Occhio non vede, cuore non sente

      — Меркуцио.       Он лениво перекатил во рту соломинку от молочного коктейля, чувствуя, как тонкий пластик легко прогибается под давлением языка. Голос Бенволио до сознания дошёл только со второй попытки.       — Меркуцио!       Юноша дёрнулся от повысившегося голоса, и соломинка неудачно сильно ударилась о нёбо. Больно… Меркуцио с шумом отставил стакан в сторону и поднял взгляд, прикрывая рот рукой, чтобы не было видно, как скривились губы от неприятного ощущения. Сидевший за столиком напротив него Бенволио неодобрительно приподнял брови.       — Ты не слушаешь, — ровно констатировал он, выглядя при этом куда более недовольным этим фактом, чем Ромео, который, собственно, и стал жертвой его невнимательности.       Хотя нет: жертвой всё же был Бенволио. Он, в отличие от Меркуцио, трагедию в трёх актах о Розалине из параллельного класса, которая — о ужас! — не захотела вместе с Ромео идти на танцы, слушал уже явно не в первый раз.       — Вам всё равно никогда не нравятся мои советы. — Меркуцио пожал плечами и откинулся назад. Стул опасно качнулся на задних ножках, но юноша удержался от падения, уперевшись ступнями в пол. — Какая разница тогда, слушаю я или нет?       — Советы вроде «Если тебе отказала девушка, которую ты любишь, полюби другую»? — усмешка в голосе Ромео совершенно не вязалась с совершенно убитым взглядом, но диссонанс этот решено было оставить без внимания. Меркуцио весело щёлкнул пальцами и широко улыбнулся.       — Бинго! Вот видишь, ты и так знаешь, что я собирался сказать.       Под обречённое «Но проявить внимание всё же можно было бы» Бенволио он сел ровно (передние ножки стула стукнулись об пол и под потолком кафе пронёсся металлический звон) и притянул к себе свой стакан. Обнаружив, что он уже совсем пустой, Меркуцио раздосадовано отставил его вновь и, сложив перед собой руки, полулёг на стол. Скучающий взгляд пробежался по другим столикам. Надо было попытаться перевести тему на что-то другое. Все эти любовные страдания, в последний год ставшие слишком частыми и слишком интенсивными, почему-то заставляли чувствовать себя некомфортно.       — Если бы всё было так просто, мне бы и советы были не нужны, — Ромео меланхолично вздохнул и опустил голову на опиравшиеся о стол локтями руки. — Но это ведь так не работает: захотел — полюбил, захотел — разлюбил.       — У меня работает, — возразил Меркуцио и мотнул головой, скидывая с лица упавшую на него прядь. Надо будет в ближайшие дни постричься, неудобно уже… — Ты же всё равно сначала выбираешь человека, а потом уже в него влюбляешься. Вот и выбери себе кого-то другого.       Это казалось совершенно логичным. Ты встречаешь кого-то, начинаешь с ним общаться, узнаёшь получше — и только потом, после всех этих шагов, привязываешься. Откуда вообще взяться таким глубоким чувствам, если, как он понял, с Розалиной Ромео и не общался толком, пока не решился позвать её на танцы? Всё это казалось преувеличенным и наигранным. Никто же не убивается так из-за человека, с которым хочет, но почему-то не может подружиться, — почему здесь должно быть иначе?       Он говорил совершенно искренне и серьёзно — но Ромео вдруг рассмеялся. Меркуцио не понял, от чего именно (он вроде не говорил ничего, что можно было бы принять за шутку), но усмехнулся в ответ, поддерживая. С таким Ромео общаться было куда приятнее. Бенволио рядом протяжно вздохнул и помотал головой, но тоже как будто расслабился — кажется, ему тоже было нелегко с этой темой.       Им было по шестнадцать, они сидели в кафе после уроков и говорили обо всём на свете, когда речь вдруг зашла о Розалине из параллельного класса. В моменте он не придал этому значения, но во время этого разговора у Меркуцио впервые проскользнула в голове мысль о том, что он, наверное, действительно чего-то не понимает.

***

      Впервые попробовал сигареты Меркуцио в восемнадцать — как раз в тот день, когда узнал, что у Ромео появилась девушка. Нет, Розалины ему добиться так и не удалось, — зато он каким-то чудом попал в милость к тихой, но целеустремлённой девчушке, учившейся на два класса младше. Меркуцио тогда ещё пошутил, что пусть сам Ромео повзрослел, вкусы его с шестнадцати так и не сдвинулись и если так и продолжится, то в будущем это станет серьёзной проблемой. Ромео, кажется, шутку не понял, слишком окрылённый «единственной и истинной любовью», зато Бенволио наградил друга недовольным толчком в плечо. Его тоже не особо радовала новая влюблённость кузена (там ещё и что-то семейное было причиной, но Меркуцио не стал вникать), но в выражениях он всё ещё старался оставаться более сдержанным.       Как бы там ни было, новость, с которой Ромео обрушился — а по-иному и не скажешь — на них в самом начале дня, (а вместе с ней почти слёзная просьба ни за что на свете не говорить родителям) неприятным осадком осела в груди. У этого не было никакого обоснования, но Меркуцио чувствовал себя преданным. Когда Ромео громким шёпотом рассказывал в перерывах о том, какая Джульетта чудесная, когда глаза его горели при этом непередаваемым восторгом, когда после занятий он убежал от них с Бенволио, пусть и расшаркиваясь в извинениях чуть ли не с поклонами. День из-за всего этого казался невозможно долгим, а в груди с каждым новым словом о Джульетте откладывался новый камень.       В сериалах, когда герой чувствует себя паршиво, он либо напивается, либо курит. Меркуцио решил остановиться на втором и, стоило счастливому, как никогда, Ромео скрыться из виду, потащил Бенволио в ближайший магазин. Пока он доказывал продавцу, что ему правда есть восемнадцать, и расплачивался, друг смотрел на него со странной смесью волнения и неодобрения. Зато потом, когда, спрятавшись у скамейки в одном из парков, Меркуцио распечатал новую пачку, первым же без спросу вытянул сигарету.       — Наш правильный и послушный Бенволио решил пуститься во все тяжкие? — удержаться от насмешки, протягивая ему зажигалку, не получилось. Бенволио в ответ сморщился.       — Я не дам тебе травиться одному, — уверенно заявил он, поднося к губам зажжённую сигарету.       