Ты просто идиот, Кирсанов.

Поздняя ночь. За окном уже третий час льёт дикий ливень. Мда, май оказался совсем не радужным и тёплым, а наоборот, серым и холодным. Кирсанов уже неделю торчит дома, прикрываясь плохим самочувствием, что было наглой ложью. Причина его отказа появляется на улице одна — Паламарчук. После концерта парни разошлись не на самой позитивной ноте. Один сбился во время припева, второй перепутал малый том с бочкой. Ясюкевичу же, конечно, такое не понравилось, но вот только он спокойно всё высказал, а вот Кирсанов и Аверс там друг друга чуть не убили к чертям собачьим. Спасибо, что до драки не дошло — Ясюкевич вовремя вмешался. Хотя причиной отсутствия Вани на свежем воздухе была не ссора, а тот груз, который после неё остался. Такая тяжёлая, тянущая боль в груди. Довольно странно. Такое для Кирсанова в новинку. Обычно весь пыл и недовольство сходили на нет за пару часов после ссоры, а тут целая неделя… – Сука… – недовольно бурчит голубоглазый, поднимаясь с мягкой перины. Парень схватил пачку сигарет с прикроватной тумбочки и направился в сторону небольшого балкона. Конечно, Ваня не был любителем подымить у себя на балконе. Как правило, он спускался вниз и курил у подъезда, но сейчас даже на балкон было впадлу, не говоря уже об улице. Кирсанов молча вышел на балкончик, сразу опускаясь на холодный бетонный пол. Буквально на пару секунд мрак балкона рассеяла искра от зажигалки, подчёркивая уставшее лицо голубоглазого мягким светом. Пара секунд, и лёгкие уже приятно обволакивает едкий никотин. Конечно, Ваня не раз пытался бросить, но каждый раз становилось только хуже. Считал, проиграл в этой неравной битве. А вот Паламарчук смог. И даже почти без проблем вернулся к обычной жизни, будто вообще никогда не курил. – Да блять… – фыркнул белобрысый, затягиваясь сигаретой, стараясь выбросить все мысли о Саше из своей головы. Его и так слишком много в последнее время. Он буквально везде. Ни один день не проходит без упоминания Аверса где-нибудь в переписках. Бесит до невозможности. Хочется себе уже память стереть, лишь бы забыть его лицо, его почти щенячий взгляд… его губы, которые кажутся такими нежными… – Блять, да какого…!? – раздражённо произнёс Ваня, вновь затягиваясь сигаретой. Почему он вообще сейчас думает о Паламарчуке? Они же просто коллеги. Даже, скорее всего, друзья. Кирсанов до последнего уверен, что он натурал, а не педик какой-нибудь. Но почему тогда его терзают мысли не самого гетеросексуального характера, в которых есть Саша? Великая тайна, которую раскрыть, скорее всего, не удастся. Но, как говорится, вспомнишь солнце — вот и лучик. На телефон голубоглазого поступил звонок от гитариста. Иван недовольно выдохнул, поднимаясь со своего места и направляясь в зал, где и лежал гаджет. – Сань, какого хуя? – раздражённо произнёс в трубку голубоглазый, начав сразу с наезда. Ваня поставил звонок на громкую связь и сел на диван, откладывая телефон на кофейный столик. Звонок Аверса в почти три часа ночи — как затишье перед бурей. То ли он просто пьян, то ли у него что-то стряслось. Ничего не понятно до момента, пока он не заговорит. Сашу всегда выдавал его голос. – Вань… пожалуйста… просто приедь… – послышался дрожащий голос Паламарчука на другом конце провода. Сердце Кирсанова болезненно сжалось. Светловолосый сразу же накрутил себя. А вдруг что-то серьёзное? Он просто пьян? Почему голос так дрожит? Почему это вообще его волнует? Но из мыслей Ваню вытащил тихий всхлип в трубку. Аверс явно пытался его подавить, но тот всё равно вырвался. – Вань, прости что снова… я… просто… – начал оправдываться Паламарчук, хлюпая носом. Парень уже хотел начать оправдываться, но Ваня резко сбросил звонок и написал короткое: "Жди." Он точно приедет. Голубоглазый никогда не бросит, что доказывали такие редкие звонки пьяного Саши, которому нужно было кому-то поныть. Но сегодня… Сегодня всё перевернулось… Аверс как обычно напился, да. Но. Но он никогда не просил приехать, а после ещё и начинал оправдываться. Просто бред какой-то. Спокойная обстановка