endless

Лёгкий ветерок цепляется за смоляные пряди и ерошит их, превращая причесанную волосок к волоску шевелюру в кошмар стилиста. До лежащей на груди книги он тоже дорывается: перелистывает страницу за страницей, укладывая гибкие листы на ладонь, вместо закладки разместившуюся на страничном блоке. От жары эти дуновения не спасали, и даже сквозь пелену дрёмы хотелось поморщиться от того, как прорывавшееся через прогалины в листве солнце оставляло свои дразнящие лучи на молочной коже и высветляло темноту под прикрытыми веками. Натянутый между деревьев гамак покачивался от любого движения, а при каждом неверном — грозился выкинуть вовсе. Минхо эта неравная сделка вполне устраивала: двигаться всё равно не хотелось, выныривать из сладкого полусна — тем более. Вот покатится солнце ближе к закату, и уже можно будет подумать насчёт того, чтобы выпутаться из сетчатых объятий и прыгнуть в речушку, тихо журчавшую в нескольких метрах от тенистого пристанища. Как раз парни подтянутся — не просто так ведь вымаливали отпуска на своих скучных работах именно на начало лета. Хоть Минхо и придётся гнать обратно уже через неделю, он знает, что будет улыбаться, когда это произойдет. Здесь, в тёплой и родной деревеньке, где он проводил раньше почти каждые каникулы, они все и познакомились. Сначала были только они с Чаном — просто гоняли в подобие футбола на пыльной площадке, где вместо ворот стояли собственноручно вбитые в землю колышки. Под конец первого лета подтянулись и Сынмин с Чанбином: оба беззубые, но если первый по возрасту, то второй — по глупости и драчливости. Дрался Чанбин именно с Кимом, но последнему всегда удавалось выйти сухим из воды. И всё равно их своеобразная дружба, несмотря на все подковырки, жила. Поначалу, конечно, благодаря дружбе семей, ведь Со спокойно отпускали на все каникулы пожить в доме тетушки Ким. В начале второго появились Чонин, Хёнджин и Феликс — трио безобразников, бесивших периодически и друг друга, и всех вокруг своими проказами. До тринадцати это были детские шалости: плеснуть водой в лицо, распугать клокотавших кур или зарядить снежком в лицо, когда выпадет редкий снег. После тринадцати они начали таскать из города шалости посерьезнее и успокоились только после того, как одна из петард угодила под ноги Минхо. В то лето они старались вообще старшему на глаза не попадаться, но стоит отдать должное — с пиротехникой больше не баловались. Последним пришел Джисон. Поначалу он напоминал одуванчик — сорванный, лишившийся своего оперения, а затем брошенный на землю. Его родители решили оставить позади пыльный город и переехали в давно заброшенный домик семьи насовсем. Они не обсуждали это решение с сыном, просто заставили забыть обо всём, чем ребенок жил там — близкие друзья, хорошая школа и музыкальный кружок. Джисон был закономерно разбит — таким они его и нашли. В свое первое бесконечное лето он осторожно бродил по окрестностям и часто ошивался на той же площадке, где ребятня со временем соорудила подобие лавки в тени кучерявой ивы. Когда площадка впервые зашумела, он пытался обогнуть её по большой дуге. Но вот незадача — потрёпанный жизнью мяч от сильного пинка прилетел прямо к его ногам. Долго хозяева мяча не думали — просто панибратски поздоровались и потащили унылого парня к себе. Минхо знает, что Джисону тогда было не по себе: тот сам рассказал в один из долгих вечеров о том, что вливаться в уже устоявшиеся компании — нечто тяжёлое и давящее. Ведь пока у них были годы на то, чтобы узнать друг друга, ему пришлось усваивать всё экстерном. А спустя ещё пару лет, в свое последнее бесконечное