В этот раз навсегда

Легкое беспокойство, подобно призрачным ледяным пальцам, пробиралось в самое сердце Канаде Йоисаки, сжимая его в своей мертвой хватке. Амия, чьи невероятно талантливые руки создавали визуальное пиршество для их музыкальных клипов, чьи голоса, казалось, были сотканы из света и тени, была сердцем и душой их песен, словно растворилась в непроглядной ночи, оставив после себя лишь гнетущую тишину, давящую пустоту, которая, казалось, заполняла собой все вокруг. Вместе с Юки и Энанан они составляли Nightcord at 25:00, их крохотный, но такой важный для них андерграунд-мир, созданный в полуночном мраке, освещенный лишь мерцанием мониторов и отблесками общей мечты. Каждая нота, каждый кадр, каждый вздох был пропитан надеждой – надеждой спасти тех, кто тонет в одиночестве и отчаянии, надеждой достучаться до тех, кто потерял веру в себя и в будущее, с помощью своей музыки. Но как можно спасти других, когда сам находишься на грани? И вот, один из столпов, поддерживающих их хрупкий мир, замолчал, погрузившись в зловещую, пугающую тишину. Канаде знала, чувствовала каждой клеточкой своего тела, что эту гнетущую, парализующую пустоту ощущает не только она. Юки, с ее неиссякаемым запасом заботы и эмпатии, и Энанан, скрывающая ранимое сердце и океан нежности под толстой маской цинизма, тоже изнывали от мучительной неизвестности, забрасывая Амию сообщениями, в каждом из которых теплилась слабая, едва заметная искра надежды на ответ, на то, что все в порядке, что это просто какая-то ошибка. Поэтому, когда долгожданное уведомление о сообщении от Амии, наконец, высветилось на их экранах, они, словно по негласному уговору, безмолвному зову, собрались в своем виртуальном убежище, в месте, где тьма переплеталась с музыкой, где они были вместе, где они были сильны. Канаде первой ворвалась в виртуальный звонок, чувствуя, как в горле образуется болезненный комок, мешающий дышать. Она должна быть сильной, должна поддержать остальных, не дать их хрупкому миру рухнуть под тяжестью страха и отчаяния. Но как? Как найти слова утешения, когда собственное сердце разрывается от предчувствия неминуемой беды? Вскоре к ней присоединилась Юки, ее тихий, обычно жизнерадостный голос предательски дрожал, выдавая ее внутреннее смятение. Они попытались завести разговор о новой песне, о планах на будущее, стараясь отвлечься от гнетущих мыслей, но каждое слово звучало фальшиво, каждая фраза обрывалась на полуслове, а в каждом взгляде читался невысказанный страх. Энанан, как всегда, ворчала и огрызалась, пытаясь скрыть за привычной маской раздражения свою искреннюю заботу, свою нежность, которую она так тщательно оберегала от посторонних глаз, боясь показаться слабой. "Лишь бы с ней все было в порядке… Лишь бы с ним все было хорошо…" – словно молитву, шептала она про себя, а ее колкие замечания, обычно такие меткие и саркастичные, на этот раз звучали как жалкая попытка заглушить собственную тревогу. Минуты тянулись мучительно долго, словно назло, время словно остановилось, превратившись в густую, вязкую массу, и только спустя бесконечные двадцать минут, наполненные тревогой и ожиданием, на экране, наконец, появилось лицо Амии. — Амия! — не выдержала Энанан, в ее голосе смешались облегчение, упрек и неподдельная, глубокая забота. — Где ты пропадала?! Почему так долго не отвечала?! Мы уже все места себе не находили! — Она набрала в грудь воздуха, стараясь успокоить дрожь в голосе, и уже тише, почти шепотом, добавила: — Мы… мы очень волновались за тебя. Вместо привычного смеха, озорной шутки или хоть какого-то извинения в ответ повисла гнетущая, невыносимая тишина, которая, казалось, давила на них со всех сторон. На экране была Амия, но что-то было не так. Что-то изменилось в ней, в выражении ее глаз, в едва заметной дрожи губ, в самой ее сущности. В ее взгляде не было привычного лукавого блеска, в ее улыбке – тепла и беззаботности, а в глазах читалась неизбывная скорбь. На ее лице застыло выражение какой-то странной, скорбной решимости, словно она собиралась произнести слова, которые навсегда изменят их жизни, слова, которые разобьют их мир на миллионы острых, кровоточащих осколков. Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Амия заговорила, и ее голос звучал чужим, отстраненным, словно принадлежал совершенно другому человеку, человеку, который нес на своих плечах непосильную ношу, человеку, сломленному горем. — Это не Амия, — тихо произнесла девушка, глядя прямо в камеру, — Я — ее сестра. Юки вздрогнула, словно от удара электрическим током, почувствовав, как по спине пробегает леденящий душу озноб. Что-то страшное, непоправимое витало в воздухе, и она до ужаса боялась услышать продолжение. Интуиция, которая так редко ее подводила, на этот раз кричала во весь голос, предостерегая об опасности, о надвигающейся катастрофе, о том, что их мир больше никогда не будет прежним. — Амия… — голос сестры сорвался, дрогнул, выдавая с трудом сдерживаемые рыдания, — Амии больше нет с нами. Ее больше нет… В повисшей тишине, казалось, можно было услышать, как бьются сердца каждой из них, каждая затаила дыхание, отказываясь верить своим ушам, отрицая услышанное. Это не может быть правдой. Это какая-то чудовищная ошибка. Амия не могла… не могла просто исчезнуть, раствориться в небытии, оставив их одних, оставив незавершенные песни, недорисованные картины, недосказанные слова. — Ее настоящее имя… Мизуки Акияма. Он… он был мальчиком, — сестра Амии запнулась, с трудом подбирая слова, словно каждое из них причиняло ей невыносимую боль, словно она вырывала их из самого сердца. — Он… он покончил с собой. Из-за издевательств в школе… Его травили… постоянно… Каждый день… Не давали ему прохода… Он больше не смог… не выдержал… Мир Nightcord at 25:00 рухнул в одно мгновение, погребая под своими обломками все надежды и мечты, все планы на будущее, все, что они так бережно строили вместе, год за годом, ночь за ночью. Слова сестры Амии эхом отдавались в голове Канаде, словно удары молота, разрывая ее сердце на части, превращая его в кровоточащую, незаживающую рану. Мизуки… мальчик… издевательства… самоубийство… Как они могли не заметить? Как они могли не помочь? Ведь она, Канаде, посвятила свою жизнь тому, чтобы протягивать руку помощи другим, чтобы спасать их музыкой, но совершенно упустила из виду того, кто был рядом, того, кто так отчаянно нуждался в ее поддержке, в ее понимании, в ее любви. Вина, отчаяние, боль – все эти чувства обрушились на нее с такой силой, что она едва могла дышать, грозя утопить ее в пучине нескончаемого горя. "Я должна была… Я должна была увидеть… Я должна была что-то сделать… Но я ничего не сделала…" – шептала она про себя, чувствуя, как слезы, горячие и обжигающие, ручьями текут по ее щекам, оставляя на них соленые дорожки. Юки закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, содрогающие все ее тело. Она всегда старалась быть для всех опорой, быть тем лучом света, который помогает выбраться из тьмы, но сейчас чувствовала себя совершенно беспомощной, словно ее лишили дара видеть, слышать, чувствовать. Как можно было не заметить, что Амия, этот яркий, талантливый, невероятно добрый человек, так глубоко страдал? Она должна была… должна была расспросить, попытаться понять, поддержать, остановить его… Но теперь было слишком поздно, время ушло безвозвратно, оставив после себя лишь горький привкус сожаления и невыносимой вины. Энанан молчала, ее обычно надменное, самоуверенное лицо исказила гримаса невыразимой боли. Она всегда прятала свои истинные чувства за маской цинизма, за язвительными замечаниями, за нарочитой грубостью, но сейчас, когда их коснулась настоящая трагедия, маска разбилась вдребезги, обнажив ее ранимую, хрупкую душу. "Черт… Черт… Черт…" – беззвучно шептала она, чувствуя, как в груди нарастает огромный ком, который невозможно проглотить, как слезы душат ее, не давая дышать. Она должна была… должна была быть более чуткой, более внимательной, более понимающей… Она должна была увидеть боль, скрывающуюся за его улыбкой, за его шутками, за его кажущейся беззаботностью. Но теперь уже ничего нельзя было исправить, время было упущено, а вместе с ним и шанс спасти Мизуки. Nightcord at 25:00 погрузилась в кромешную, всепоглощающую тьму. Их музыка, их надежда, их мечты, их мир – все было отравлено горьким привкусом потери, вины и невыносимого сожаления. Они пытались спасти других, протягивая им руку помощи через свою музыку, но не смогли спасти того, кто был рядом, того, кто так отчаянно нуждался в их поддержке. И эта мысль преследовала их, словно кошмар, из которого невозможно проснуться, из которого нет спасения. Они словно оказались в ловушке, в замкнутом кругу вины и отчаяния, и выхода из этого круга, казалось, не существовало. После долгой, мучительной паузы сестра Мизуки снова заговорила, ее голос, несмотря на всю боль и горе, звучал ровно и спокойно: — Я знаю, что он очень ценил вашу группу, вашу дружбу. Для него это было очень важно. Поэтому… я хотела бы вас пригласить на похороны. Они состоятся… — она назвала дату и место, — Я думаю, для него было бы важно, чтобы вы были там.