Тень в Свете Ангела.

Ад. Глубины слоя Предательства. Не зеркала, а бесконечные каменные катакомбы, пропитанные запахом страха и измены. Здесь, в заброшенной камере пыток, залитой лишь тусклым светом ее золотого нимба с каменными очами, Ви обрела свой идеальный театр. Габриэль висел посреди камеры. Висел не в священных цепях, а в сплетении ее черного хвоста-хлыста и сгустков серой дымки, обвивших его крылья, руки, ноги. Дымка впивалась в стыки его лат, как ядовитый туман, высасывая силу, оставляя леденящую слабость. Его сияние, обычно ослепительное, было приглушено, мерцало неровно, как затухающая звезда. Шлем снят – лицо, обычно исполненное небесной суровости, искажала боль и ярость. И стыд. Стыд от бессилия перед этой... тварью. Ви медленно обходила его. Ее кроссовки мерно отстукивали по камню. Серые глаза в ослепительно-белом свете ее лица были холодны и сосредоточены, как у хирурга. На губах под световой маской играла едва уловимая жестокая усмешка. В руке она держала не оружие, а длинный, тонкий шип из осколка адского кристалла, холодно поблескивавший в тусклом свете. — Отпусти... меня, тварь! Твои игры... мерзость! Небеса... — голос хриплый, полный ненависти и боли. Ви перебивает, голос тихий, ровный, как шелк по лезвию. — Небеса не слышат, Светлячок. Здесь только ты... я... и наша маленькая симфония. — Она остановилась перед ним, серые глаза скользнули по его напряженной шее. — Ты помнишь свое отвращение? В склепе? Как ты смотрел на меня? — Она поднесла острие шипа к его горлу, не касаясь, ощущая, как под кожей пульсирует ярость. — Это было... восхитительно. Твой чистый, святой гнев. Я вкусила его. И мне захотелось... больше. Она резко ткнула шипом не в горло, а в стык между латной перчаткой и наручем. Туда, где была уязвимая плоть. Шип вошел с глухим, влажным звуком. Габриэль вскрикнул – не крик воина, а сдавленный стон, вырванный неожиданностью и остротой боли. Его тело дернулось, но путы из хвоста и дымки держали мертвой хваткой. Ви внимала этому звуку. Ее глаза закрылись на миг. На ее лице, залитом светом, нельзя было разглядеть выражения, но вся поза выражала глубокое, почти экстатическое наслаждение. Она медленно повернула шип внутри раны. — Да... вот так. Чувствуешь, как холод осколка входит в плоть? Как он разрывает ткани? Это лишь начало, ангел. Ты же хотел "справедливости"? Вот она. Справедливость по моим правилам. За твое высокомерие. За твое сияние, которое так резало мне глаза. — Этот богохульный, сладкий шепот пронизанный наслаждением будет преследовать его еще долго. Она выдернула шип. Струйка крови брызнула на каменный пол. Ви наблюдала за ней, глаза снова открылись, в них горел научный интерес и голод. Она поднесла окровавленный шип к своему безликому светом лицу, будто вдыхая запах. — Твоя кровь... пахнет грозой и... святостью. Интересно. – Она снова ткнула, теперь в бедро, выше латного поножа. Еще глубже. На этот раз Габриэль лишь сжал зубы, подавив стон. Ви нахмурилась это читалось по движению бровей над серыми глазами). — Тише? Нехорошо. Я хочу слышать твою боль, Габриэль. Она – моя музыка. — Она провернула шип. — Пой мне. — Никогда... Падшая... Ты... лишь грязь под Дланью Господа... — сквозь стиснутые зубы, голос дрожит от боли и унижения. Ви рассмеялась. Сухо, коротко. — «Длань Господа»? Сейчас здесь правит моя длань, ангел. — Она резко выдернула шип и, не дав опомниться, вонзила его в мягкую ткань подмышкой. Это место было не защищено латами. Габриэль взревел. Звук