лето, добавил то, что разбило что-то в Минхо — каждый раз, когда они уезжали, он плакал. Раз за разом он оставался один, даже с учётом того, что общий чат, в который Хана добавили почти сразу, практически не затихал. Они приручили, привязали Джисона к себе, а потом раз за разом оставляли позади, пусть и не по своей воле. Но даже когда настал черед Джисона уехать, он всё равно плакал — на этот раз на всеобщее обозрение. В ответ его зажали объятиями со всех сторон, сделав сердцевиной их своеобразной капусты. А ещё вложили в него обещание — оставаться прежними. Ему, запертому раньше в клетке небольшой деревни, было неимоверно страшно. Что там, в рамках города, они будут другими — не такими простыми и душевными пацанами, к которым всегда можно зайти и позвать гулять, попутно украв пару яблок, ведь с чужого сада вкуснее, а хозяева на друзей своих детей не ругаются. Это было первое лето, когда плакал и Минхо — тоже стало иррационально страшно. Ведь Джисон поступал в университет. Сложный до одури период — окончившему уже целых два курса Минхо это было предельно ясно. А ещё университет даровал больше возможностей. Возможность оставить позади тех простых пацанов, например. В тот терпкий августовский вечер Минхо понял для себя многое. Но самым важным было то, что Джисон — не просто его слабость среди остальной мелочи. Последним мороженым в морозильнике Ли жертвовал не только из-за того, что Хан не пакостил ему. И самые интересные книги он запихивал в рюкзак не только ради того, чтобы самому было что почитать на случай, если бабуля боязливо выключала все электричество в доме во время грозы — просто Джисон однажды сказал, что любит читать именно бумажные версии. В Хане таилось что-то такое, что раскрывало в Минхо раз за разом все новые стороны. Ли до поры до времени, например, и не знал, что способен на нежность и внимательность. По крайней мере, не в той степени, в какой проявлял её к Джисону, что в особо тяжёлые дни выбирал вместо общежития пойти в небольшую квартиру-студию старшего. Ещё Минхо не знал, что способен так переживать за кого-то, кроме членов семьи — когда у Джисона воспалился аппендицит, он все ногти себе изгрыз. Не помогали даже уверения Чанбина в том, что эту операцию хирурги и с закрытыми глазами провести смогут. Плакать от гордости — тоже тот ещё нонсенс. Минхо пытался удержаться, но после памятной фотографии с Джисоном и его дипломом стыдливо ушёл пускать сопли в туалет. Правда, укрыться он там не смог — отыскали по слезливым следам. И впервые поцеловали. Джисон поделился с ним частью своей солнечной и искренней любви. В ответ сердце Минхо, наконец, зацвело — бутон из чувств раскрылся, показав прекрасные алые лепестки. Иногда этот бутон закрывался вновь, если они ссорились: Минхо, бывало, мог ранить шипами, а Джисон — скрыться за блеклыми тучами. Но не увядал. И это удивительно — тайная надежда порой боролась со страхом того, что однажды они разойдутся, наговорив друг другу гадостей, и будут зализывать свои раны уже порознь. Это пугало — без Джисона в солнечный день он бы больше не ступил. Хан ведь для него — такое простое и сопливое «всё». Его солнце, его вдох, его дом. Его мир. И сейчас они здесь — его мир падает сверху на сонное и ленивое тело. Минхо, кажется, чувствует треск переплетённых нитей — возможно, гамак не выдержит такого веса. Слыша свою любимую музыку — воздушный смех Джисона, Ли думает, что готов принять удар на себя, и лишь сильнее сжимает свою участь в объятиях. Даже если упадут — пускай. С Джисоном падать и не страшно ведь вовсе. — Один тут отдыхаешь? — Прости, но я занят. — Чем это? — Джисон