Токийские мстители NSFW

***

A — Aftercare Санзу никогда не считал нужным заботиться о ком-либо — даже о себе. Он разливал своё внимание, как яд по венам, исключительно по настроению, и считал привязанность вещью опасной, даже глупой. Но когда её тело — избитое его ритмом, дыханием, зубами — валяется рядом, простыня впитала пот, а глаза всё ещё смотрят в потолок, он не уходит. Не потому что хочет, а потому что не может оторваться. Потому что то, как она выглядит после — с растрёпанными волосами, красными следами на шее и укусами на внутренней стороне бедра — засасывает его сильнее любого наркотика. B — Body Part Санзу не скрывает, что любит смотреть. Не просто глядеть в лицо — а именно вглядываться в тело, как будто изучает его впервые каждый раз, как будто оно не может ему надоесть. Но если говорить честно — он абсолютно одержим её грудью и бёдрами. Не как мальчишка, который впервые увидел декольте. Нет. Ему нравится власть, которую в них заключила природа. Когда она садится на него сверху, с ухмылкой, не прикрываясь, с этой наглой грацией — он теряет равновесие. Когда пальцы скользят по её бёдрам, а она чуть шевелит ими, как будто случайно — он хватает с силой, будто боится, что развалится мир, если не зацепится за неё. Грудь — его слабость. Он целует, мнёт, вжимается лицом, как будто вдыхает через кожу саму суть женщины. Он тает там, где может быть грубым, и звереет там, где она шепчет его имя. C — Cum? Санзу Харучио может потерять голову. Но терять контроль — не значит забывать правила. У него есть один ритуал. Грязный. Настойчивый. Повторяющийся. Каждый раз, когда он почти готов — не важно, как хорошо ей внутри, не важно, насколько она извивается, умоляет, дышит его именем, — он резко вытаскивает, схватывает её за волосы, садит на колени и смотрит вниз, с видом царя, которому служат. Это не просьба. Это — его завершение, его финальный штрих. И если она смотрит снизу вверх, губы раскрыты, дыхание ещё сбито — он стонет, дергается, срывается — и кончает ей в рот, как будто в этом его искренность. Как будто именно так он признаёт, что принадлежит ей — и хочет, чтобы она принадлежала ему до конца. Он гладит щеку, смотрит, как она глотает. Иногда вытирает уголок губ пальцем, с усмешкой: «Вот теперь ты настоящая. Моя.» D — Dirty Secret Санзу знал, что в его одержимости нет ни капли света, но именно тьма, в которой он утопал, дарила ему ощущение настоящей близости — той, что выходит за пределы слов, чувств, логики и морали, и потому, когда Манджиро Сано однажды повелительно откинулся в своём кожаном кресле, взглянул на него с ленивой, почти отстранённой усталостью и бросил приказ, прозвучавший как приговор: «Поделим её», — младший Акаши не подумал ни секунды, потому что всё внутри него сгорело в одном-единственном огненном «да». Она не была к этому готова — ни её выражение лица, ни движение рук, ни сбивчивое дыхание не говорили о согласии, но Санзу, словно ведомый инстинктом, столь же животным, сколь и фанатичным, обнял её за талию, прошептал в ухо что-то бессвязное, но утешительное, потянул к Сано, будто отдавая часть своей души, и не потому что хотел делиться — а потому что приказ босса важнее собственного желания, выше боли, крепче ревности и интимнее самой любви. Они действовали молча: Манджиро спокойно позволил ей опуститься перед ним на колени, взглянув на неё с той же неподъёмной, ледяной снисходительностью, с какой цари смотрят на подношения, а Харуче, обняв её сзади, уже терял контроль над дыханием, потому что пока её губы работали для одного, он сам входил в неё медленно, с надрывом, с таким сдержанным напряжением, будто каждое движение отдавалось в позвоночнике громким хрустом. Он ощущал, как её тело изгибается, как она между ними — между двух божеств, противоположных по силе, но равных в своей власти над ней, и в этой сцене не было места «любви» в привычном смысле, но было что-то страшное, сакральное и невыносимо возбуждающее — будто