Смерть субъекта

Вам нужна форма, а нам — сущность.

Карин Бойе «Каллокаин»

Мое имя Гермиона Грейнджер. Мне семнадцать лет, одиннадцать месяцев и двадцать девять дней, что означает — завтра мой день рождения, но вместо тортика с кремовыми розочками мне уготовано сексуальное насилие. Я вовсе не пытаюсь сгустить краски и нагнать драматизма. Как это ни называй, суть не меняется: с момента совершеннолетия я буду содержаться в «Центре продукции и репродукции» и ежедневно совершать коитус с разными мужчинами, пока это не даст результат. На протяжении следующих десяти лет я должна исполнить свой долг перед государством, после чего наконец получу возможность самостоятельно распоряжаться своей судьбой. И своим телом. Между ними смело можно поставить знак равенства. Десять лет, пять новых граждан, чтобы поправить плачевную демографическую ситуацию, и внушительное количество партнеров. Прикинув в уме, я заключила, что за весь срок в сумме потенциальных отцов моих будущих детей наберется чуть ли не полусотня. Вот такая гребаная математика. Блестящие, мать их, перспективы. Они меня ничуть не прельщают. Оттого я и сижу на кухне в тесной квартирке нашего домуса и, покусывая ноготь на большом пальце, пытаюсь придумать, как этого избежать. По закону граждане, достигшие шестнадцати лет, имеют право вести самостоятельную жизнь, так что мне позволили занимать эту жилплощадь и дальше, когда я осиротела. Впрочем, нам и дают отмашку на «самостоятельную жизнь» с расчетом, что к восемнадцати мы успеем обзавестись семьей. Если бы у меня уже были муж, ребенок или подтвержденная в «Бенефиции» беременность, я получила бы отсрочку. Увы, я одна, а моя договоренность о фиктивно-нефиктивном браке с Роном, бывшим одноклассником, накрылась медным тазом, как только он встретил свою истинную любовь. Они ждут малыша, и жене Рона точно не грозит уготованная мне участь. Империум свято чтит институт брака, и их дети родятся в любви, а не будут произведены, словно детали для колесницы на сталелитейном заводе. Стало бы мне легче, если бы я знала имена тех мужчин? Если бы в центре «Репродукции и продукции» передо мной разложили красочный каталог с фотографиями и описанием «товара» для выбора? Если бы я, грызя многострадальный ноготь, торговалась и набивала себе цену: Этот — уродлив, этот — подлец, а этот слишком глуп, ведь я не хочу, чтобы гены неандертальца потом проявились в потомстве. Этот… пожалуй, сойдет. Нет. Кто-то скажет, что я сама виновата: я всегда знала, что меня ждет, и было достаточно времени, чтобы подсуетиться и найти себе мужа. Кто-то скажет, что я не имею права роптать, ведь иным приходится куда хуже. Например, несчастным женщинам, что по медицинским показаниям оказались нерентабельными для государства. На них стоит клеймо позора, и в Империуме они выполняют самую тяжелую, грязную и опасную для жизни работу. В отличие от них, я получила дар, что, по мнению некоторых, не способна оценить по достоинству. Я могу спасти всех нас, ведь после той эпидемии, унесшей жизни доброй половины населения страны, мы находимся под неминуемой угрозой полного исчезновения. Я могу дарить жизнь. И, по правде, я не вижу в этом ничего плохого — я хотела бы ее подарить. Я хотела бы завести своих детей, любить их и воспитать прекрасными людьми. Но я не хочу делать это, когда мне приказывают. Я хочу сделать это, когда пойму, что время пришло. Я хочу стать личностью, их примером для подражания, а вовсе не испуганной, загнанной племенной кобылой. Сирена за окном — тоже факт. Она визжит, возвещая, что мне положено погасить свет и лечь в постель. После наступления комендантского часа все законопослушные граждане спят, а ночные бдения — удел маргиналов. Ни один приличный человек не станет бодрствовать до утра, чтобы потом явиться на службу с заспанной и помятой физиономией. Империум не ущемляет наших свобод, он заботится о нашем благополучии. Здоровой стране — здоровая нация. Эпидемия научила нас правильно расставлять приоритеты. Я щелкаю выключателем и смотрю в окно. Словно язык огромной собаки, луч прожектора лижет убогие коробки домусов. Окна гаснут одно за другим. А мне так хочется, чтобы кто-то оставил свет на ночь включенным! Этот свет стал бы символом, стал бы моим маяком. Сирена стихает, сменяясь скрипучим голосом диктора из колонок на улице. Я давно не вслушиваюсь в чушь, которую он несет. Слова, оглушительные в безмолвии спящего города, тяжко падают в пустоту внутри моей головы. После вечернего напутствия следует гимн, и, стоя у окна, я будто отдаю ему дань почести, как настоящая патриотка. Но это не так. Я и есть тот маргинал, что нарушает все правила. Я — бунтарка. У меня было время, чтобы подготовиться, но вместо того, чтобы искать замену изменщику Рону, я сидела здесь в темноте много ночей подряд, изучая, с какой регулярностью и в какие часы выходит ночной патруль. Ровно в полночь, когда один отряд «Фациес Венена» отлучится, чтобы смениться другим, у меня будет шанс. Вот он — мой подарок на день рождения: пятнадцать минут на побег. И пусть эта идея заведомо обречена на провал и грозит мне путевкой в тюрьму «Карсум Либертатис», я обязана попытаться. Я должна рискнуть.