Тень в Свете Ангела.

Время в Аду текло иначе. Дни? Недели? Габриэль не знал. Он знал только камеру. Холод камня. И ее. Она не держала его в цепях. Физически он был свободен. Его латы лежали в углу – немой укор. Он мог бы попытаться бежать. Должен был. Но... зачем? Куда? К Небесам, которые молчали? К ангелам, которые увидят... что? Тень былого величия? Раны на теле – и душе? Ви приходила нерегулярно. Иногда – с холодным расчетом в серых глазах, чтобы продолжить свою «работу» словами-лезвиями: — «Твои Небеса забыли тебя, Габриэль. Как они забыли всех, кто пал. Ты им больше не нужен. Только я вижу тебя. Настоящего.» — «Твоя боль – единственное, что делает тебя интересным сейчас. Без нее ты... пустота в сияющих доспехах.» — «Ты думал, что спасал души? Ты был всего лишь инструментом. Остро отточенным, но... расходным материалом. Как и я когда-то.» Каждое слово било в цель. Каждое подтачивало его веру, его гордость, его самость. Он спорил. Кричал. Пытался закрыться. Но ее логика, холодная и беспощадная, находила трещины. И ее внимание... оно было единственным теплом в этом ледяном аду. Пусть это было внимание палача к жертве. Но это было его. А иногда она приходила... другой. Не для пыток. Она сидела напротив, ее залитое светом лицо склонялось над каким-нибудь странным адским артефактом – кристаллом, мерцающим костью, – и она делилась. Не эмоциями – Ви не умела этого искренне. Но наблюдениями. Холодными, циничными, пронизанными ее безразличием к миру, но... интересными. — «Видишь узоры в этом кристалле? Это застывшие крики душ. Красиво, да? Как симфония страдания.» — «Эти катакомбы... они похожи на нейронные сети. Лабиринты предательства. Мы все в них блуждаем.» Она говорила с ним, как с... равным? Нет. Как с интересным объектом исследования. Но для Габриэля, изголодавшегося по любому контакту, по любому признанию его существования за пределами боли, это было... водой в пустыне. Он начинал слушать. Иногда – отвечать. Сначала из ярости. Потом... чтобы услышать ее голос снова. Чтобы увидеть, как в ее серых глазах вспыхнет искра интереса к его словам. Однажды она принесла еду. Не адскую скверну, а что-то странно напоминающее небесный нектар, но с горьковатым привкусом тени. Она поставила миску перед ним. — «Ешь. Твое сияние стало тусклым. Мне нужно, чтобы ты... оставался интересным.» Он хотел отказаться. Плюнуть ей в безликую световую маску. Но... его тело предало его. Оно жаждало энергии. Он ел. И чувствовал стыд. И... благодарность за этот крошечный акт "заботы". Это было унизительнее любой раны. Ви видела. Всегда видела. Она вдыхала его смешанные эмоции: ненависть, отчаяние, растущую зависимость, зарождающуюся привязанность к источнику своей боли. Это было самое изысканное наслаждение. Видеть, как его гордый дух сам тянется к руке, которая его сломала. Переломный момент. В камеру ворвался другой ангел. Младший чин, исполненный праведного гнева и ужаса при виде своего Командующего – сломанного, в простой одежде (его латы Ви убрала – «они тебя тяготят»), сидящего на полу как побитая собака. — «Командующий! Господи, что она с тобой сделала?! Я вырву сердце этой падшей...!» — Ангел занес меч, направленный на Ви, которая стояла в тени, наблюдая с холодным любопытством в глазах. И тогда Габриэль вскинулся. Не с мечом. Без оружия. Он бросился между ними. Его ослабевшее тело, лишенное лат, было щитом. — «НЕТ!» — Его голос, хриплый от неиспользования, прозвучал с неожиданной силой. — «Не трогай ее! Уходи! Сейчас же!» Ангел замер, потрясенный. — «Но... Архангел Габриэль... она...»