три части одной разрушенной истины наконец сошлись в точке, где контроль, преданность и плоть стали одним целым. Санзу срывался. Не потому что не мог терпеть, а потому что в тот момент он не ощущал себя человеком — только слепым исполнителем желания босса, тем, кто принесёт на алтарь даже то, что любит больше жизни, и когда всё закончилось, и она обессиленно прижималась к его груди, а Сано, не сказав ни слова, лишь встал и ушёл, Харуче не почувствовал пустоту. Акаши почувствовал себя частью чего-то высшего. Не потому что он хотел принадлежать. А потому что в этой сцепке из тел, приказов и страсти, он наконец исчез — и это было, чёрт возьми, прекрасно. E — Experience Санзу не просто опытен — он непредсказуем до степени, когда опыт становится оружием, и если кто-то ожидает от него выученного набора приёмов, чётких движений и грамотной стимуляции, он разнесёт эти ожидания в щепки, потому что его опыт — не аккумулированный результат любовных историй, а выдранный из глоток ночей, когда всё происходило на грани срыва и под кайфом, в туалетах, на задних сиденьях, на полу чужих квартир, где стены помнили больше стонов, чем живущие в них пары. Он не спрашивает, не договаривается, не проверяет — он чувствует. Пальцами, зубами, кожей, реакцией. Если её спина напрягается от лёгкого укуса — он вцепится жёстче. Если дыхание сбивается от быстрой смены ритма — он перейдёт в бешеную траекторию, держа её бёдра, как последнюю грань здравомыслия. Он не даёт привыкнуть. Санзу вводит пальцы туда, куда никто до него не смел, говорит вслух то, о чём думают, но молчат, и делает из каждой близости чеканку неадекватной власти. Санзу умеет доставлять оргазмы — и физические, и ментальные, когда она уже ничего не соображает, кроме его шепота и пальцев, и именно тогда он входит медленно, будто разрывая каждый нерв, потому что любит добивать не телом — словом, взглядом, тонкой манипуляцией, в которой она перестаёт быть просто партнёршей. Она становится свидетельницей его безумия. F — Favourite Position Он обожает, когда она сидит у него на коленях, спиной к нему, ноги широко разведены, руки скованы ремнём, и всё вокруг в его власти. Это не просто поза — это пьеса, в которой он режиссёр и палач в одном лице. Харучие медленно раздвигает её, шепчет пошлости в ухо, облизывает линию шеи, одновременно контролируя глубину, темп и её реакцию, а свободной рукой держит её за горло или за грудь — в зависимости от того, что сильнее выведет её из себя. Он может быть в ней до упора, когда она, извиваясь, не может даже сдвинуться, потому что руки связаны, а колени соскальзывают с его бёдер, и тогда он просто насильно поднимает её обратно, выдыхая ей в ухо: — Не слазь, пока я не скажу. И она остаётся. Потому что другого выхода нет. Санзу тащится от контроля без агрессии, от той глубокой, вязкой зависимости, когда она чувствует не боль, а жар, не страх, а осознание, что принадлежит ему полностью, до последнего судороги, до последнего хрипа. И если в какой-то момент он захочет прекратить — это произойдёт не из милости, а только чтобы начать заново. G — Goofy (серьёзность в постели) Санзу Акаши — не тот, кто смеётся в постели. И если иногда уголок губ поднимается в чуть издевательской ухмылке, то это не насмешка, не лёгкость, не шутка между ласками — это улыбка зверя, который знает, что тебе будет слишком хорошо, чтобы кричать, но недостаточно — чтобы выжить. В его сексе нет глупости, нет расслабленного фанфикового прикола, розоволосый весь — как заточка под кожу, серьёзный до опасности, до внутренней тишины, в которой ты понимаешь: ошибаться нельзя, иначе младший Акаши взорвётся. Не в ярости, а в каком-то безмолвном клинче, когда он резко меняет темп, сдавливает запястья, смотрит в глаза и не отводит взгляда — не мигая, не моргая, не прощая. Если партнёрша смеётся — Харуче может улыбнуться в ответ, но это будет ухмылка человека, который уже планирует, как сделать ей больно приятно, чтобы сбить