И тут же закашлялся, поперхнувшись дымом и едва не складываясь пополам.       — Какая гадость! — между приступами кашля проговорил Бенволио, отводя руку с сигаретой в сторону и отворачиваясь, словно это было самой противной вещью в его жизни. Меркуцио залился громким смехом.       — А сколько решительности-то было! — Он полез в сумку и, стараясь совладать с душащим смехом, достал оттуда бутылку с водой. Протягивая её Бенволио, он всё ещё улыбался. — Обмен? Я тебе прополоскать рот, ты мне эту «гадость». Придётся мне всё же травиться одному, слишком ты нежный, чтобы мне компанию составлять.       Бенволио явно хотел съязвить в ответ, но кашель не позволил. Меркуцио сам впихнул открытую бутылку ему в руку и ловко забрал из пальцев сигарету. Убедившись, что друг отдышался, выпил воды и теперь снова был в состоянии существовать, Меркуцио ещё раз усмехнулся и поднёс тлевшую сигарету ко рту.       То, что Бенволио в этот момент не отводил взгляд от его пальцев, а глаза его вдруг загорелись не хуже, чем у Ромео, от внимания совершенно ускользнуло. Меркуцио опустил веки и медленно вдохнул.       Горький дым непривычно щекотал лёгкие. Вдруг захотелось кашлять, но Меркуцио сдержал этот порыв — не хуже ведь он, чем Бенволио! Ненадолго задержав дыхание, чтобы привыкнуть к странному ощущению, юноша отвёл руку с сигаретой в сторону и приоткрыл губы, выдыхая. Дым тонкими струйками закружился в воздухе. Уголок губ дёрнулся в кривой усмешке. Действительно: почти как в грустном сериале.       — Похоже, от трио остался дует, — как бы между прочим заметил Меркуцио и опустился на скамейку, забрасывая ногу на ногу. На кончике сигареты медленно собирался пепел, но затягиваться снова он не спешил. Первый порыв разочарования уже прошёл, а голова уже сейчас немного кружилась. Наверное, задерживать дыхание всё же не стоило…       — Так вот из-за чего все эти мрачные настроения целый день. — Бенволио помотал головой и сел рядом, откидываясь на невысокую спинку. Меркуцио насмешливо хмыкнул. Что-то ему подсказывало, что Бенволио и без его слов догадывался, в чём дело. — Рановато ты Ромео со счетов списываешь.       — Если бы было рановато, он бы сейчас сидел по левую руку от тебя, — отрезал Меркуцио и нагнулся чуть вперёд, поворачиваясь корпусом к нему. — Или ты хочешь сказать, что у меня со зрением плохо? А может, Ромео Монтекки вдруг стал невидимкой? Э-эй! — он помахал свободной рукой перед Бенволио, словно привлекая внимание сидящего рядом с ним. — Ромео, Ромео, отзовись и развей мои сомнения о твоём присутствии здесь!       — Перестань. — Бенволио сморщил нос и положил ладонь поверх его руки, заставляя её опустить. — Он уже столько раз влюблялся, но ни разу ещё нас не бросал совсем. Почему сейчас вдруг должен?       — Потому что раньше ни одна его пассия не отвечала взаимностью, — отчеканил Меркуцио и прислонился к спинке скамейки. Нервным жестом стряхнув с сигареты пепел, он поднёс её к губам и быстро вдохнул. Стало вдруг всё равно на головокружение и подступившую к горлу тошноту. Бенволио рядом устало вздохнул.       — А девушки-то чем провинились перед тобой, что ты такие слова подбираешь?       — Какие хочу, такие и подбираю! — огрызнулся Меркуцио и всё же пару раз кашлянул. Дыма было слишком много, а он так до конца и не разобрался, как его правильно вдыхать. — Мы собирались сегодня после занятий обсудить вчерашнюю серию, а он сбежал к своей Джульетте! Как мне ещё её называть прикажешь?       — Мы можем обсудить вдвоём сейчас, а потом ещё раз с Ромео, — примирительно предложил Бенволио. — Либо подождать и обсудить всё завтра.       — По второму кругу говорить об одном и том же неинтересно, а я и так ждал со вчерашнего вечера, — буркнул Меркуцио, недовольно хмуря брови. — Чем дольше ждёшь, тем больше деталей стирается из памяти, пока вместе с ними не пропадёт и желание что-либо обсуждать.       — Ты сейчас говоришь слишком эгоцентрично даже для себя, — заметил Бенволио, а Меркуцио почувствовал, как в груди вскипело ещё больше раздражения, чем прежде. Глупые сигареты совсем не помогали… Он вдохнул поглубже, а потом выпустил прямо в лицо друга большую порцию дыма — в отместку.       — А ты сейчас слишком нудный!       Бенволио закашлялся не хуже астматика и отвернулся от него совсем, заодно отодвигаясь к другому краю скамейки. И если в первый раз такая реакция позабавила и вызвала лёгкое беспокойство, то теперь осталась только мстительная злость. А вот пусть не заступается тут за всяких! Нашёлся миротворец…       Когда Бенволио наконец откашлялся, на некоторое время повисла тишина, прерываемая только время от времени слышавшимся шелестом тревожимых ветром деревьев. Меркуцио, откинувшись на спинку скамейки, безразлично наблюдал за тем, как тлеет сигарета. Пепел уже почти дошёл до фильтра, вдохнуть ещё раз, наверное, и не получилось бы. Ну и ладно. Всё равно успокоиться не помогло, стало только хуже. Хотя, возможно, сигареты тут были ни при чём.       — Бенволио, — позвал Меркуцио, когда сигарета уже совсем догорела. — Когда ты влюбишься, тоже начнёшь вести себя как дурак?       Меркуцио не отводил взгляда от медленно опадающего на землю пепла, но был уверен, что Бенволио на него смотрит. Пристально и внимательно, наверняка, сконцентрировавшись на какой-нибудь одной детали, как он всегда делал, обдумывая ответ. Они знали друг друга уже достаточно долго, чтобы такие реакции можно было предугадывать, так что сделать предположение было несложно.       — Нет, — наконец произнёс Бенволио, и боковым зрением удалось уловить, как он отвернулся и помотал головой, подкрепляя собственные слова жестом. — Надеюсь, что нет, — зачем-то уточнил он, чуть погодя. Меркуцио коротко усмехнулся.       — Хорошо. — Он потянулся к стоявшей у скамейки мусорке и, потушив сигарету, выбросил её. — Потому что потерять ещё и тебя из-за такой глупости было бы очень обидно.       Бенволио не ответил ничего. Но если бы Меркуцио в этот момент на него посмотрел, заметил бы, как он с этими словами нервно прикусил нижнюю губу.