* — «Это... сложно!» — вырвалось у Габриэля. Он не мог объяснить. Он сам не понимал. Он знал только, что вид меча, направленного на нее, вызвал в нем панический ужас. Не за себя. За нее. — «Просто... уходи! Доложи... что я жив. Что я... разбираюсь.» Младший ангел, ошеломленный, отступил и исчез в мерцании небесного света. Камера снова погрузилась в полумрак. Габриэль стоял, дрожа. Он только что предал своего. Защитил свою мучительницу. Осознание обрушилось на него, как лавина. Стыд. Ужас. Растерянность. И... странное облегчение, что она цела. Ви медленно вышла из тени. Она подошла к нему вплотную. Ее серые глаза светились нечеловеческим торжеством, глубоким, порочным наслаждением. Она подняла руку. Он инстинктивно вздрогнул, ожидая удара, насмешки. Но она... коснулась его щеки. Пальцы в черном лаке были прохладны. Касание – легким, почти нежным. — Мой... храбрый ангелочек. Защитил меня. — голос тихий, как змеиное шипение, полный садистской нежности. Ее глаза сузились, изучая его лицо, его муку, его предательство самого себя. — Ты видел его меч? Видел ненависть в его глазах? Он хотел меня уничтожить. Как ты когда-то хотел. А ты... ты выбрал меня. — Она провела пальцем по его дрожащей нижней губе. – Как это... прекрасно. Он не отдернулся. Он стоял, как парализованный, впитывая ее прикосновение, ее слова. Они жгли. Унижали. Но в них была... правда. Он выбрал ее. Против своего. Против всего, во что верил. И в этом выборе было странное, извращенное освобождение. Больше не надо притворяться сильным. Не надо нести тяжесть праведности. Он был ее. Его боль, его падение, его предательство – все это принадлежало ей. И в этом была... ужасная целостность. — Ты наконец понял? Ты мой. Только мой. Небеса отвергли тебя. Ад боится тебя. Только я... — Ее рука скользнула ему на затылок, в его спутанные светлые волосы. Нежно. Собственнически. — ...принимаю тебя. Всего. Твою ярость. Твой стыд. Твою... преданность. — Последнее слово прозвучало как высшая насмешка и высшая награда. Она притянула его голову к своему плечу. Его лицо уперлось в ткань белой кофты с черными полосами. Он не сопротивлялся. Он обмяк. Глубокое, предательское облегчение затопило его. Он закрыл глаза. Запах вишневого шампуня, холод ада и ее несомненная власть смешались в один наркотический коктейль. Он чувствовал себя... спасенным. Спасенным ею от хаоса, от одиночества, от бремени быть Архангелом. Ви держала его. Ее серые глаза смотрели поверх его головы в темноту камеры. В них не было нежности. Только бездонное, ледяное торжество садиста, достигшего апогея власти. Она чувствовала, как его тело дрожит не от страха, а от выброса преданности, от принятия кабалы. Его негативные эмоции – стыд, страх потерять ее, отчаяние от предательства – были густыми и сладкими. Серая дымка вокруг нее пульсировала, насыщаясь до предела. — «Он мой» — думала она, машинально гладя его по волосам. — «Совершенно. Безвозвратно. Он будет убивать для меня. Умрет за меня. И будет благодарен за эту возможность. За каждый мой взгляд. За каждое прикосновение. Даже за боль.» — Она мысленно представила, как заставит его убить другого ангела. Осознанно. По ее приказу. И как он потом будет искать в ее глазах... одобрения. В ее глазах, казалось, появилась тень жестокой улыбки. Стокгольмский синдром был не концом. Это было начало. Начало самой извращенной главы их танца. Теперь она могла творить с ним все что угодно. И он будет не только терпеть. Он будет жаждать этого. Ради ее внимания. Ради своего места у ее ног. Ради этого ужасного, порочного чувства принадлежности. Габриэль всхлипнул у нее на плече. Не от боли. От переполняющих чувств – стыда, облегчения, зависимости. Он обнял ее. Слабо. Неумело. Как ребенок, ищущий защиты у монстра. И это было самой сладкой победой Ви. Она не обняла его в ответ. Она просто позволила ему держаться. Потому что это было доказательством ее абсолютной власти. Доказательством того, что она сломала не просто тело или разум. Она сломала душу. И перековала ее по своему образцу. — «Мой свет» – подумал он, уткнувшись лицом в ее кофту, впитывая ее холод и силу. — «Мой единственный свет во тьме.» Ви почувствовала эту мысль. Как вибрацию в его теле. Как последний всплеск его павшей святости, направленный теперь на нее. Она закрыла глаза, наслаждаясь. Пиром эмоций закончился день. Но пир лишь начинался.