это веселье с губ. Бешеный трахает, как будто мстит за что-то, чего ты даже не сделала, и делает это с абсолютно прямым лицом, будто считает это службой, долгом, наказанием и привилегией — одновременно. H — Hair (волосы, отношение к ним) Харуче — из тех, кто не просто обращает внимание на волосы, а буквально фетишизирует их, как отдельный объект вожделения. Если они распущены, Акаши сразу запускает в них пальцы, нежно, но с нажимом, как будто разрывает нити контроля, пока сам стонет в ухо, обматывая пряди вокруг руки. Если они собраны, младший Акаши не тронет — сначала разберёт каждую шпильку, выдернет резинку зубами, разложит волосы по плечам, чтобы потом держать за них во время самого жестокого толчка. Иногда он говорит: — Я хочу, чтобы ты была растрёпанной из-за меня. Чтобы видели, что ты моя. И после этого запускает руку в затылок, так резко, что у тебя кружится голова. Во время секса Санзу может буквально трахать за волосы, если хочет подчеркнуть доминирование. Если же ты лежишь, не в силах двигаться, розоволосый присядет рядом, будет медленно распутывать спутавшиеся пряди, расчесывать пальцами, утыкаться носом в макушку — и в этом моменте будет его личный фетиш — обожание разрушенного, но всё ещё красивого. I — Intimacy (отношение к близости) Санзу не верит в близость, как в нежность. Он верит в близость, как в зависимость. Для него это не доверие и не любовь, а контроль, болезненное соединение, от которого тебя трясёт, потому что ты не знаешь — это ласка или метка. Когда Акаши касается — делает это медленно. Не потому что боится испугать, а потому что наслаждается моментом, в котором ты полностью уязвима. Целует грудь, но так, будто она его личная собственность, обводит языком линию талии — и прикусывает кожу там, где потом будет синяк. Держит за лицо, когда ты задыхаешься от темпа, и шепчет: — Посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты помнила, чья ты. Интимность для младшего Акаши — это власть. Не только над телом, но над мыслями. Если он уже в тебе — физически или ментально — будет разрушать всё вокруг, пока не останется только ты, и он, и зависимость. J — Jerk Харуче не из тех, кто тоскует и грустит, лежа в темноте. Если её нет рядом, розоволосый вряд ли будет гладить подушку или слушать голосовые — он просто стянет ремень, расстегнёт молнию и, не вставая с офисного кресла, выдохнет её имя, стиснув зубы. Иногда делает это по памяти — резко, быстро, почти зло, будто трахает образы, пока в голове мелькают сцены: как она опускается перед ним на колени, как он закидывает её ноги на стол, как она плачет, потому что он слишком груб. Но чаще — под фото, сделанным украдкой. Не порно. Не обнажёнка. Просто она: в майке, с промятыми волосами, с сигаретой в пальцах, с ленью в глазах. Иногда Санзу может сделать это в машине, на парковке. Иногда — в душе, в перерыве между разборками. Но всегда — с полным осознанием, что вы оба давно перешли грань, где что-то считается приличным. Если ему сложно — он не будет звать её. Он просто вымотает себя до боли в животе, чтобы потом смотреть на неё спокойнее. Хотя надолго это не работает. K — Kink У Харуче Акаши нет фетишей — у него зависимости, и некоторые из них куда глубже, чем шприц в вену. Он не просто колется. Он делает из этого ритуал. Иногда — прямо перед ней, иногда — с её руками. Но больше всего его заводит момент, когда она сама заполняет шприц, проверяет иглу, и с таким странным выражением на лице — то ли отвращение, то ли привычка — аккуратно находит вену и вонзает внутрь. И вот в эту секунду, когда он запрокидывает голову, сжимает её бедро и судорожно выдыхает — уже не важно, что в растворе. Уже не важно, где они. Он просто смотрит на неё снизу вверх, с помутневшими глазами, как будто перед ним не женщина, а сама погибель в идеальном теле. А потом — секс. Грязный, разорванный, полусознательный. Он валится на неё всем телом, с хрипами и неразборчивыми словами, трахает так, будто