***

      — Боже мой! — послышался испуганный возглас, когда потрёпанный Ромео, а за ним и Меркуцио, опиравшийся на плечо Бенволио, переступили порог квартиры. — Что же с вами произошло?       — Здрасьте, синьора Монтекки! — Меркуцио усмехнулся и чуть наклонился, пытаясь изобразить что-то вроде шутливого реверанса. Однако ушибленная нога очень быстро дала о себе знать и он, тихо ойкая, вновь покрепче ухватился за плечо Бенволио. — Да так, на лестнице навернулись. Представляете, у Бенволио такое поразительное умение ходить по ступенькам и не падать! Скажите ему, чтобы он и меня научил, а? А то он сам не соглашается, говорит, что я над ним этой просьбой издеваюсь. А я ж серьёзно! Сами посмотрите, к чему моё неумение приводит.       — Опять ты ерунду городишь, — Бенволио скривился, но возражать и объяснять что-то дальше не стал. Вместо этого он с вопросом в глазах повернулся к Ромео. Тот под взглядами сразу матери и кузена заметно стушевался и виновато опустил голову.       — Мы… — начал он неуверенно, и взгляд его заметно забегал. — На хулиганов наткнулись. Завязалась драка, но Бенволио быстро сообразил позвать охрану бывшего рядом магазина, так что обошлось всё малой кровью. Всё нормально, пара царапин.       Меркуцио усмехнулся краешком губ. Ни одного слова ни о Джульетте, ни о её гиперопекающем братце, который решил припугнуть новоиспечённого парня кузины, да не рассчитал, что друзья у него не прочь пустить в ход руки, если слов их слушать не хотят. Ну какова скрытность! Врать только кто-то совершенно не умеет.       — Вижу я ваши «пару царапин»! — Синьора Монтекки возмущённо скрестила руки на груди. — Твой дядя, — она зыркнула на Меркуцио, — опять будет недоволен такими выходками.       — О, поверьте, я даю ему столько поводов для недовольства ежедневно, что этого он даже не заметит! — Меркуцио звонко рассмеялся и тут же услышал над ухом неразборчивое (и, кажется, тоже не совсем одобрительное) бормотание Бенволио. Синьора Монтекки вздохнула и сокрушённо помотала головой.       — Ладно. Давайте по очереди в ванну, будем что-то с вами делать.       — Иди ты, — распорядился Бенволио, поворачиваясь к Ромео. — Мы у меня справимся, там удобнее будет.       В ответ ему кивнули, и они разошлись по разным комнатам: Ромео — пытаясь сбивчиво всё же объяснить что-то матери, Меркуцио — всё ещё опираясь на Бенволио. Хотя смысла в этом уже особого не было: боль в ушибленной ноге, поначалу бывшая достаточно сильной, уже начала сходить и была вполне терпимой. Но разве же откажешься добровольно от возможности немного пострадать, пока есть повод?       Оказавшись в своей комнате, Бенволио осторожно усадил друга на кровать и снова вышел, чтобы принести всё необходимое для оказания первой помощи. Пока его не было, Меркуцио наскоро закасал правую штанину почти до бедра. Коленка, как он и думал, была содрана и всё ещё немного кровила, а голень чуть ниже опухла и покраснела. Синяк точно будет, но в остальном вряд ли что-то серьёзное, через пару дней и забудет. Лучше и быть не может. Несколько ссадин на руках и царапину на щеке он и вовсе не считал серьёзной проблемой.       Бенволио вернулся, как раз когда он закончил предварительную оценку повреждений. Через плечо у него было перекинуто чистое полотенце, а в руках была миска с водой и что-то неопознанное, завёрнутое в ткань. Бенволио подошёл к кровати и, поставив миску на пол, опустился на колени рядом.       — Подними ногу на кровать, — попросил он, и Меркуцио тут же повиновался. Бенволио осмотрел опухшую голень и, убедившись, что его предположения были верны, приложил к ней нечто, обёрнутое тканью. При соприкосновении с кожей стало ясно, что там был лёд. — Держи вот так, я пока промою остальные ссадины. Там, наверняка, тонна песка.       — О Бенволио… — протянул Меркуцио, чуть наклоняя голову набок. Приложенный к ушибу лёд постепенно прогонял последние отголоски боли. — Ты действительно мой спаситель сегодня!       — Что делать, если сам ты о себе позаботиться не в состоянии? — Бенволио пожал плечами и смочил кончик полотенца в воде. — И надо было тебе с ним драться...       — Он сам виноват! — воскликнул Меркуцио и тут же сорвался на тихое шипение, когда ещё свежей раны на колене коснулось холодная мокрая ткань. Продолжил он только спустя пару мгновений, уже свыкнувшись с не очень приятным ощущением: — Не начал бы к Ромео лезть с обвинениями в том, что он совращает его драгоценную Джульетту, у меня бы и повода не было. Мне, конечно, то, что он с ней связался, тоже не нравится... Но он всё ещё мой друг, каким бы гадом ни был. Так что и наезжать на него можно только мне.       — Надо же, какое эксклюзивное право, — с сарказмом отозвался Бенволио, не отрываясь от методичного промывания ран и ссадин. К концу возмущённой тирады он уже закончил с коленом и постепенно перешёл к рукам, которым тоже неплохо досталось. Меркуцио наблюдал за его действиями, прослеживая каждое внимательным взглядом.       — Ну ладно, возможно, тебе тоже можно, — заключил он после непродолжительного молчания. — Но больше никому!       Бенволио усмехнулся краешком губ и молча покачал головой. Обмакнув в воде последний остававшийся чистым уголок полотенца, он чуть приподнялся на коленях и потянулся к лицу Меркуцио. Когда мокрая ткань коснулась щеки, юноша непроизвольно дёрнулся: о том, что там тоже была ссадина, он уже и забыл почти.       Бенволио касался его нежно, осторожно и выглядел при этом так сосредоточенно, что хочешь или нет — заглядишься. Он вообще был красивым: с аристократичными острыми чертами лица, внимательными яркими глазами, непослушными светлыми волосами... Взгляд вдруг упал на длинные изящные пальцы, и в голове загорелась странная мысль. Стоило Бенволио закончить, как Меркуцио, не давая ему отстраниться, перехватил его запястье свободной рукой и мягко коснулся губами подушечек пальцев.       