возмущённо хлопает ресницами, и Минхо хихикает. — Не чем, а кем. Я тебя, типа, отшиваю. — В ответ на непонимание Минхо изворачивается и клюет губами в чужие. — Мне жаль, но у меня уже есть самый лучший в мире парень. Отвернувшись, Джисон изображает рвотный позыв. Минхо, в целом, согласен, но с Ханом он исправно становился худшей версией себя. Той, что поёт дифирамбы о и для своей любви, а ещё лезет целоваться в каждую свободную секунду. — Дурила. Лучше бы ты той дамочке в клубе так ответил. — Ты мне это уже полгода припоминаешь. — И ещё полгода буду. Минимум. — Не слышал, чтобы в гороскопах было что-то про злопамятность у дев. Вроде как, знаешь, это удел скорпионов. — Минхо смеётся, когда Джисон лбом бодает его в плечо. — Ты же знаешь, как я балдею с того, как ты их всех отшиваешь вместо меня. — Не слышал, чтобы в гороскопах говорили что-то про кинк на ревность у скорпионов. Обычно, знаешь, там что-то именно про саму ревность. — В семье не без урода, что поделать. Гамак натягивается сильнее, когда Джисон переносит вес и ложится на Минхо уже полностью. Возможно, он не рвётся только благодаря яркой улыбке Джисона, которой тот делится, прежде чем спрятать в поцелуе. Она обезоруживающа, так что у предательских нитей нет и шанса. Джисон выдыхает в раскрасневшиеся до алого губы, и внутри Минхо в тысячный раз оживают бабочки. Медовая ладонь оглаживает ребра совсем рядом с сердцем, и бабочки покидают его — взлетают с насиженного бутона и кружат по солнечному сплетению. Глупые люди говорят, что эти бабочки — тревога, но Минхо знает себя и Джисона лучше. Всё до банального просто — это ведь светило, заключённое в Хане, солнечными зайчиками носится по грудной клетке, показывая бабочкам путь. Минхо иногда и сам как этот зайчик — готов отбивать всякие глупые ритмы ногой от простых поцелуев. Когда солнце начинает катиться к закату, за пригорком показывается первая макушка. В руках у парней пакеты, а внутри — звенящие при соприкосновении зелёные стекляшки бутылок. Минхо, ровно секунду назад оторвавшийся от любимых губ, ликующе свистит и улыбается, встречая такие же улыбки на чужих лицах. Пытающийся выпутаться Джисон в своём старании, кажется, отдавливает Минхо селезёнку. А затем и опрокидывает их вовсе: слишком сильно смещается к краю, позволяя гамаку выплюнуть людишек на землю. Подоспевшие ребята смеются и протягивают руки, но Минхо предпочитает сначала несильно лягнуть ногой Джисона, на которого в итоге приземлился — не только Ли готов подхватить и не дать столкнуться с твердью земли. — Ну что, нажрёмся? — Чан, не церемонясь, вскрывает бутылку и сразу делает несколько глотков. — А какой повод-то, старина? — Минхо, встав, отряхивает свои шорты от налипших травинок. — Я всегда за, конечно, но не помню, чтобы ты любил набухиваться. — Да, Чанни, какой повод? — Хёнджин наваливается на самого старшего, подначивающе тыкая его в бок. Его хитрому лицу Минхо не доверяет. — Зараза, знаешь что-то ведь? — Пускай сам говорит. Но вы обалдеете, отвечаю. — Погнали ближе к речке сначала, у нас покрывало ж есть, че стоять будем, — миролюбиво предлагает Чан. — Да не тяни кота за яйца, раз начал. — Чонин, как всегда, нетерпелив — с возрастом это не ушло. Раскладываются они экстремально быстро: встряхивают покрывало в Сынмина, заставляя того закашляться от прошлогодней пыли и гневно зыркнуть на остальных; раскидывают где попало обувь — периметр оказывается усеян разномастными тапками и кроссовками; открывают бутылки и пачки со снеками, внимательно вслушиваясь в звенящую тишину. — Что ж. — Минхо смотрит на начавшего говорить Чана, попутно вплетая