла на подушку, и она, потеряв счёт времени, продолжала плести. Когда Юки бросила взгляд на паучьи лилии, которые нежно перекликались с оттенками его волос, она решила положить их ему на ручки. Запах их нежности слегка угнетал, смешиваясь с горьковатым ароматом крови. Она отошла назад, сложив руки в молитве, и начала молиться. Каждый вздох был отражением ее внутреннего крика, каждая мысль — мольбой к всем богам, чтобы душа ее брата, потерянная в темноте, нашла путь к свету. — Пусть хоть где-то, в другом мире, он будет счастлив… — её голос дрожал, как ветка на ветру. Не тая в сердце злости к нему, но к обстоятельствам, обрушившимся на них. Она знала, что сейчас, может быть, Мизуки был наиболее красивым существом на свете, как фарфоровая кукла, в создании которой соединились любовь и боль. Зная, что он всегда вдохновлял её, помогал ей верить в лучшее. Юки взглянула на безутешную мать, эта женщина вопила от горя, и Юки понимала: никто не мог осудить её. Она потеряла часть себя, как и они все, и её сердце сжималось от этой мысли. Смахнув слёзы, Юки осознала, что не может позволить горю подавить себя. Она поклялась, что исполнит просьбу Мизуки. Да, она будет жить дальше. Но она также поклялась, что отомстит. Они будут мстить за него.