раствор добрался до мозга, и теперь каждый толчок — это либо кайф, либо конец. Иногда, когда особенно сильно «накрывает», он шепчет ей в ухо: — Ещё укол. Прямо сейчас. Я тебя прошу. И в этот момент он не её любовник. Он её собака. На привязи. В ломке. Потому что его самый поганый фетиш — это быть зависимым не от вещества, а от неё. От того, как она смотрит. От того, как она делает это ему. От власти, которой он сам вручил шприц. L — Location Для Харуче секс — это не просто разрядка, это своего рода деградация, сладкая, опасная, почти незаконная. Поэтому и места — соответствующие. Самый любимый сценарий — офис. Его кабинет. Прямо за закрытой дверью, за которой могут быть Сано, Ран, Риндо, хоть кто. Иногда он специально вызывает её к себе, зная, что в соседней комнате сидят люди. Садит на колени, приподнимает юбку, и, не отрывая взгляда от экрана, начинает двигаться, будто у него вообще не в ней член, а ручка от кресла. Другой из любимых — лифты, особенно на подземных парковках. Один щелчок — и кнопка стопа активна, лифт застревает между этажами, и пока сигналы тревоги мигают, Акаши заталкивает её лицом к зеркалу, держа за затылок. Но больше всего заводит мысль, что это может быть где угодно, где ей некуда деваться. Сиденье машины, техэтаж, лестничная клетка на крыше, раздевалка за клубом. Если рядом стена, и есть тридцать секунд — Санзу успеет. Даже если это и не принесет особого удовольствия. M — Motivation Харуче не движет любовью, не движет похотью — его толкает одержимость. Не романтическая, а та, что срывает резьбу. Он не просто хочет её — он хочет знать, что она принадлежит ему, с ног до головы, телом и привычками, мыслями и голосами, которые она слышит в тишине. И больше всего его заводит не когда она смеётся в его сторону, не когда раздевается, а когда возвращается домой с улицы, ещё в обуви, с сумкой в руке, пахнущая чужими людьми, дождём, дымом, чем угодно — и бросает на него взгляд, будто всё вокруг не имеет значения. В такие моменты он вжимает её в стену и говорит: — Сними всё. Я не хочу от тебя ни улицы, ни чужих запахов. Я хочу тебя. Только тебя. Без примесей. Для Харуче её тело — не просто территория, а храм, в котором он давно сорвал крышу. И он снова и снова возвращается туда, будто очищаясь от грязи снаружи. Своей и её. N — No (что ему не нравится) Если розоволосый что-то искренне ненавидит — так это вялость. Отстранённость. Холод. Когда тело рядом, а душа где-то в телефоне, в мыслях, в других людях. Он не станет заниматься сексом, если чувствует, что партнёрша "просто соглашается". Не потому, что ему важен комфорт — потому что он воспринимает это как унижение. Как личное предательство. Если он в ней — значит, она должна быть здесь, в этом моменте, в его ритме, в его сознании. Иначе Акаши встанет, вытерет руки, и уйдёт, не оборачиваясь. Потому что Санзу не терпит равнодушия. Для него секс — это вызов, ярость, одержимость. Если она не горит — значит, не стоит даже зажигать спичку. O — Oral (отношение к оральному сексу) Акаши младший не просто любит, когда она становится на колени. Он обожествляет это. Не как акт, а как подчинение, как признание — даже без слов — того, кто здесь главный. Он не берёт её за волосы, не направляет, не давит. Он просто садится, расстёгивает ремень, откидывается на спинку кресла и смотрит, как она сама медленно тянется к нему, будто за сигаретой, будто за очередной дозой. Иногда, когда она особенно увлечена, он ухмыляется и шепчет: — Не задыхайся, милая. Мы же только начали. Но чаще молчит. Потому что звук её дыхания, соприкосновение губ, влажное тепло — куда красноречивее любых слов. А когда она поднимает глаза, с мутным взглядом и слезами от напряжения — в нём просыпается что-то первобытное. Он хватает её за шею и, пока пульс бешено стучит в венах, кончает в её рот, вжимая её до предела. Снова и снова. P — Pace У Харуче темп зависит от состояния, но не от настроения — в его голове нет градации между «нежно» и «грубо». Есть только «терплю» и «не могу больше». Если его держит на поверхности — движения резкие, но рваные, будто он сам себя сдерживает. Он может вбиваться медленно, но с таким напряжением в плечах, будто в любой момент разнесёт её в стену. Но если вены зудят, если внутри скрежет, если день прошёл под знаком ярости — он входит резко и без паузы, с силой, от которой перехватывает дыхание, и всё, что остаётся — это держаться за него, за подлокотник, за простыни, за жизнь. Иногда он сам сжимает ей запястья, не позволяя ни ускользнуть, ни закрыть глаза. Потому что Санзу хочет видеть — как она сгорает, как тело отзывается на каждый толчок, как мышцы сжимаются при каждом движении. Он может менять темп, но не меняет сути. Секс с ним — это всегда на грани истерики. Q — Quickie (отношение к быстрым перепихам) Быстрые перепихи Харуче считает слабым подобием настоящего. Не потому что стесняется, а потому что в них нет вкуса, запаха, эмоции — а он хочет всё. Если секса мало, если это просто "на пару минут в туалете клуба", он остаётся раздражённым. Потому что выдох есть, а сброса — нет. Он не удовлетворяется пустыми толчками. Ему нужны царапины, стоны, сбившийся ритм дыхания. Ему нужно, чтобы она после лежала на полу, как будто прошла сквозь бойню. Именно поэтому короткие сцены возможны, но только как разогрев. — Считай, я просто проверил, насколько ты готова, — может бросить он, застёгивая ремень. И пока она стоит, облокотившись на раковину, с дрожащими ногами, он уже строит в голове план, где и как её по-настоящему трахнет через час. R — Risk Харуче не из тех, кто трясётся над любимой женщиной. Не из страха потерять, не из желания уберечь, а потому что любовь в его изломанной голове никогда не была заботой — это всегда безумие, одержимость, гниющая на грани самоуничтожения. Страх не в том, что её не станет, а в том, что тело продолжит дышать, глаза — видеть, пальцы — дрожать на шприце, будто ничего не случилось. Ужас в том, что однажды можно проснуться в той же кровати, среди тех же простыней, где ещё вчера остались отпечатки её коленей, запах сигарет на коже, царапины на спине — и понять, что всё исчезло. И хуже всего — остаться. Без стонов, без гнева, без разлетающихся по комнате слов, без этого тяжёлого дыхания на плече. Остаться среди пепла и пустоты, потому-то и не прячет, не охраняет, не держит в клетке, не выдумывает безопасные маршруты. Напротив — выставляет рядом, как щит, как вызов, как последнюю искру безумия, за которую готов сдохнуть. Пусть смотрят. Потому что если кто-то решит, что её можно забрать, использовать, сломать — весь город, от баров до канализаций, превратится в мясорубку. Если исчезнет — жить никто не будет. Ни враги. Ни свои. Ни он сам. S — Sound Санзу никогда не был молчаливым в постели, но и стонать, как порнозвезда в третьесортном фильме, тоже не умел — ему претила фальшь. Его звуки — это не просьба и не признание, а почти животный способ заземлиться, зацепиться за реальность, которая плавится под её телом. Иногда вырываются глухие рыки, словно в нём на секунду просыпается что-то слишком хищное, чтобы быть человеком. Иногда вылетает смех — нервный, неуместный, такой, от которого холодеет кожа, — особенно если она делает что-то неожиданное, дерзкое, выводящее его из равновесия. Шепчет редко, но если шепчет — это звучит, как угроза и мольба одновременно. А в момент, когда дыхание срывается, когда пальцы впиваются в её кожу так, будто хочет оставить на ней след до конца жизни, — губы приоткрываются, и вместо звука выходит только вздох, такой, что можно осесть на колени от одной его вибрации. T — Toys Игрушки для него — не замена, а усиление. Самый любимый комплект — наручники с мягкой подкладкой и вибропуля на пульте, которую он всегда держит при себе. Не потому что планирует использовать, а потому что нравится мысль, что может в любую секунду. Особенно — если они где-то вне дома, на встрече, в ресторане, в его