hush

Первая встреча с Дайшо оставляет горькое послевкусие на языке: из-за противного табачного дыма и грубого тона. Тогда Коноха отвлекается на разговор с Акааши и иногда смотрит в сторону своего мотоцикла щенячьими глазами, потому что ему, чёрт возьми, страшно оставлять свою малышку на растерзание такому жуткому парню. Жуткий парень тем временем, дымя зажатой между зубами сигаретой, осматривает его мотоцикл таким придирчивым взглядом, что хочется вклиниться, сказать: “Не смотри так, он стесняется тебя, и вообще, ты в курсе, что от таких взглядов впадают в депрессию, да?”. Но Коноха смеётся с остроумных шуток Акааши, расплачивается за ремонт и уходит из мастерской на своих двоих. Через пару дней он забирает мотоцикл, на тестовом проезде убеждается в том, что Дайшо пусть и говнюк, но говнюк с золотыми руками, и даже благодарит его за работу. Дайшо комплименты ни к чему: он знает, что делает свою работу хорошо, а уж если не пришёлся кому-то по вкусу характером, то всего доброго и хорошего. Коноха уверен, что в таком пожелании нет ничего доброго и хорошего, но предпочитает не омрачать ситуацию ещё больше. С первой встречи проходит неделя, месяц, следом ещё один, и он почти забывает о татуированных змеях и терновых ветках на крепкой шее, серебряных кольцах на пальцах, совершенно не вписывающихся в работу автомеханика, и редкой чёлке, отбрасывающей тени на сморщенный лоб. Коноха ставит на то, что мимические морщины настигнут Дайшо совсем скоро, и даже ботокс не поможет, потому что столько хмуриться опасно для здоровья. Разнообразия ради не помешает улыбнуться, расслабить лицевые мышцы, побыть умиротворённым хотя бы минуту. Пару раз Коноха заходит к ним поздороваться, вытягивает Акааши поговорить, выпить что-нибудь прохладительное и вкусное, пожаловаться на вселенское невезение с поиском лимитированных изданий любимых комиксов, устроить стендап про отсутствующую личную жизнь и уйти в хорошем настроении. Разговоры сопровождаются едва ощутимым сигаретным запахом: Дайшо стабильно валяется на кожаных диванчиках под кондиционером и залипает в телефон. Когда они пересекаются взглядами, то, как правило, Коноха сдаётся первым: ему тяжело выносить столько экспрессии оценщика антиквариата в чужом прищуре, будто его за человека не считают вовсе. А так, за какую-нибудь диковинку, полезность которой только предстоит определить. Это, знаете ли, немного неловко. Коноха одёргивает себя, прежде чем огрызнуться: “Почему сидишь и ничего не делаешь? Хочешь, я специально убью вхлам свой мотоцикл и добавлю тебе работы?”. В редкие моменты Дайшо улыбается, но ничего не говорит, и Коноха более чем уверен: тот улыбается, когда смотрит на него. Возможно представляет, как сжигает любимую малышку Конохи прямо у него на глазах и подкуривает свою вредную дрянь от пылающего огня. Других вариантов просто быть не может. Когда Акааши уходит за напитками и перекусом, оставляя их вдвоём, Коноха чувствует себя странно и неловко. Они не разговаривают, повисшая между ними тишина становится давящей и неприятной, Дайшо не выдерживает первым: снова закуривает и шумно выдыхает дым через рот. — Ты запал на него, что ли? Коноха молчит достаточно, прежде чем Дайшо повторяет свой вопрос, но с лёгкой примесью раздражения. Как будто Коноха не слышит с первого раза. Всё он слышит, просто понимаете, такие вопросы требуют к себе особого внимания, застревают в горле, как тяжёлая пища в желудке. — У тебя что, нет друзей? — отвечать вопросом на вопрос некрасиво, но Коноху такие вещи мало волнуют. Он в кои-то веки смотрит на Дайшо прямо, не отводя взгляда. — Или приходить к своим друзьям на работу автоматом воспринимается за подкат? — Чёрт вас, голубков, знает, — Дайшо почему-то ухмыляется. — Один за ним уже ухлёстывает. Вдруг и ты решил вступить в гонку за сердцем нашего паиньки. — Не переноси на меня свои грязные фантазии, пожалуйста, — вежливо улыбается Коноха и морщит нос из-за намеренно выпущенной струи дыма в свою сторону. — И вообще, сколько можно курить в помещении? У тебя совесть есть? — Будешь меня жизни учить? Тогда Дайшо молча поднимается с диванчиков и направляется к нему. Коноха делает шаг назад и застывает, потому что Дайшо останавливается и хмыкает. Делает ещё одну затяжку, за