Ангелы не летают

Фронтмен смотрит на экраны и на месте игрока 456 видит себя. Не как номер 132, нет, но как гребаный пятилетний переход из себя прежнего в эту черную бездушную маску. И Ки Хун его бесит, раздражает до плотно сжатых губ и болящей челюсти, потому что не сгибается никак, не ломается с хрустом — вот тебе и смерть лучшего друга, вот тебе и очередной провальный план революции, вот тебе люди, которых ты сам повел умирать, а вот и другие, которые тоже страдают теперь от последствий — что еще он должен сделать, чтобы увидеть, как чернеют эти дрожащие за его спиной ангельские крылья? Но нет, Ки Хун продолжает задавать вопросы, требовать ответы, искать смерти, но смерть — это избавление. Это привилегия, которую он не заслуживает так же, как и Ин Хо когда-то. Игрок 132 Ки Хуна ненавидит, потому что тот продолжает ходить, жить со своим скорбным лицом первомученика, которым никогда не был, продолжает считать, что не заслужил денег, нормальной жизни, покоя, даже не осознавая, что из игры так и не вернулся, самостоятельно сменив роль с лошади на проповедника. Останки Ён Иля Ки Хуна проклинают за то, что тот за три дня успел вложить в Ин Хо то, что он не мог взрастить в себе годами. И эта небрежная неаккуратность выбивает из привычной выверенной колеи, словно ему дали в руки бомбу с запущенным обратным отсчетом, а как разминировать, не знают даже его бывшие когда-то полицейскими мозги. И она рванет вот-вот, уничтожит все идеалы до основания — он чувствует, как нарастает внутри неизбежность. О Иль Нам ошибался, спускаться с Олимпа на Игры совсем не интересно, а хаос — не лестница, хаос — пучина, из которой Ин Хо не может теперь выбраться, наблюдая через экраны, как в ней барахтается Сон Ки Хун. И ведь даже не подозревает, что в отличие от остальных успел создать себе спасательный круг. Ин Хо до Ки Хуна живет по накатанной, не думает слишком много, не желает ничего и не ждёт — машина, созданная для выполнения определенной задачи. И его это устраивает, это безопасно для всех и прежде всего для него самого. Ин Хо после бунта пытается сопротивляться, но посеянное зерно сомнений прорастает в надежду, ее уже не выкорчевать, ее даже не сжечь, и Ки Хуна невозможно за это простить, он хочет его уничтожить, но теперь боится, оттого что это может вдруг получиться. Ин Хо говорит себе, что вот сейчас, вот после этой игры, после этого голосования, после этой ночи Ки Хун сломается, избавив их обоих от мучений. Или удача наконец от него отвернется, и он не справится с детскими заданиями, Ин Хо прикроет глаза, а солдат с треугольником на маске оборвет жизнь игрока 456 одним выстрелом, но время идет, а тот упрямо живет, изворачиваясь ужом, но не применяя прямого насилия к оставшимся игрокам. Ин Хо уже готов смириться даже с этим — он будет разбираться с ним после, если Ки Хун все же победит, — но Чжун Хи умирает первой, умирает ужасно, неправильно, несправедливо, вместе со своим новорожденным ребенком, что успевает издать лишь крик, прежде чем последовать за матерью, — система крошится у Ин Хо на глазах, на бездушных экранах, словно он Бог, смотрящий на деяния свои сверху. Но он не Будда и не Христос, если бы он верил, он не сомневался бы — боги милосердны, боги любят своих детей и детей их детей, они спасают, а Ин Хо вокруг себя умеет лишь разрушать. И теперь это даже не жизнь его жены, не игрок 456, в этот раз трещащую по швам стену равенства в игре, в самой ее сути, пробивает желчное чувство несправедливости. Нет никакого равенства — у ребенка не было права голоса, не было даже шанса на выживание. С Чжун Хи глаза впервые за много лет наливаются слезами, и он смахивает их пальцем в перчатке, неверяще наблюдая, как поблескивает в тусклом свете влажная черная кожа. В этих играх многое происходит с ним впервые, но он уже не знает, как собрать себя обратно — невозможно постоянно разбиваться на части и восставать из пепла, он не феникс и не святой, он из