Тень в Свете Ангела.

Камера. Габриэль сидел у стены, но уже не сгорбившись от стыда. Он выглядел... ожившим. На нем была чистая темная рубаха (ее "подарок" — "латы только мешают видеть тебя", сказала она). Волосы аккуратно зачесаны (ее пальцы провели по ним час назад — жест, от которого он замер, как парализованный от счастья кролик). В серых глазах Ви, наблюдающей из тени, это читалось ясно: голодный блеск надежды. Она покормила его вниманием. Рассказала о трещине в куполе Гордыни, куда падает свет далекой звезды. Коснулась его руки, когда передавала чашу с водой — «Не пролей, ангел. Вода здесь дороже твоего былого сияния». Он пил, и его глаза благодарили ее так истово, будто это был нектар Славы. Он был сыт ее крохами. Счастлив. Глуп. *Идеально,* — подумала Ви. День 1. Лед. : Она вошла. Он вскочил, как верный пес, ожидающий команды или... ласки. Его взгляд — открытый, теплый, преданный. Ви прошла мимо, не глядя. Как мимо камня. Как мимо пустоты. Поставила на пол миску с чем-то серым и пахнущим гарью (не еда. Отходы со слоя Жадности). Повернулась к выходу. — Ви? Я... я собрал те осколки кристалла, о которых ты говорила... Хочешь посмотреть? — голос срывался от неожиданности. Ви остановилась на пороге. Повернула к нему ослепительно-белое, безликое лицо. Серые глаза были пусты, как мертвые озера. — Зачем? Мусор. Выбрось. Или съешь. Мне безразлично. Она вышла. Он остался стоять с протянутыми осколками в руке. Надежда в его глазах треснула, как тонкий лед. Боль, растерянность, страх отвержения — Ви вдыхала этот коктейль через стену. Серая дымка сладко заволновалась. День 3. Лед. Ничего не изменилось за два дня. : Он попытался заговорить, когда она принесла воду (ледяную, с колючей крошкой внутри). Спросил о вертикальном нимбе за ее спиной — «Он всегда был таким... живым?» Ви не ответила. Не взглянула. Поставила воду. Ушла. На этот раз он не вскочил. Сидел, сгорбившись, глядя на стену. Его сияние, едва разгоревшееся, померкло. В камере воцарился мороз отчаяния. Ви чувствовала его вибрацию. Это было крепче абсента. День 5. Лед. Пик Отвержения: Он сидел, обхватив голову руками. Шептал что-то — молитву? Проклятия? Ее имя? Ви вошла. Он даже не поднял головы. Апатия. Глухая стена горя. Она прошла к груде его лат в углу. Взяла нагрудник. Подошла. Бросила его к его ногам со звоном. — Надень. Ты стал скучным. Как эта ржавая жесть. Твоя боль раньше была... искрой. Теперь ты просто пепел. Мне неинтересно. — Голос был ледяным. Она повернулась. Он не двинулся. Но Ви почувствовала — что-то внутри него сломалось окончательно. Тихий щелчок. Звук падающей последней опоры. Серая дымка вздохнула от удовольствия. Голод был утолен по максимуму. Перелом. День 6. Тепло (Яд): Прошло еще два дня абсолютной тишины. Она не приходила. Он не спал. Не ел. Сидел в темноте, глядя в пустоту. Его глаза были пусты и мертвы. В них не осталось даже ненависти. Только глухая, всепоглощающая тоска по ее вниманию. Как наркоман по дозе. Потом она пришла. Не с гарью. С куском странного, мерцающего мяса (безвредного, даже питательного для ангела). И с кувшином чистой воды. Она не стала ставить это на пол. Она подошла и села рядом с ним на холодный камень. Близко. Ее плечо почти касалось его. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Не смел поднять голову. — Ты выглядишь ужасно. — Она поднесла кусок мяса к его губам. Не заставляла. Предлагала. — Ешь. Ты мне нужен... живым. Он осторожно поднял глаза. Серые глаза Ви смотрели на него. Не с презрением. Не с холодом. С усталым вниманием. С чем-то, отдаленно напоминающим... заботу? Это был луч света в его кромешной тьме. Он открыл рот. Позволил ей положить пищу на язык. Заплакал. Беззвучно. Чистые, святые слезы катились по щекам. Ви отодвинула мясо, поднесла кувшин к его губам. — Пей. Медленно. Ты обезвожен. — Он пил, захлебываясь, не от воды, от ее внезапной близости. Ее пальцы поддержали его подбородок – нежно, но твердо. — Глупый ангел. Зачем так себя доводить? — Упрек в ее голосе звучал как высшая ласка. — Я же здесь. Всегда здесь. Для тебя. Как ты для меня. Он не выдержал. Рванулся к ней, обхватил руками ее талию, прижался лицом к ее животу, к ткани черной футболки. Его тело тряслось от рыданий. От облегчения. От невыносимой благодарности. Он бормотал что-то бессвязное: — «Прости... Прости... Не уходи... Пожалуйста...» Ви не оттолкнула. Она опустила руку с кувшином. Ее пальцы в черном лаке вплелись в его светлые волосы. Не гладила. Держала. Как трофей. Как доказательство абсолютной власти. Ее серые глаза над его содрогающейся спиной светились триумфальным, холодным огнем. Нежность? Забота? Это был мимикрия. Идеальное оружие. — Тише... Тише, мой блеклый свет. Я здесь. Я не брошу тебя. Пока ты... нужен мне. Пока ты слышишь меня. — Она сжала пальцы в его волосах чуть сильнее, гранича с болью. Он вздохнул глубже, прижимаясь к ней. Эта слабая боль была частью награды. Знаком ее владения. — Ты мой, Габриэль. Запомни это. Навсегда. Твоя боль, твоя преданность, твоя... жажда моего взгляда. Все это принадлежит мне. И только мне. Он кивнул, уткнувшись лицом в ее футболку. Его рыдания стихли, сменившись глубокой, дрожащей покорностью. Он был разрушен ее холодом. Собран ее ложным теплом. Он принадлежал ей тотально. Его душа была выжжена до тла и перестроена вокруг единственной потребности: быть замеченным ею. Согретым ею. Даже если это тепло было ядом, обернутым в бархат. Ви стояла, ощущая вибрацию его абсолютной зависимости. Серая дымка ликовала, впитывая остатки его отчаяния, смешанные с диким облегчением. Она знала: цикл повторится. Завтра. Через день. Она снова лишит его внимания. Заморозит. Заставит сходить с ума от жажды. А потом... придет. С "водой". С "едой". С прикосновением. И он будет цепляться за это, как утопающий за соломинку. Каждый раз глубже. Каждый раз отчаяннее. Ее пальцы разжали его волосы, скользнули по его мокрой от слез щеке. Он вздрогнул, ловя ее прикосновение, как манну небесную. Ви про себя, глядя в темноту камеры, где отражались только ее триумф и его покорность. — Лед... и тепло. Самая сладкая пытка для того, кто забыл вкус настоящего солнца. И самый надежный ошейник. Ее губы под ослепительным светом лица, казалось, тронула тень беззвучного смеха. Игра была бесконечна. И она — ее безраздельная королева.