же офисе, где всё кажется слишком правильным и стерильным для того, чтобы внутри неё что-то дрожало на восьмой скорости. Игра с контролем — это не про садизм, а про глубинное желание смотреть, как она тает, теряя способность думать, говорить, дышать. Он не сторонник клише. Но если она согнётся, перехватит дыхание, если пальцы дрожат на его коленях — игрушки становятся оружием. Тихим, незаметным, но безошибочным. U — Underwear Кружево на ней заводит меньше, чем её полное отсутствие. Но есть один слабый момент — белое бельё, простое, почти невинное, слегка просвечивающее, как будто с чужого подросткового сна. Особенно если это ткань, которая слегка задирается, когда она наклоняется, или стрепы, оставляющие следы на коже. Но важнее всего — он его снимает. Никаких «сама раздевайся». Это часть ритуала: тянуть медленно, с усмешкой, зубами прикусить ленту, оставить на внутренней стороне бедра поцелуй, от которого потом будет болеть всё тело. А если вдруг бельё рвётся, если не выдерживает — так даже лучше. Он всё равно не собирался возвращать его назад. V — Vrtue (личная черта) Он не спит. Не потому что не может — просто не хочет позволить себе роскошь расслабиться, когда она рядом. Спокойная, разутюженная сном, с влажными от дыхания губами и подрагивающими ресницами — она выглядит чересчур беззащитной, чтобы оставить её наедине с ночью. Харуче садится на край кровати, подгибая ноги, склонившись вперёд, будто в напряжённой молитве, и, зажав сигарету между пальцами, смотрит на неё так долго и неподвижно, что кажется: сам забывает моргать. Он не выдыхает громко, не трогает её даже случайно — боится нарушить этот зыбкий, почти священный покой. Его взгляд цепляется за изгиб её шеи, за тень от груди, за движение живота, поднимающегося в такт дыханию. Он не возбуждён, не яростен, не пьян — просто молчит, будто бы внутри него что-то скребётся от страха. Потому что в такие ночи на него находит ощущение, что стоит ему оторвать взгляд, как она исчезнет. Уйдёт. Исчезнет. Растворится, как всё, к чему он когда-либо тянулся. И он остаётся. Часами. Следит за тем, как она чуть поджимает пальцы ног, как поворачивается во сне, как хмурится, если ему вдруг покажется, что слишком громко затлевает сигарета. Иногда он опускает голову на её бедро, чуть касается щекой кожи — не ласково, не мягко, а просто чтобы убедиться: она настоящая, живая, ещё здесь. Он может просидеть так до самого рассвета, пока тени не исчезнут с потолка, пока окна не начнут заполняться слабым светом. И только тогда — медленно, напряжённо, словно боясь, что даже движение разрушит хрупкую иллюзию — он ложится рядом, прижимается к её спине, вдыхает в себя всё, что может, будто пытается сохранить этот запах, эту тишину, это «вместе» на случай, если завтра всё сгорит к чёртовой матери. Для него это не страх. Это ритуал. Единственная ночь, в которой он выбирает остаться человеком. W — Weak Spot (Слабое место) У Харуче не существует понятия «уязвимость» в привычном смысле. Ни в уличных драках, ни в переговорах, ни даже в своих сумасшедших, сдвинутых состояниях он не показывает ничего, что можно было бы использовать против него. Но стоит ей поцеловать его шею чуть ниже уха, замедленно, влажно, оставляя след — он сразу сбивается с ритма. Не потому что щекотно или чувствительно. А потому что это напоминание. О тех ночах, когда она впервые оседлала его, и не стала умолять, не дрожала, не целовала с благоговением — она вгрызалась в него, будто хотела вырвать всё без остатка. И тогда, именно тогда, Харуче впервые позволил себе не контролировать ситуацию, не думать, не сжимать зубы — а просто лечь под неё и наблюдать, как его разрывают без боли. С тех пор всё, что связано с её дыханием у него на шее, — его личный триггер. Шепчущий голос. Влажные губы. Язык, проходящий по коже, оставляя мурашки. Даже её волосы, падающие на его ключицу, если она оказывается сверху. Всё это выводит младшего Акаши из привычного «режима