Кадык Бенволио от этого действия странно дёрнулся, а глаза едва заметно, но расширились. Меркуцио внутренне усмехнулся и, не отрывая взгляда от чужого лица, опустился сухими поцелуями ещё чуть ниже по ладони. Руки у Бенволио были холодными, иногда на губы попадали не успевшие ещё высохнуть капли воды. Это было… Интересно. И наблюдать за тем, как застыли в моменте все эмоции на лице напротив, а глаза заворожённо наблюдали за его действиями, — тоже.       Неразумное желание увидеть, когда же внутри Бенволио что-то дрогнет, совсем ударило в голову. Меркуцио спустился ещё ниже и остановился на запястье, у самых своих пальцев. Недолго думая, он немного приоткрыл губы и прихватил кожу, не касаясь её, впрочем, зубами.       — Перестань, — лишь в этот момент Бенволио опомнился и поспешно попытался вырвать руку. Меркуцио не позволил, сильнее стиснув пальцы вокруг запястья. Бенволио растеряно поджал губы. На следующих словах голос неуверенно дрогнул: — Это не смешно.       — Кто сказал, что я смеюсь? — Меркуцио вскинул брови и сел чуть прямее, прижимаясь щекой к чужой ладони. Мокрое полотенце, всё ещё зажатое в пальцах Бенволио, коснулось кожи неприятным холодом, но на это было всё равно. — Ты мой дорогой друг. И прямо сейчас так заботишься обо мне... Почему бы мне не захотеть целовать твои руки? — Меркуцио чуть прищурился и добавил чуть тише, как бы невзначай: — Может быть, не только руки.       Щёки Бенволио вспыхнули за несколько мгновений, и Меркуцио ощутил в груди ликование, какое всегда посещало, когда он подшучивал над друзьями. В этот раз он превзошёл сам себя: реакция была бесценной.       Вот только Бенволио, всегда бывший в таких делах на его стороне, шутку, кажется, не оценил. Он вдруг нахмурился и резко выдернул руку, случайно полоснув краем полотенца по щеке Меркуцио.       — Ты выбрал неудачное время, — отрезал Бенволио, прополаскивая полотенце и выжимая его с такой силой, что мокрая ткань чуть ли не скрипела в руках. Меркуцио наблюдал за его действиями и чувствовал, что напряжения в них чересчур много. С чего бы?       — А в другое время ты был бы не против? — спросил он, зацепившись за последнюю фразу. Спросил с привычной смеющейся интонацией, надеясь поддразнить, разрядить обстановку… Вот только почему-то не сработало. Бенволио резко выдохнул и, взяв в руки миску с водой и полотенце, рывком поднялся на ноги.       — Бинт забыл, — бросил он и направился к двери. — Сейчас вернусь.       От такого холодного ответа у Меркуцио внутри что-то оборвалось. Да что произошло? Бенволио никогда таким не был. Раздражался иногда из-за его шуток, если они заходили слишком далеко, даже дулся, но совсем недолго и обычно сразу подхватывал общее приподнятое настроение. Он никогда не злился по-настоящему. Никогда не говорил так неприветливо, какой острой ни была бы шутка. Что же сейчас было не так?       — Эй, не уходи от ответа! — Меркуцио дёрнулся в его сторону и тихо зашипел, когда случайно слишком сильно прижал ледяной компресс к ушибу и под давлением заставил боль вновь усилиться. — Бенволио, ну не будь таким непоследовательным. Я задал вопрос, так будь добр меня не игнорировать. Бенво–       Меркуцио оборвал себя на полуслове, почувствовав, как вцепились в волосы на затылке. С разницей не больше, чем в пару секунд, к его губам настойчиво прижались чужие. Всё желание спорить сразу пропало и он замер, как вкопанный.       Бенволио задержал поцелуй совсем ненадолго, не углубляя и даже не раскрывая губ, и почти тут же отстранился. Меркуцио рефлекторно потянулся следом, глядя на друга широко распахнутыми глазами и совершенно не дыша. Тут же почувствовалось натяжение на волосах: Бенволио до сих пор его не отпустил и стоял напротив, немного наклонившись и сосредоточенно глядя на него.       — Знаешь, ты совершенно не похож на раненого, которого нужно было на себе тащить по лестнице, — было непонятно, в его голосе сейчас звучала злость или что-то иное. Выдержав совсем короткую паузу, Бенволио медленно отпустил чёрные кудри и выпрямился. — А сейчас помолчи и дай мне сходить за аптечкой.       Он не сказал больше ничего, и, не успел Меркуцио отреагировать хоть как-то, вышел из комнаты. Из-за не до конца закрытой двери послышались голоса сначала Бенволио, потом синьоры Монтекки, а потом и Ромео. При желании можно было попробовать сосредоточиться и разобрать слова и фразы, но мысли были где-то далеко.       Меркуцио поднял руку и растеряно коснулся губ. Касание, мимолётное, но всё равно тёплое, почти горячее, было приятным. Как объятья, как похлопывания по плечу, как все те виды тактильного контакта, на которые Меркуцио никогда не скупился. Губы от него не горели, как описывали в книгах. В животе не было никаких бабочек. Сердце стучало так же, как обычно, а если даже биение чуть участилось, то, наверняка, из-за неожиданности всего происходящего. От осознания этого стало совершенно не по себе. Меркуцио медленно перевёл взгляд за дверь, из-за которой до сих пор никто не возвращался.       Бенволио всегда был менее тактилен, чем он. Без недовольства принимая любые касания, он гораздо реже проявлял инициативу сам. Словно считал, что каждому прикосновению должно быть своё время, что ценность их волшебным образом уменьшится, если давать волю рукам слишком часто. Он взвешивал каждое своё действие и никогда не позволял себе лишнего. И вот сегодня Бенволио, сдержанный и собранный Бенволио, сделал нечто подобное.       Меркуцио нервно прикусил нижнюю губу. В голове крутилось огромное множество возможных причин, и самую очевидную было страшно произносить даже в мыслях.