ней — шаг к Конохе, выдох прямо в лицо. Слизистую глаз обжигает, в уголках скапливаются слёзы, и Коноха заходится кашлем, пытается проморгаться и не замечает, как Дайшо приближается вплотную. Стоит ему прийти в себя и вернуть ясность зрению, как перед глазами возникает лицо: бледное и скуластое. — Таким ты мне нравишься больше, — чуть подумав, говорит Дайшо. — Впервые вижу тебя растерянным. — Больной, — звучит больше как заключение, чем обращение. Коноха поджимает губы и невольно опускает глаза на татуированную шею, следит за выступающим кадыком до тех пор, пока тот не дёргается из-за слюны, и снова смотрит ему в глаза. В них читается немой вопрос. — Чтоб ты знал, я скорее западу на кого-то вроде Акааши, чем на тебя. Коноха не знает, зачем говорит то, что говорит. Он уходит сразу, не дожидаясь ничего в ответ, напрочь забывает про Акааши, который скоро вернётся, запрыгивает на мотоцикл и дрожащими руками надевает шлем, едва справляясь с застёжками. Вечером он присылает Акааши стикер с грустной совой и строчит извинения. Тот говорит, что ничего страшного, и, на всякий случай, спрашивает, всё ли в порядке. “Нет, я не в порядке, твой сменщик какой-то больной ублюдок”. Коноха закрывает глаза и считает до трёх. Нет, он не может опуститься до уровня ябеды. Он взрослый человек в конце концов, и Дайшо Сугуру не станет причиной, по которой Коноха будет кусать локти и ныть своим знакомым, что к нему пристают. “Да, всё в порядке, просто появились срочные дела”. Срочные дела — это “таким ты мне нравишься больше”, “впервые вижу тебя растерянным” и дикое желание купить билет в никуда и больше не возвращаться в Японию. Когда мотоцикл становится неисправным в очередной раз, Коноха подавляет желание оторвать себе руки и поставить на их место более умелые протезы. А что, быть киборгом тоже неплохо, есть в этом какой-то особый шарм, да и не думаете ли вы, что такие деформации с большей вероятностью отпугнут одного жуткого парня из мастерской? Коноха вот ставит сотку, что да. Если он останется в дураках и без денег, то будет совсем обидно. В тот же день Коноха вступает в словесную перепалку с Дайшо, отсчитывает ровно две минуты, чтобы восхититься чужими знаниями, и встречается с Бокуто, тем самым ухажёром Акааши. Сначала Бокуто ему нравится своей решимостью и простодушием, а потом он его ненавидит сильнее, чем всех профессоров в университете (высшее образование можете оставить на погоны), потому что Акааши уводят под предлогом болезни и оставляют Коноху — снова, — наедине с Дайшо. Последний остывает также быстро, как и заводится с полуоборота, облокачивается на сидение мотоцикла Конохи локтями и смотрит на него исподлобья. — Запасной шлем есть? — вместо “слушай, извини, что тогда сказал ту херню” или, на крайний случай, “почему сбежал, позорно поджав хвост, и даже не предоставил шанса объясниться и сделать вид, что мне на тебя глубоко насрать?”. Коноха физически чувствует, как тупеет не только его лицо, но и он сам. — Прости, что? — Ладно, отсюда возьму, — Дайшо отмахивается от него, как от назойливой мухи, и Коноха застревает между ожидаемой обидой и необъяснимым весельем. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя прокатил? — уточняет Коноха и против воли улыбается. — Тебя? Прокатил? — Господи, оно понимает намёки, — закатывает глаза Дайшо и кивает в сторону выхода. — Как и сказал: заберёшь завтра. И отвезёшь меня домой. — С какой стати мне тратить на тебя бензин? Или напомни, пожалуйста, когда мы достаточно сблизились, чтобы… — Я понял, что не нравлюсь тебе, — Дайшо хмыкает. — Что за реакция такая? Или ты бы не прокатил того же Акааши? Своего друга? Коноха застывает, пытается сформулировать плавающие мысли в грамотный ответ, спросить: “Когда мы стали друзьями?”, но пока шестерёнки в голове двигаются медленно, с противным скрипом, Дайшо выгоняет его из мастерской, дымит сигаретой и ругается, когда пепел крошится ему на рабочую куртку. И затем вся последовательность действий становится неважной, когда Коноха останавливается посреди оживлённой улицы и не может сдержать громкого смеха. К чёрту пытаться нащупать логическую цепочку, потому что в сознание врывается другая, совершенно непозволительная деталь: нотка ревности, которую не