наблюдателя», вырывает из образа безумного пса и делает его живым, дрожащим, неспокойным. Если она хочет вернуть себе власть — ей достаточно обнять его сзади, провести носом по его шее, впиться в неё зубами. Он не просит остановиться. Он не может. X — Risk Factor (Фактор риска) Для младшего Акаши риск никогда не был чем-то пугающим или сдерживающим — напротив, он воспринимает его как необходимое топливо для жизни, как внутреннюю дрожь, без которой всё остальное кажется картонным и ненастоящим. И именно поэтому он тащит её за собой туда, где в любой момент может начаться стрельба, не потому что не осознаёт опасность, а потому что хочет, чтобы она стала её частью, чтобы они оба балансировали на краю вместе, как две искры над пороховой бочкой. Он без тени сомнений садит её на колени прямо во время совещания, посреди офиса, где в любой момент может появиться глава группировки или один из тех, кто знает, что Харуче слишком ценен, чтобы рисковать женщиной рядом. Он трахает её в коридоре, за стенкой от собраний, на глазах у камер, в помещениях, где на звук могут сбежать люди с оружием — и делает это не ради эксгибиционизма или желания показать своё превосходство. Это всегда про другое. Это про то самое животное «если мы умрём прямо сейчас, пусть последняя вещь, которую я почувствую — это ты, внутри меня, подо мной, со мной». И каждый раз, когда они потом выживают — он лишь глубже врастает в эту зависимость от риска, в эту горячую иллюзию бессмертия, которую можно ощутить только, когда она дрожит у него на коленях, зная, что за дверью кто-то уже слышит её имя. Y — Yearning (Жажда / Тоска) Скучать — слишком мягкое слово для того, что с ним происходит, когда она исчезает из поля зрения на дольше, чем он может выдержать. Санзу держится максимум дней пять-шесть, и то — если занят настолько, что нет времени даже вдохнуть. Но как только её запах исчезает из одежды, её голос — из фона, а кожа — из-под пальцев, начинается внутреннее сверление, которое не даёт дышать, не даёт спать, не даёт быть человеком. Он становится острым, раздражительным, как нож, которому не дали прорезать. Он пытается забыться в алкоголе, в беспорядочном сексе, в химии, но всё это только усиливает пустоту. Он начинает искать её, сначала мысленно, потом почти навязчиво: листает сообщения, набирает номер и сбрасывает, звонит другим, проверяет, где она, чем дышит, с кем проводит вечера. И если она не появляется — он просто встаёт и едет. Может сорваться с места среди ночи, может заехать в другой город, может сидеть на её лестничной клетке и ждать, пока она не выйдет — всё равно в каком виде. Он не уговаривает. Он забирает. Потому что без неё он не то что страдает — он разваливается, как будто внутри него что-то вырвали и забыли вернуть. Он может вывалить на неё поток боли, слов, грубостей и отчаяния, а может просто сжать её запястья и прошептать в кожу: «Я с ума схожу, когда тебя нет. Не делай так. Не исчезай». Потому что это не любовь в чистом виде. Это одержимость, перемешанная с голодом, которая делает его опасным даже для неё. Но он не умеет иначе. Z — Zzz / Sleep Habit Санзу спит беспокойно. Он не умеет отключаться. Даже когда его тело выключается от усталости, голова продолжает работать: фрагменты диалогов, лица мертвецов, шум стрельбы, звон голосов в голове. Он скрипит зубами. Дёргается. Иногда просыпается с судорогой и хватает пистолет, даже если в комнате темно и тихо. Но стоит ей оказаться рядом — всё затихает. Не сразу, но через час-другой его дыхание становится глубже. Он прижимается к ней так, будто хочет влезть под кожу, спрятаться там, раствориться, чтобы его не нашёл даже собственный мозг. Обнимает крепко, часто кидает ногу на бедро, прижимается лбом к груди, словно слышит стук её сердца и успокаивается. Он не говорит об этом, но в те ночи, когда она не с ним, он просто не спит вообще. Потому что тишина — не всегда покой. Иногда тишина — это крик, от которого нет спасения.