***

      Ромео и Джульетта поженились немногим позже её восемнадцатилетия. Пришлось долго воевать с родителями за согласие и ещё дольше — с двоюродным братом невесты, которого, кажется, так и не удалось до конца убедить в том, что ничего плохого не произошло, не происходит и происходить тоже не собирается, а даже если и собирается, не особо оно его и касается. Так или иначе, в конце лета сыграли свадьбу. Слов молодых о том, что они не хотят шума и согласны на самое простенькое торжество, никто из родителей слушать не желал. И те, и другие готовы были вложиться по полной, чтобы событие было ярким и запоминающимся. Таким оно и было: пышным, громким и богатым, с множеством гостей с обеих сторон и соответствовавшее лучшим традициям. Даже если кто-то и захотел бы придраться — не смог бы.       Меркуцио правда старался радоваться — и даже предложение Ромео быть свидетелем принял, не отпустив ни единой шутки или едкого комментария ни до, ни после. Всю церемонию он старался улыбаться и запихивал странное чувство дискомфорта куда подальше, а молодожёнов, когда они подошли после, поздравил даже почти искренне. И всё же, как только появилась такая возможность, он тут же сбежал из просторного зала ресторана на улицу.       Был поздний вечер, уже начинало понемногу смеркаться. Меркуцио стоял на веранде за зданием, облокотившись о перила и глядя в пустоту. Ставший привычным за последние годы дым щекотал лёгкие. Сигареты сами по себе всё ещё не успокаивали, но процесс помогал немного отвлечься. Вдох, выдох… Почти медитация, к которым он так и не приучился, хотя много кто советовал.       — Я думал, ты бросил, — знакомый голос раздался за спиной, как раз когда он сделал новый вдох. С губ сорвался тихий смешок.       — А я думал, что ты не любишь табачный дым. — Меркуцио подпёр голову свободной рукой и с усмешкой обернулся. — Но вот мы здесь: я с сигаретой, а ты стоишь рядом на и без меня накуренной веранде. Иронично, правда?       — Очень. — Бенволио подыграл такой же усмешкой и, сделав ещё несколько шагов, стал рядом с ним. — Ты хоть проверил, здесь курить можно? А то схлопочешь штраф сейчас, да меня ещё в соучастники запишешь.       Меркуцио молча указал зажжённой сигаретой на разрешающий знак на стене. Бенволио кивнул и, облокотившись на перила, умиротворённо прикрыл глаза.       — Вообще-то, даже если бы я и назвал тебя соучастником, то вина за это полностью лежала бы на тебе, — заметил Меркуцио и стукнул пару раз по сигарете, сбрасывая пепел. — Чего ты вообще решил выйти? Я бы вернулся минут через десять, не больше.       — Я всё ещё не собираюсь давать тебе травиться одному, — пояснил Бенволио таким тоном, словно это было само собой разумеющимся. И зачем-то добавил: — Что бы это твоё «травиться» в себя ни включало.       Меркуцио дёрнул уголком губ и отвернулся, пряча половину лица за державшей сигарету рукой. Вот оно что… Видимо, не так хорошо у него получалось делать вид, что всё происходящее никак его не трогает, раз даже Бенволио заметил фальшь. Хотя… Почему «даже»? Бенволио как раз был тем, кто заметить должен был первым. И первым же прийти выяснять, в чём дело. А раз так, то и ходить вокруг да около не было много смысла.       — С сегодняшнего дня всё изменится, да? — Меркуцио спросил напрямую, но без уточнений. Они были ни к чему — само окружение вполне однозначно говорило за себя.       — Скорее всего, — просто ответил Бенволио. Без попыток неуместно приукрасить и успокоить там, где это было не нужно. — Когда люди женятся, у них обычно меняются приоритеты. Так что, даже сохранившись, наша дружба точно не останется прежней.       — И тебя это устраивает? — Меркуцио сам не заметил, что эти слова произнёс с лёгким нажимом. Бенволио неопределённо дёрнул плечами, глядя куда-то себе под ноги.       — Люди влюбляются, вкладываются в отношения, создают семьи… Это забирает много времени и сил, и на друзей и одно, и второе не всегда удаётся оставить. Жизнь просто так работает. С этим можно только смириться.       Меркуцио не ответил. Рот вновь наполнился горьким дымом. Он знал, что ответ будет примерно таким. Но всё же оказался не готов его услышать.       Если мир работал так, как описал Бенволио, Меркуцио, никогда не влюблявшийся, а о семье думавший не иначе, чем с опасением, в нём точно был сломанной деталью. А сломанные детали быстро учатся либо игнорировать, либо выбрасывать.       — А ты? — Вопрос вырвался сам собой. Бенволио, стоило ему прозвучать, тут же повернул голову в его сторону. — Тоже собираешься влюбиться, вложиться в отношения и создать семью?       Ему не хотелось знать ответ, но забирать слова назад уже было поздно. Конечно, Бенволио скажет «да». Конечно, ему, как и всем нормальным людям, хочется любви. Конечно, всё закончится для него женитьбой и детьми, а Меркуцио опять останется в стороне. Конечно…       Бенволио рассмеялся, и уже черёд Меркуцио пришёл удивлённо вскидывать голову.       — О нет! — Когда Бенволио начал отвечать, в голосе его всё ещё звучала улыбка. Немного неспокойная, но улыбка. — С последними двумя пунктами у меня точно не срастётся. Человек, которого я люблю, не согласится ни на отношения, ни на семью. Так что нашей с тобой дружбе жить ещё долго.       Меркуцио смотрел на него, растерянно хлопая глазами, и, возможно, впервые не мог найти слов. Что это, чёрт возьми, за признание сейчас было? Какой человек?       Взгляд вдруг остановился на растянутых в улыбке губах. К горлу подступил ком. В памяти ярким пятном всплыл спонтанный нелепый поцелуй. За два года они ни разу о нём не говорили: в тот день им после никак не удавалось остаться одним, а чем дальше время тянулось, тем более неуместным казалось поднимать эту тему. Бенволио больше ни словом, ни делом не давал повода спросить, и Меркуцио в какой-то момент решил, что этому происшествию вовсе не стоит придавать столько значения, сколько придавал он. И он позволил себе не думать.       