получается спрятать ни за язвительным тоном, ни за нарочито расслабленной позой. Дайшо, самый жуткий тип, которого Коноха когда-либо встречал и с которым не хотел бы пересекаться лишний раз ни взглядом, ни просто так, — и приревновал. И к кому? К Акааши? Неужели из-за тех слов, неконтролируемо сорвавшихся с губ? Отсмеявшись, Коноха продолжает путь как ни в чём не бывало. На самом деле, такие очевидные вещи, как симпатия, приходят не сразу. Коноха не то чтобы разбирается в людях и во взаимоотношениях между ними. Да, он может посмотреть на человека и сказать: “Ты какой-то придурок. Не буду с тобой общаться”. А может разговориться на пустом месте и подумать: “Ха, мне нравится, как он шутит. Значит, мы подружимся”. Но разбираться в симпатиях? Ещё и связанных с собой? Увольте, пожалуйста, и забудьте. Ладно ещё антипатии: он сразу понимает, когда ему хотят набить лицо, особенно за излишние выебоны с мотоциклом. Но… Ладно, это заходит непростительно далеко. Это — думать, например, о том, что Дайшо точно такой же эмоциональный инвалид, не способный адекватно показывать свои намерения по отношению к кому-то. Ещё бы. Коноха был уверен, что тот его терпеть не может, только и ждёт, когда он перестанет трещать со своим дружком и свалит на все четыре стороны. Желательно к себе домой: смотреть на корешки лимитированных комиксов и томно вздыхать. Оказывается, Дайшо просто ждал подходящего (читать как “не”) момента, чтобы завуалировано сказать о своих… сомнительных чувствах. Коноха закусывает губу, сдерживая улыбку, и мгновенно приходит в себя. — Ты придурок? Даже не смей улыбаться. Он осудил тебя за носки с Человеком-Пауком. Встречаться с таким человеком всё равно что обзавестись мигренью до глубокой старости… Он бурчит себе под нос до тех пор, пока не отвлекается на домашние заботы. Всю ночь он ворочается, не может уснуть, думает о том, как во время поездки Дайшо будет прижиматься к нему со спины, а когда они подъедут к дому, то, сняв шлем, Дайшо не упустит возможности выдохнуть ему в шею. Перед глазами раз за разом появляются татуированные змеи, терновые ветки с распустившимися бутонами цветов. Коноха нащупывает телефон, слепнет из-за яркого экрана и проверяет время. Мученически стонет, откладывает его обратно и утыкается лицом в подушку. Это никогда не закончится. В конце концов, засыпает он под утро и просыпается ближе к обеду, потому что соседи что-то яростно сверлят, и Коноха фантазирует о том, как рано или поздно засунет эту злосчастную дрель кому-нибудь в задницу и поставит на самый последний режим. У дрели вообще бывают режимы? Это он и выяснит. Ледяная вода не спасает помятое, опухшее из-за паршивого сна лицо. Растворимый кофе не прогоняет сонливость, не приводит мысли в порядок. Два пропущенных вызова из мастерской усиливают внутреннее волнение. Дайшо ожидает его с таким видом, будто они в браке около десяти лет, и Коноха снова забывает про их годовщину, не приносит с собой ни цветов, ни дорогого шампанского, ни пачки презервативов. То есть — “какого хрена?”. То есть — “к чёрту, я подаю заявление на развод, ты меня достал”. — Сколько я должен за ремонт? — это первое, что он спрашивает, и Дайшо вздыхает. — Ладно, я спрошу Акааши. — Я назвал тебе стоимость ещё вчера, — таким тоном обычно объясняют материал каким-нибудь прогульщикам, у которых нет будущего за пределами школы. А Коноха, вообще-то, умный мальчик и блестящий студент (диплом, кстати, на “отлично”). И только поэтому он отсчитывает нужную стоимость и всучивает Дайшо с постным лицом. — Куда тебя отвезти? Тот хочет выругаться со вкусом, не сдерживаясь, — Коноха чувствует это на физическом уровне. Но вопреки ожиданиям, Дайшо молчит, убирает деньги за стойку и возвращается к нему с мотоциклетным шлемом. Коноха задерживает взгляд на выбивающихся из зализанных назад волос прядях, подавляет в себе желание подойти и убрать их со лба, и направляется к своей отремонтированной малышке. Работа, как всегда, выше всяких похвал, не придерёшься. Тестовый проезд тоже завершается успешно, и Коноха устанавливает телефон на крепление и вбивает нужный адрес в навигатор, Дайшо следит за его действиями молча и с лёгким интересом. Акааши возвращается в мастерскую как раз к моменту, когда Коноха усаживается