пальцы в волосы лежащего на его коленях Джисона. — Это последнее лето, которое я проведу здесь. — Чего? — Джисон напрягается под его руками. Минхо знает, как Хан дорожит их компанией — что уж говорить, самого тоже передёрнуло от этих слов. Это не конец света, и, стоит отдать должное, они частенько видятся в Сеуле. Но это место, что собрало их вместе — сакральное и значимое. Здесь нет должностей и обязанностей, здесь они могут кутить сколько душе угодно без страха, что завтра идти на работу или по делам. Здесь они просто дети, которых обычно прячут под личинами взрослых и бесстрашных. — Да договорить-то дайте. — Бан загадочно светит ямочками. — Последнее лето, которое проведу здесь один. — Наконец решился затащить сюда Чевон? — Чанбин лукаво улыбается. — Почти. — Чан делает глоток соджу, растягивая удовольствие — любит он держать интригу, заставляя друзей нетерпеливо ворчать. — Мы ждём ребенка. Так что следующее лето проведем здесь втроём, я думаю. Они взрываются радостными криками, а затем накидываются с объятиями на Чана, от такого натиска падающего мимо покрывала — прямо в траву. — Чур я крестный! — Минхо кулаком ерошит волосы Чану, совсем не жалея многострадальный скальп. — Офигел? Я первый узнал, значит я и буду крёстным! — Хёнджин показывает язык, не желая мириться с такой наглостью. — Так вы вместе работаете, конечно у тебя преимущество будет в этом, — Минхо показывает средний палец в ответ. — Роль крестного уже занята, сосунки. Минхо оборачивается, не веря своим ушам — Джисон улыбается ещё хитрее, хотя пару минут назад так же испугался слов Чана. — И на самом деле первым узнал я, ага. — Горделиво бьёт себя в грудь Хан. — И ты скрыл? — Минхо притворно оскорблённо смотрит на своего парня, не понимая, как тот, иногда не закрывающий рот даже во время сна, смог утаить такое. — Милый, ну не мой же секрет был, — ответно ноет, прежде чем начать новый круг оправданий. — И Чан так сказанул, что я вообще не понял, что он про это. — Пиздец вы драматичные, аж весь настрой сбили, — перебивает Сынмин, попутно закатывая глаза. — Это хуже, чем когда вы лижетесь. — Нет, поверь моим глазам, это ещё не самое плохое. — Феликс указывает пальцем на свои широко раскрытые глаза. — Я в том году хотел у Минхо вишни немного попросить для пирога, а постучаться забыл… — Можешь не продолжать, я представил. К сожалению. — Кошмар, ребята, вам бы потолерантнее быть. Гомофобов в нынешние времена не любят. — Я геев не боюсь. И не осуждаю. Тебя — возможно, а их нет. — Ким морщится, тыкая в Минхо пальцем. — Убери от меня свою сосиску, извращенец. Просьба не срабатывает, и Сынмин даже привстает с места, чтобы дотянуться до Минхо. Последний сноровку явно подрастерял — не успевает отползти назад, из-за чего Ким оставляет на футболке мокрый след. — Да фу, она у тебя ещё и жирная от чипсов. — Не переживай, это мои слюни. Минхо, осматривавший футболку, что и без помощи младшего была не самой чистой, застывает и неверяще смотрит на пакостника. — Ну тебя нахер, пойду смою всё это. — Себя тоже не забудь. Пожав плечами, Минхо выкладывает из кармана шорт телефон и встаёт. После самой короткой в мире разминки, что сопровождается непонимающими взглядами, он разбегается — и через несколько широких шагов оказывается в воде. Привычно крутой спуск, и уже через пару секунд вода накрывает с головой. Минхо ныряет прямо в одежде, даже не думая о том, что его может продуть и новый день он встретит с температурой — плевать на все эти формальности, когда вода приятным холодом обволакивает тело и на несколько секунд лишает его одобрительного свиста со стороны берега. Он