Видимо, зря. По спине вдруг прошлись мурашки. Стало холодно, несмотря на летнюю погоду и накинутый на плечи пиджак.       — «Человек, которого я люблю…» — пустым голосом повторил Меркуцио, и с губ сорвался нервный смех. — Вот пусть мне скажет кто потом, что братья, воспитанные вместе, одинаковые. Ромео на твоём месте уже давно бы мне все уши прожужжал, а о том, что ты в кого-то влюблён, я узнаю только сейчас!       Он хотел отшутиться. Уйти от неловкого разговора, как всегда удавалось уходить, вбросив какую-то странность и сойдя за шута, с которого и спрашивать нечего. Вот только у Бенволио, очевидно, были свои планы.       — Я тебе давно сказал, — со вздохом сказал он и почему-то именно на этих словах перестал улыбаться. От серьёзности его тона стало ещё больше не по себе. — Просто не словами. А ты либо не понял, либо решил проигнорировать. Я надеюсь, что первое.       Меркуцио вдруг очень сильно захотелось курить. Снова. Он скинул бычок в стоявшую на веранде пепельницу и выудил из кармана пачку сигарет. Это уже будет четвёртая за день. Одна с утра, одна после церемонии в церкви, вот уже вторая теперь… Если за этот день случится ещё что-то, он станет ещё на шаг ближе к разорению из-за сигарет.       — Как глуп, должно быть, твой объект воздыхания, раз так долго не видел того, что лежало на поверхности, — рвано проговорил Меркуцио, зажав в губах сигарету и пытаясь совладать с зажигалкой. Руки немного дрожали. Палец соскальзывал с колёсика, нужная искра никак не высекалась.       — Он гораздо умнее, чем иногда хочет казаться, — возразил Бенволио, отрешённо наблюдая за его тщетными попытками. — Просто искренне не понимает некоторые вещи.       Он вдруг подался вперёд и забрал у Меркуцио зажигалку. На мгновение тёплые пальцы дотронулись до совсем холодных рук, и в месте касания его как будто ударило током. Совершенно обыденное движение, щелчок — появилось желанное пламя. Меркуцио завис на мгновение, но всё же наклонился чуть ниже, чтобы поджечь сигарету.       — Я ничего не требую. — Спокойный голос Бенволио раздался где-то над головой. — Меня полностью устраивает дружба и я не хочу, чтобы то, что я сказал сегодня, как-то на неё повлияло. Мне просто показалось, что будет честным наконец сказать тебе всё, как есть. Извини, если невовремя.       Меркуцио поднял на него взгляд. Всего за мгновение до того, как он отстранился, а огонёк над зажигалкой потух, он увидел, как пламя отразилось в светлых глазах. Почему-то от этого на сердце вдруг стало спокойнее. Красиво…       — Спасибо, — сдержанно произнёс Меркуцио и забрал зажигалку, сразу же пряча её обратно в карман. Он не стал уточнять, благодарит за помощь или за искренность. Но надеялся, что Бенволио поймёт: за обе.       Он снова облокотился о перила веранды и затянулся. Вдох, выдох… Почти как медитация. Бенволио стоял рядом и наблюдал, не говоря больше ни слова. Меркуцио был благодарен и за это. Ему нужно было немного времени, чтобы собраться с мыслями.       Ему никогда не хотелось отношений. Он не понимал страданий Ромео по этому поводу, не понимал, почему родственникам так важно, чтобы у него кто-то появился, раздражался каждый раз, когда в книгах и кино герои пренебрегали друзьями из-за любви. Это казалось чем-то внеземным, придуманным, нереальным… И оттого ещё более странно было видеть, что все вокруг на этой выдумке помешаны.       Возможно, он действительно просто был сломанной шестерёнкой. Но если подумать…       — Мы можем попробовать, — после продолжительного молчания наконец произнёс Меркуцио. Бенволио, кажется, тоже выпавший за это время из реальности, несколько раз растерянно моргнул, фокусируя на нём взгляд.       — Что попробовать? — переспросил он, непонимающе хмурясь. Меркуцио опустил сигарету и набрал в грудь побольше воздуха. Это было сложно.       — Отношения, — на выдохе пояснил он, и голос неконтролируемо подлетел на тон вверх. Боже, что он нёс сейчас… Он специально не смотрел в этот момент на Бенволио, чтобы его удивлённый вид (а иным он быть не мог — разве только шокированным) не сбивал с мысли. — Я понятия не имею, что нужно делать и как это должно выглядеть, но… Я могу попробовать понять. Нет, я хочу понять. Так что, если ты не против экспериментов…       Меркуцио не стал договаривать — вдруг показалось, что «попробовать» тогда прозвучит слишком много раз для одного диалога. Но всё и так было понятно. Бенволио помедлил несколько мгновений, пару раз сомкнул и разомкнул пальцы на перилах веранды, раздумывая. Сомнение ясно отразилось на его лице.       — Не против, — ответил наконец он, пристально уставившись на свои руки. — Пока ты предлагаешь по своей воле, а не из-за того, что я тебе наговорил, я не против.       Меркуцио почувствовал, как в этот момент с души упал камень. Он не стал ничего дополнять больше — только, недолго подумав, протянул Бенволио руку. Тот растерянно посмотрел на неё, не понимая поначалу, что от него хотят. Однако прикинув, что вариантов у него особо нет, положил на раскрытую ладонь свою и сцепил их пальцы.       — Зачем?..       — Парочки в кино обычно держатся за руки, — пояснил Меркуцио, не дослушивая едва начатый вопрос. И прежде, чем Бенволио успел сказать что-то ещё, добавил: — А ещё я замёрз, а ты тёплый, как печка.       С задержкой всего в секунду по веранде разнёсся звонкий смех. Меркуцио усмехнулся в ответ и поднёс к губам сигарету. Чужая ладонь приятным теплом ощущалась на руке. Возможно, из этого всё же что-то могло выйти.