на мотоцикл и ждёт, пока Дайшо расправится со шлемом. — Добрый… вечер? — с сомнением спрашивает Акааши и переводит взгляд с одного на другого. У него во взгляде прямым текстом читается: “Какого чёрта происходит?”, и Коноха молча качает головой. “Я сам не знаю, не спрашивай. Лучше помолись, чтобы мы не попали в аварию, потому что мне кажется, что в определённый момент он начнёт меня душить”. — Завтра я буду работать весь день. Ну, к слову. Коноха склоняет голову к плечу, встречая хитрый прищур от Акааши. Вот же предатель. Пока они рассекают воздух, лавируя между автомобилями и переполненными автобусами, Коноха не может думать ни о чём другом, кроме рук, обнявших его со спины, и пальцев с серебряными кольцами, переплетённых между собой. Он бросает редкие взгляды на прижимающиеся к животу ладони и соврёт, если скажет, что ему не нравится. Его никогда не посещали мысли, что кататься с кем-то может быть чем-то особенным, почти интимным, но от тепла, исходящего от Дайшо, становится не по себе в хорошем смысле. Оно окутывает со спины, обжигает плечи, спускается по рукам, бьёт кончики пальцев маленькими искрами, из-за которых подушечки немеют. Коноха на секунду чувствует себя таким же больным ублюдком: то, что происходит, неправильно. Неправильно идти на поводу своих желаний. Неправильно чувствовать ответное притяжение к человеку, которого ты на дух не переносишь девяносто процентов времени, остальные десять молишься, чтобы тот скончался от рака лёгких. Запах сигарет, обычно въедливый, раздражающий, доводящий до сухого кашля, слабо щекочет ноздри. Дайшо пахнет этой дрянью с ног до головы, и Коноха до сих пор удивляется, как терпит такое амбре, раз за разом посещая мастерскую. Один раз он не выдерживает и говорит об этом вслух. Почти в ту же секунду жалеет и бежит, сверкая пятками и увядающей уверенностью. Закатное солнце теряется за высотными зданиями и горизонтом, когда они подъезжают к нужному жилому комплексу. Какое-то время Коноха сидит неподвижно, мышцы приятно гудят в такт двигателю, но замок из рук всё ещё продолжает жечь кожу живота через одежду. Кажется, Дайшо даже не думает его отпускать. Мотоцикл наконец-то затихает, и Коноха поворачивает голову настолько, насколько позволяет шлем. — Я тебе плюшевый медведь или кто? — голос звучит приглушённо, но всё равно доносится до Дайшо возмущёнными нотами. Тот выпускает его из кольца рук и тянется к голове, чтобы снять шлем. Некогда зализанные волосы превращаются в экстремальную укладку. Знаете, в такую, когда погружаешься в ванну, доверху наполненную душистой пеной, и под невинное “упс” кидаешь в воду включённый фен. Конохе нет смысла лишний раз выёбываться: когда он снимет шлем, его волосы будут точь-в-точь такими же. — Что, даже не поднимешься? — Я тебе и такси, и проститутка? — Коноха тоже снимает шлем и аккуратно вешает его на руль. — Что вообще происходит? Между нами. Ему стоило закончить предложение, но Дайшо и так прекрасно понимает, о чём речь. Сколько они знакомы? Больше двух месяцев? Трёх? Достаточно времени, чтобы присмотреться друг к другу с точки зрения привлекательности, но слишком мало, чтобы узнать друг друга лучше. Конечно, о каком “узнать лучше” может идти речь, если они толком не разговаривают — только обмениваются любезностями да доказывают друг другу, кто умнее? — Сам как думаешь? — Дайшо хмыкает и придвигается к нему вплотную. Шея покрывается мурашками, когда на ухо шепчут: — Ты не похож на человека, который будет ломаться. Не тупи. — Двое обжимающихся парней на мотоцикле выглядят немного подозрительно, не находишь? — быстрый взгляд через плечо. — Я поднимусь. Только не прижимайся ко мне. Стоит им переступить порог квартиры, как они начинают целоваться. Верхняя одежда летит на пол: и кожаная куртка Конохи, и рабочая — Дайшо, насквозь пропахшая сигаретами, машинным маслом и железом. Сначала Дайшо берёт инициативу в свои руки: накрывает ладонью затылок, вынуждает примкнуть ближе, проводит языком по контуру губ, а когда те приоткрываются, целует не думая. Серебряные кольца приятно холодят кожу, и Коноха шумно выдыхает через нос, отвечает на поцелуй медленно, но с каждым разом — настойчивее. Руки не слушаются, дрожат от нетерпения, но, в конце концов, Коноха