был диким, животным, полным нестерпимой агонии. Его сияние вспыхнуло ярко и так же быстро погасло, ослабевшее. Ви замерла. Ее серые глаза расширились, в них вспыхнул восторг. Она вдыхала воздух, насыщенный его болью, его яростью, его падающим достоинством. Серая дымка вокруг ее плеч заволновалась, потянулась к нему, впитывая излучаемые им негативные эмоции, как губка. Ви вздрогнула, ощущая прилив темной энергии, сладкой и мощной. Да... Вот это ноты! Чистые. Мощные. —голос, дрожал от удовольствия. Она подошла вплотную. Ее рука поднялась. Она коснулась его щеки. Нежно. Как любовник. Его кожа была горячей от боли и унижения. Он вздрогнул от прикосновения, как от удара током. — Ты чувствуешь это, Габриэль? Как твоя святость трещит по швам? Как твоя праведность превращается в... вот это? – Она указала шипом на его раны, на струйки крови. – Это прекрасно. Ты прекрасен в своем падении. В своей боли. Она прижала ладонь к его груди, к холодной латной кирасе. Но не толкнула. Она ощущала бешеный стук его сердца сквозь металл. Чувствовала, как его дыхание прерывисто и поверхностно. Чувствовала, как ненависть и отчаяние борются в нем с физической мукой. — Я не хочу тебя убивать. Мертвый ангел – лишь трофей. — Ее голос стал низким, интимным, полным смертоносной нежности. — Я хочу, чтобы ты жил. Жил и помнил. Помнил каждый момент этой боли. Помнил мое прикосновение. Помнил, как я наслаждалась каждым твоим стоном. — Ее пальцы сжали край его кирасы. – Ты – мой шедевр, Габриэль. Моя вечная песня страдания. И я буду играть ее... долго. Она отступила на шаг. Ее взгляд скользнул по его измученному лицу, по ранам, по путам из хвоста и дымки. В серых глазах читалось глубокое, бездонное удовлетворение. Садист, созерцающий идеально проведенную работу. — На сегодня хватит. Тебе переварить надо... впечатления. — Она повернулась к выходу. Дымка ослабила хватку, но не отпустили полностью, оставив его висеть в полубессознательном состоянии, истекающим святой кровью. — Отдыхай, мой прекрасный ангел боли. Скоро... мы продолжим. Я хочу услышать, как ты заплачешь. Я еще ни разу не слышала, чтобы ангелы плакали. — Она бросила окровавленный шип к его ногам. — Держи сувенир. На память. Она вышла из камеры, не оглядываясь. Серая дымка тянулась за ней, насыщенная до предела его страданиями, пульсируя темной энергией. Ее золотой нимб с очами холодно светил в темноте коридора. В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Габриэля. Боль жгла каждую рану. Унижение жгло сильнее. Он висел, побежденный не силой оружия, а силой наслажденной жестокости. Его разум, всегда ясный, был разбит. Остались лишь обрывки мыслей: — Ее прикосновение... как яд... — Ее наслаждение... кощунство... — Я... слаб... И самый страшный вопрос, пробивающийся сквозь боль и стыд: — Почему... почему в ее взгляде была... истина? Почему часть меня... почти признала эту боль... заслуженной? Ви, идя по темному коридору, провела языком по невидимым под светом губам. Вкус его страданий – ярости, боли, унижения – все еще витал в ней, как изысканное вино. Серая дымка мурлыкала вокруг плеч, довольная трапезой. — Да... это было... ахуенно, – подумала она, и в ее серых глазах мелькнуло холодное ликование. — Его свет гаснет... и на его месте рождается нечто... гораздо интереснее. Тьма? Гнев? Ненависть? Не важно. Главное – он мой. И его боль... она будет моим вечным нектаром. Она улыбнулась в безликую белизну света. Следующая сессия обещала быть еще более... восхительной.