***

      Меркуцио ещё долго не мог в это поверить, но жизнь на удивление шла своим чередом. Ромео никуда не исчез, друзья не стали для него менее важны, их трио, кажется, и не думало распадаться. Встречаться вживую они действительно стали реже — сначала сказывалось поступление в разные университеты, потом добавились вечные подработки и согласовать свои графики оказалось той ещё задачкой. Переписки и видеозвонки время от времени стали в этих условиях настоящим спасением. Но за исключением всего этого их дружба как будто всё ещё оставалась в своей колее, пусть и виляла в ней теперь куда более свободно. Даже их отношения с Бенволио не ощущались как нечто, сильно отличное от того, что было прежде — и это осознавать было страннее всего.       Меркуцио всегда казалось, что отношения — это что-то сверхъестественное, требовавшее переступать через себя и заставлявшее в себе тонуть, хочешь ты этого или нет. С Бенволио было не так. В их общении не изменилось как будто бы ничего: они так же проводили время вместе, так же разговаривали друг с другом, так же спорили и так же мирились. Только касаний стало больше. Они стали смелее, а грани между «непристойно» и «хорошо», удерживавшие прежде от лишнего объятья, практически стёрлись. Больше не было «неправильно», не было «чересчур». Осознание этого одновременно опьяняло и сбивало с толку. Но, кажется, им обоим с этим было хорошо — а значит, волноваться было не о чем.       Их «эксперимент» продолжался уже больше года, когда Меркуцио впервые остался у Бенволио на ночь.       Стояла середина осени, но несмотря на это было ещё тепло, временами даже жарко, поэтому окно не закрывалось круглые сутки. Небольшая квартирка, которую Бенволио снимал почти на окраине города, выходила окнами на проезжую часть, и иногда было слышно, как мимо проезжают редкие машины.       Уже точно было за полночь. Меркуцио медленно сел на кровати и, сцепив за головой руки, потянулся. Мышцы приятно ныли, тянувшая от окна прохлада ярко ощущалась на разгорячённой коже. Губы сами собой изогнулись в улыбке. Сейчас только лечь и проспать в обнимку до самого утра — а то и больше, ведь завтра выходной, а вставать в такие дни раньше полудня попросту преступно. Прекрасно.       Рядом зашуршали простыни, тихо скрипнул, прогнувшись по-новому, матрас. Меркуцио приподнял веки и глянул в сторону. Бенволио повернулся к нему и, подперев голову рукой, наблюдал за его действиями. В темноте сложно было сказать наверняка, но, кажется, он улыбался.       — Что, нравится вид? — Удержаться от того, чтобы поддразнить, не получилось. Меркуцио опустил руки и тряхнул головой, перекидывая длинные кудри на одну сторону. Бенволио, вторя его настроению, насмешливо хмыкнул в ответ.       — Не напрашивайся на комплименты. По мне, кажется, и так понятно, что нравится.       В этот момент за окном по асфальту прошуршали шины, и комната осветилась ярким всполохом фар. На несколько мгновений Бенволио тоже оказался в этом свете — и этих мгновений хватило, чтобы сердце Меркуцио упало куда-то вниз.       Во взгляде Бенволио, направленном на него, было столько нежности, столько очарованности, столько любви, что от всего вместе и сразу становилось почти плохо. Этого всего было слишком, слишком много.       Сердце неприятно кольнуло что-то, похожее на совесть. Вот же ирония: всю жизнь его упрекали в том, что она-то у него в дефиците, ан нет — получите-распишитесь.       Меркуцио почувствовал, как к горлу подступил ком — такой же, как тогда, в день свадьбы. Стало не по себе. Он соскочил с кровати и набросил на плечи валявшуюся на полу рубашку.       — Душно. Я выйду подышать на балкон, — рвано бросил Меркуцио, стараясь не смотреть на Бенволио, и быстрым шагом вышел из комнаты.       Балкон был маленький, незастеклённый, и по коже сразу же побежали мурашки, напоминая, что тепло теплом, а уже всё же не лето. Меркуцио машинально потянулся к карманам за сигаретой и, не найдя ничего, недовольно цокнул языком: он постоянно забывал, что пообещал, себе и не любившему дым Бенволио, бросить. Из горла вырвался разочарованный рык. Как некстати это обещание было сейчас… Меркуцио оперся локтями о перила балкона и спрятал лицо в ладонях.       Этот год был великолепным. Возможно, одним из лучших в его жизни. Но как бы хорошо с Бенволио ни было, у Меркуцио так и не получилось полюбить его так, как он того заслуживал. Не было всего того, о чём так часто писали в книгах, о чём Ромео говорил каждый раз во время своих влюблённостей. Что бы он ни делал, голова оставалась до страшного трезвой.       Бенволио был ему важен. Он искренне наслаждался каждой проведённой с ним минутой. Его хотелось поддерживать, ему хотелось доверять, если бы вдруг понадобилось, за него можно было бы и жизнь отдать… Но всё это не имело ничего общего с тем высоким романтическим чувством, о котором гудел мир. И если в обычные дни на это удавалось смотреть сквозь пальцы, то каждый раз, когда он видел этот мягкий влюблённый взгляд, Меркуцио чувствовал себя лжецом.       За спиной щёлкнула открывшаяся дверь. С разницей в несколько мгновений на плечи упала тяжесть пледа. Сразу стало теплее. Меркуцио медленно оторвал лицо от ладоней и посмотрел на ставшего рядом Бенволио. На нём была только тонкая кофта, и та не до конца застёгнутая, но, кажется, холодно ему не было. Вот же горячая кровь…       — Всё хорошо? — уточнил Бенволио, облокачиваясь о перила рядом. Меркуцио поджал губы и нервно поправил плед на плечах, отводя взгляд.       — Вроде бы… Нормально. Спасибо.       Ну вот опять: Бенволио о нём заботится, а в нём, кроме благодарности, ни одного мало-мальски значимого чувства. Так не должно было быть. Это несправедливо.       — Пора прекращать. — Тихие слова сами слетели с языка, стоило этой мысли появиться. И надо бы сказать более внятно, уверенно, либо молчать вовсе… Но голос почему-то совсем отнялся.       — Что именно? — спокойствие повернувшегося к нему в этот момент Бенволио не помогало. Меркуцио сделал глубокий вдох. Надо было отвечать. Сейчас сорвать, как пластырь, и потом забыть, как страшный сон. Пока он снова безответственно не запихнул это странное чувство куда подальше до тех пор, как снова накроет.       — Пора прекращать делать вид, что всё это нормально, — на одном дыхании протараторил Меркуцио, отворачиваясь и глядя только на полупустую в это время проезжую часть. Боковым зрением он заметил, как напряглись плечи Бенволио. В груди что-то сжалось.       Ему не хотелось говорить всего этого. Не хотелось ничего менять. Но выбора не было. Потом будет поздно. Чем дольше тянуть, тем больнее будет.       — Мне не стоило предлагать эти отношения. И мне жаль, что я дал тебе ложные надежды. Но дело не в тебе, правда, я просто… — Меркуцио запнулся, осознав, что именно говорит. Голос сорвался в истеричном смехе. — Боже, это звучит как фраза, после которой ты меня возненавидишь!       