находит им применение и обнимает Дайшо за талию. Пальцы забираются под майку, подушечки собирают мурашки на контрасте холодных рук и тёплой кожи. Вглубь квартиры они не уходят: Коноха прижимает Дайшо к стене и просовывает колено между ног, надавливает на пах и ловит губами несдержанный стон с губ. Короткие ногти слабо впиваются в кожу, пальцы оттягивают волосы на затылке, и Коноха отстраняется на мгновение, чтобы посмотреть в затуманенные глаза напротив. Дайшо щурится, улыбается обманчиво ласково, даже нежно, а потом тянет за волосы сильнее и целует Коноху в шею, заставляя запрокинуть голову назад. Мысли в голове мечутся, словно звери, заключённые в клетке. Коноха прикрывает глаза, позволяя себе сполна насладиться прикосновениями, впитать поцелуи на клеточном уровне. Болезненные ощущения из-за оттянутых волос перекрывает пожар, разрастающийся внутри постепенно, окутывающий с ног до головы. Коноха поддевает руками полы майки и тянет вверх, чем вызывает шумный выдох у Дайшо. Тот позволяет себя раздеть и принимается снимать с Конохи футболку, но не успевает вернуться к своему крайне увлекательному занятию — выцеловывать и кусать шею, — как Коноха отвечает тем же. Татуированные змеи спускаются ниже, объятые терновыми ветвями и бутонами цветов, ползут тонкими линиями по рёбрам, и Коноха с трудом подавляет в себе желание вылизать каждый сантиметр кожи, забитый чёрной краской. Что-то ему подсказывает, что Дайшо будет не в восторге от такой инициативы. Поэтому внимание переключается обратно: Коноха оставляет поцелуй за ухом, чертит языком влажную дорожку, огибая линию челюсти, переходит на кадык и слабо прикусывает его. Ладони Дайшо изучают его спину, кончики пальцев считают выступающие позвонки, ногти то и дело задевают торчащие лопатки, и от любого прикосновения Коноха вздрагивает, чувствуя себя оголённым, чёрт возьми, нервом. Это почти как сунуть руку в трансформаторную будку. Мгновенная смерть. Он надавливает коленом сильнее, выбивая из татуированной груди рваный вздох, и, продолжая целовать, кусать и вылизывать шею, опускает руки на ремень и несдержанно ругается под нос, потому что нет ничего хуже, чем в возбуждённом состоянии расправляться с грёбаным куском искусственной кожи. С его штанами такой проблемы вообще нет: достаточно потянуть за завязки и спустить вместе с трусами вниз. Дайшо помогает ему избавиться от ремня и расстегнуть ширинку. Коноха устраивает взмокший лоб в изгибе шеи и обхватывает возбуждённый член Дайшо ладонью, мазнув большим пальцем по влажной головке. Рядом с ухом раздаётся стон, от которого медленно, но верно сносит крышу. Будь его воля, он бы запретил такие стоны. Они вне закона. Когда его собственного члена касаются пальцы, Коноха предательски скулит, и даже закушенная губа его не спасает от издевательского смешка. Синхронизироваться под общий темп получается не сразу, да и не то чтобы у Конохи был опыт совместной мастурбации: он просто делает так, как чувствует, как приятно ему самому. По поводу Дайшо он ничего не утверждает: его личная жизнь остаётся под жирным знаком вопроса. А Конохе охренеть как хорошо, чтобы задумываться о таких вещах. Они повторно целуются, распалённые и вспотевшие, и темнота в коридоре постепенно сгущается: солнце окончательно садится, и квартира утопает в тенях и свете зажигающихся уличных фонарей, пробивающихся сквозь окна. Первым кончает Коноха, пачкая спермой их животы, и Дайшо поддаётся исступлению вторым, откинув голову назад и встретившись затылком со стеной. Следом за негромким стуком раздаётся сдавленное ругательство, и Коноха безнадёжно смеётся, усаживаясь на пол. Задница мёрзнет почти сразу, но он не обращает внимание: по сравнению с лёгким дискомфортом в виде холодного пола, тело до сих пор горит от прикосновений. Спина, покрытая испариной, дополняется зябкими мурашками. Подумав, Дайшо присоединяется к нему, и какое-то время они сидят молча, смотрят друг на друга, но зрение в наступившей темноте откровенно подводит, и Дайшо не выдерживает и включает дополнительный свет. — Мы продолжим? — вдруг спрашивает Коноха. И ни капли не жалеет о сказанном, потому что взгляд Дайшо, поддёрнутый дымкой наслаждения и лёгкой дрёмы, проясняется и снова темнеет. — Мне нравится твой настрой.