плоти, сколько бы не убеждал себя в обратном, и наступит время, когда тьма додавит и ему не хватит сил восстановиться. Ему кажется, что он проморгал момент, и это «когда-то» уже наступило. Ин Хо проиграл уже тогда, когда закрыл глаза на пометку «беременна» в анкете игрока 222. Или когда раскрыл свое лицо — да, косвенно, да, Ки Хун об этом пока не знает. Он нарушает правило за правилом, и выстроенная предшественниками система летит ко всем чертям. Он проиграл дважды, когда не смог выстрелить в Ки Хуна, прикрываясь мыслями о том, что это шоу нравится VIP-гостям. Врать себе больше не получается — он сам уничтожил все принципы, когда нажал на кружок после «Тише едешь — дальше будешь». Он впервые по-настоящему испугался — шансы пятьдесят на пятьдесят на победу Ки Хуна слишком велики для Игры, но Ин Хо тогда еще не понимал, что сломался сам просто, оттого что спустился к нему. Он слишком поздно осознает, что против воли проживает Игры заново, что назад пути уже нет, только тонуть и тонуть, уповая на спасение. Поэтому улучает момент и затаскивает в самый центр ада единственного мессию, которого знает: получивший приказ офицер, в отличие от Ки Хуна, не проходит в длинный узкий коридор, исчезая в дверях лифта. Ин Хо мелко потрясывает от осколков, что впиваются в легкие и достают до сердца, но он тянется рукой к маске и стягивает её с лица, являя себя на суд. Надежда, та самая крупица невозможного, сидит плотно, шепчет сладко и ядовито: «Доверься» — Ин Хо не знает, как другой человек должен его понять, если он сам себя не может. Он ломается, ломается быстрее Ки Хуна, потому что тот находит в себе силы налететь, вытащить из кресла и повалить на кафельный холодный пол. — Ты! — неверяще рычит Ки Хун. Вместе с их телами летят на дно последние частички веры, Ин Хо отбивается от кулаков, потому что голова отключается окончательно, остаются только низменные животные инстинкты, прямо как тогда, прямо как в его Игру в кальмара. Игрок 132 скалит зубы и целится локтем в ребра, пока яростный темный взгляд напротив пылает обидой. И то ли на адреналине, то ли Ки Хун и правда с крыльями, но он тянет Ин Хо за воротник серого плаща и вздергивает наверх, поднимаясь следом, прижимая к стенке и задирая голову. Ин Хо скорее чувствует дуло собственного пистолета у шеи, чем видит, потому что не может пропустить ни мгновения, не может не сгорать в этом праведном гневе широко распахнутых глаз. Ки Хун прекрасен в своей вендетте, потому что живой, потому что чувствует — Ён Иль сдается и обмякает, ощущая на губах горячее чужое дыхание. — Ты победил, Ки Хун, — шепчет Ин Хо, не узнавая собственного голоса. Ки Хун дрожит, а в глазах собираются слезы, но лицо ещё хранит опасный, отчаянный оскал. Фронтмен умирает тихо и окончательно, незаметно растворяясь в воздухе. — Сделай это. Металл охлаждает разгоряченную кожу, но этого мало, внутренности пылают, пожирая сами себя от бессилия и смирения, рука Ки Хуна трясется, и он её опускает быстрее, чем Ин Хо успевает порадоваться концу. Он и правда святой в этом почти незапачканном черном костюме, с изломом бровей и впалыми щеками, с мучительной болью в глазах и недосказанностью в поджатых губах. Когда Ки Хун отступает, люстры в покоях мерцают, и Ин Хо натурально мерещится нимб, пока за собственной спиной сгущаются тени. Возможно, он давно уже умер, ещё на первых своих Играх, а это всё — не более чем наказание за все деяния. — Ты все ещё веришь в людей? — не может не спросить Ин Хо. — Если хоть что-то из того, что ты сказал мне в общем зале той ночью, было правдой, то я смогу с этим жить, — отвечает Ки Хун, не сводя с него горящих глаз. — Если хоть что-то для тебя имело значение, то я подумаю… Не о прощении, нет. О понимании. — Я не врал, — выдыхает Ин Хо, шагая навстречу. — Я посвятил тебя лишь в начало своей истории. Ки Хун протягивает ему руку, и это самое большое одолжение, которое оказывала ему жизнь. — Я могу предложить её конец.