Ваниной квартиры быстро сменилась старым подъездом, затем дождливой улицей и уже потом салоном такси. Ехать до Саши далековато, благо сейчас пробок нет, и путь занимает всего ±40 минут. Самые долгие сорок минут в жизни обоих парней. Салон авто вновь сменился промозглой улицей. Быстрые шаги Кирсанова отдавались эхом в темноте новых жилых домов. Звонок, подъезд, и вот уже светловолосый стоит перед дверью друга. Щелчок замка, и железная дверь приоткрывается. Голубоглазый немного дёргает её на себя и проходит внутрь, сразу же натыкаясь на Сашу. Сердце вновь болезненно сжалось. Паламарчук стоит зарёванный, опираясь плечом о стену, стараясь избегать взгляда старшего. А Ваня и без слов всё понял. – Я же говорил после каждого стакана алкоголя пить стакан воды… – недовольно буркнул Ваня, стараясь скрыть свою слабую улыбку, на что получил полу-всхлип, полу-хмык. Мужчина быстро разулся, скинул свою джинсовку на какой-то пуфик и прошёл в глубь квартиры, медленно направляясь к шатену. Ваня даже ничего сказать не успел, как оказался повален на диван в зале. Аверс устроился сверху, утыкаясь своим мокрым и холодным носом в грудь друга. – Сань, ну ты не перегибай-то палку… – Замолчи… – промямлил в ответ Паламарчук, скрещивая руки за спиной голубоглазого. Парень совсем не думал о последствиях, хотя сейчас совсем не до этого. Кирсанов ради него сорвался с другого конца Москвы, а Саша даже банальное спасибо сказать не может. Стыдно. Вроде взрослые люди, а ведут себя как дети. – Какой хоть повод был? – сдаваясь, спросил Ваня, обнимая голубоглазого в ответ. Мужчина запрокинул голову на мягкий подлокотник и уставился в белый потолок над собой, пытаясь осознать всю серьёзность происходящего. Сам по себе Кирсанов не очень тактильный человек. Да, он может приобнять, как-то по-дружески похлопать по плечу, но… Как вообще понимать то, что сейчас происходит? Почему он не спихивает Сашу с себя? Почему молча лежит и обнимает его? – Да не было повода… просто всё навалилось в один момент… и… – голос Аверса дрогнул, а потом сорвался в тихий всхлип. Ваня неуверенно положил руку ему на макушку, пропуская светлые волосы парня сквозь пальцы, как бы говоря Саше, что он рядом. Голубоглазый никогда не видел такого слабого шатена. Паламарчук всегда держался даже в самых отбитых ситуациях, а сейчас просто лежит на Ване и хнычет ему в грудь. До боли милое и пугающее зрелище одновременно. – Саш, в жизни всякое бывает… Просто знай, что ты всегда можешь мне написать или позвонить… Как видишь, я даже с другого конца города готов к тебе приехать… – со слабой улыбкой закончил Кирсанов, переводя взгляд на светлую макушку у себя на груди. Саша ответил ему еле заметным кивком, чуть-чуть сжимая его в своих объятиях, словно боясь, что если он отпустит Ваню, то тот пропадёт, и вообще вся эта ночь окажется сном. Барабанщик сам и не заметил, как его губы расплылись в нежной улыбке. Говорить не хотелось от слова совсем, ведь оба понимали друг друга по взглядам и обычным прикосновениям, которые начинали казаться всё менее дружескими. Даже сквозь слегка затуманенный остатками алкоголя разум Аверс наконец начал понимать, что никто к нему так не относится, как Кирсанов. С таким трепетом и нежностью, которую тот тщательно пытался скрыть за обычной дружеской заботой, но его взгляд… Взгляд выдавал его с поличным. Да если на чистоту, то даже его бывшие девушки к нему с такой заботой не относились. Обычно всё сводилось к неловким объятиям, и то, если Саша сам проявлял инициативу. – Вань, вот скажи чест… – Ничего я говорить не буду. Спи давай, утром поговорим, – перебил Кирсанов, тормоша светлые волосы друга. Ну, перечить Ване — то же самое, что и плевать против ветра. Весело, конечно, но смысла мало. Да и сопротивляться особо не хотелось. Уж слишком комфортно в объятиях старшего. Так и уснул, тыкаясь носом в грудь мужчины. – Ты просто идиот, Кирсанов... – мямлит Аверс, наконец закрывая глаза и проваливаясь в спокойный сон. Поговорят ли они утром? Неясно. Но известно одно: они точно разберутся, что между ними.