выныривает, но вода все равно накрывает вновь и вновь — прыгающие в воду парни накрывают его серией брызг. Вытереть глаза от этого мокрого безобразия никак не получается, но через несколько секунд его спасают, хватая за руку и вытягивая на мелководье, где нет взрослых детей, опьяненных летней лихорадкой. — Спасибо, дорогой. — Эти ладони, всегда заботливые, Минхо признает и с закрытыми глазами. — Всегда пожалуйста. — Джисон украдкой впечатывается в чужие губы, довольствуясь тем, что все заняты ребячествами. — Всё ещё отвратительно. — Или не все — Сынмин, единственный, кто позаботился о том, чтобы снять хотя бы футболку, деланно морщится, проходя мимо них. — Сам такой, — на этот раз ответку кидает Хан, пока Минхо вполне показательно тянется к чужим губам. Джисон затею поддерживает и даже вполне громко, чтобы точно дошло до ушей Кима, охает. Они не целуются — только делают вид, чтобы позлить единственного одиночку в их компании. Но гомон поднимается все равно, слишком уж их друзей до сих пор забавят такие представления. Начав плескаться в ответ на улюлюканья, они разводят нешуточные баталии: брызги летят во все стороны, пока не заканчиваются у берега — там в ход идут уже ядра из мокрого песка. Чонину простреливают спину, и он драматично падает, стараясь не шевелиться, как и подобает натуральному трупу — только голову немного в сторону поворачивает, чтобы не наглотаться воды из редких пенистых волн. За него идёт мстить Феликс, но Сынмин явно куда более умел — попадает тому в грудную клетку. Непонимающе посмотрев на стекающую по футболке песчаную массу, он заваливается назад и превращается в лежащую на воде звёздочку. Общими усилиями и криками загасить главного говнюка всё-таки удается: Чанбин добивает его решительным плевком в душу и песком в середину лба, выкрикивая что-то про месть за потерянный в детстве зуб. Из воды они вылезают выжатыми до бессилия, но после пары глотков целебного эликсира всё же возвращаются к жизни. Ночь встречает их звёздами, отчётливо видными — не то что в городе, где фонари и вечные огни свеч-высоток вытесняют далёких светлячков. Они же приветствуют ночь тихим напевом гитары. И следуют ему — не везде идеально, но со всей душой, развевая по ветру унисон голосов. На этот раз они с Джисоном меняются — уже голова Минхо лежит у младшего на коленях, пока пальцы, незаметно от остальных, вырисовывают неведомые узоры на бедре. Минхо в этом небольшом моменте абсолютно и бесконечно — счастлив. У него есть всё, чего он только мог хотеть в этой жизни: надёжные друзья, хорошая работа, любящая семья и никогда не исчезающее солнце. Подняв взгляд и встретившись с чужим, бескрайне тёплым, Минхо улыбается. Он в своем счастье невыносимо уверен. А ведь однажды, стоя на пороге взрослой жизни, которой сейчас живёт, Минхо испугался до жути. В тот момент за спиной, казалось, были лишь четыре года университета, а впереди — только бескрайняя работа и унылое существование среди черствых людей. И больше ничего светлого и до безумия яркого, что сопровождало его всю юность. Всё-таки был не прав: даже если теперь с утра он надевает галстук и пиджак, а на выходе из квартиры подхватывает ключи от машины, в закромах души он всё тот же — мальчишка, ждущий своих друзей в жаркое лето. И больше вступать в будущий день ему не страшно, пусть даже со временем колесо сансары сделает оборот, и на этой поляне будут сидеть уже их дети, пока сами они будут брюзжать друг на друга во время общего сбора в чьём-нибудь домике. Да и солнце, несмотря на то, что люди говорят, вовсе не старит — Минхо рядом с Джисоном чувствует себя вечно молодым.