Он снова спрятал лицо в ладонях, стараясь задушить этот совершенно неуместный смех. Ну почему он такой? Почему даже расставание он не мог предложить, как нормальный человек?       — Ты замечательный, правда, — выдохнул Меркуцио, когда плечи наконец перестали трястись. — И ты заслуживаешь больше, чем человек, который не может дать тебе столько же любви, сколько ты отдаёшь. Поэтому нам надо разойтись. Я не могу вернуть тебе даже четверть. Просто не могу. И вряд ли когда-то научусь.       Бенволио молчал, и Меркуцио в этой тишине почти слышал, как по осколкам распадается всё, что было построено за годы их знакомства. Он так боялся, что в один прекрасный день их дружбе придёт конец, но в итоге сам же ускорил этот процесс. Вот уж действительно: человек, которого природа создала во вред самой себе.              Тишина давила и чем дальше, тем больше. Хотелось начать говорить снова, лишь бы её прервать, придумать себе тысячу оправданий, завалить Бенволио сотнями извинений, обругать себя последними словами за бесчувственность… Но Меркуцио заставлял себя молчать, чтобы не сделать ещё хуже.       Он уже приготовился к тому, что его прямо сейчас, посреди ночи, выставят за дверь и скажут, что больше ни за что и никогда не хотят видеть... Но послышавшийся голос Бенволио не показался ему враждебным даже на тон.       — Это сейчас говоришь ты или твой страх? — он спросил прямо, с лёгким напряжением, но вместе с тем в вопросе слышалось желание разобраться, а не рубить с плеча. Меркуцио судорожно втянул воздух через рот. Надо было успокоиться.       — Не знаю, — честно ответил он, едва подавляя в себе желание просто сбежать. Надо было догадаться, что Бенволио не станет принимать решение вот так, посреди ночи, не узнав всех его причин. Он всегда старался докапываться до сути, ещё с детства. Меркуцио так не умел. — Но мне страшно, что ты можешь подумать, словно я тобой только пользуюсь.       — Ты пользуешься?       — Нет! — Меркуцио взволнованно вскинул голову и повернулся. Взгляд Бенволио всё ещё был слишком спокойным для всего происходящего. Пальцы неосознанно посильнее сжали перила. — Нет, но… Сказать, что я тебя люблю так, как нужно любить в отношениях, я тоже не могу.       — А как нужно?       Новый вопрос и всё тот же напряжённый пытливый тон. Меркуцио стиснул зубы.       — Не знаю! — почти выкрикнул он, и эти несколько слогов звонко зазвенели в ночной тишине. — Так, чтобы сносило голову? Чтобы ни о ком больше думать не мог? Чтобы взгляд блестел, чтобы сердце колотилось, чтобы бабочки в животе… У меня всего этого нет! — Он замолк, осознав, что, пожалуй, слишком шумит и если так и продолжит, на Бенволио точно будут утром жаловаться соседи. На следующих словах пришлось заставлять себя говорить тише. Давалось это с трудом. Меркуцио отвернулся, зарываясь пальцами в волосы. — Я думал, что это появится, не может не появиться, ведь ты такой чудесный, кто, если не ты. Думал, что нужно просто подождать, но… Я действительно просто сломанная деталь, которая не поддаётся починке.       И это было хуже всего. То, что он ничего не мог исправить, как ни пытался.       Меркуцио стянул с плеч и без того плохо державшийся на них плед и повесил его на перила балкона. Продолжать этот разговор казалось бессмысленным.       — Извини, что втянул тебя во всё это, — упавшим голосом произнёс он, поворачиваясь к двери. — Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть.       Он собирался уйти — но не успел сделать даже шага, как на запястье вдруг сомкнулись чужие пальцы. Сильно, почти больно. Он дёрнул руку, попытавшись вырваться, но у него не получилось.       — Ты помнишь, что я сказал в день, когда ты предложил попробовать отношения?       Ему могло показаться, но в голосе Бенволио в этот момент звучало волнение. Меркуцио прикусил губу. Он помнил. Весь тот диалог, каждое сказанное в тот вечер слово.       — Что ты не против, пока я предлагаю это по своей воле, — повторил он и почувствовал, как пальцы на его запястье сжались чуть сильнее.       — Нет, — твёрдо возразил Бенволио, и Меркуцио ошарашенно обернулся. Как нет? Он не мог такого забыть! — Я сказал, что ничего не требую. И это до сих пор не изменилось.       Меркуцио, до этого пытавшийся вырваться из внезапного «плена», замер. Что всё это должно было значить?       — Я не понимаю, что ты…       — Мне не важно, как ты чувствуешь, — Бенволио прервал его, резко и остро, давая волю накопившейся за этот разговор злости. — Я вижу, что не безразличен тебе. В твоём желании понять, в попытках ради меня бросить курить, даже во всём том бреде, который ты несёшь сейчас — во всём. Ты можешь называть это как угодно. Но я чувствую, что тебе не всё равно, — и мне этого хватает. Правда.       Последнее слово он произнёс тише, вкрадчиво и почти с мольбой, но в сознании Меркуцио оно отразилось яркой вспышкой. Он застыл, не зная, что ответить. Видя, что реакции нет, Бенволио выдохнул и медленно расцепил пальцы. Взгляд невольно скользнул вниз — оставшийся на запястье след быстро сходил, но тепло чужих рук всё ещё ощущалось.       — Если ты хочешь уйти, я не буду держать, — продолжил Бенволио, видя сомнение на чужом лице. Он отступил на шаг, давая ему больше простора, но взгляд не отводил, смотрел всё так же настойчиво. — Но только если это действительно твоё желание, а не совершенно неразумная мысль о том, что ты чего-то делаешь недостаточно.       Меркуцио прикрыл глаза и осторожно коснулся своего запястья. Губы задрожали. Ну вот и чем, чем он заслужил эти слова?       Он резко развернулся и ткнулся носом в плечо Бенволио, сцепив руки на его спине и притягивая близко-близко, так, словно хотел в нём раствориться здесь и сейчас.       — Только ты мог влюбиться в такого непроходимого дурака, — пробормотал Меркуцио, прячась в изгибе чужой шеи. Бенволио тихо усмехнулся и, убрав подальше от шеи щекотавшие кудри, обнял его в ответ.       — Заметь, дураком тебя назвал не я, — подшутил он и коротко коснулся чужой макушки губами. — Так что, мы продолжаем?       Меркуцио хватило только на кивок. Если бы он сказал что-то ещё, мог бы случайно выдать, как дрожит голос. Хотя, возможно, по намокшей кофте Бенволио и так понял бы, что не просто так на его плече прятали лицо.       — Знаешь, за таких, как ты, девушки дерутся, — сообщил Меркуцио, отстраняясь и незаметно касаясь уголков глаз рукавом. Бенволио наигранно-удивлённо вскинул брови и театрально схватился за сердце.       — Какой ужас! — И даже голосом у него получилось изобразить почти искреннее недоумение. — Хорошо, что ты меня занял и мы теперь можем уменьшить необходимость кровопролития.       Меркуцио, глядя на него, не сдержался и звонко рассмеялся. Бенволио, не в силах и дальше всерьёз прикидываться, прижал его ближе и присоединился к смеху.       Всё равно, что на них завтра за шум будут жаловаться соседи. Всё равно, что он всё ещё не понимает, как именно должна ощущаться любовь. Но с правильными людьми, пожалуй, даже поломанным быть не так страшно.