Смерть субъекта

Пятьдесят лет назад страшная эпидемия выкосила большую часть населения Земли. Наше островное государство лишилось двух третей граждан. Уцелевшие были готовы выжить любой ценой: они сожгли корабли, взорвали все летательные аппараты и обрубили малейшие связи с зараженным миром снаружи. После принятия мер предосторожности они вплотную приступили к возрождению популяции. Трудолюбивые чрева породили Империум, а вместе с ним и нас — «Фациес Венена», оплот порядка среди хаоса и пустоты. Dura lex sed lex. Мы — закон. Мы — тайная полиция нового мира. Тайная… лишь условно, ведь наше существование ни для кого не секрет. В Империуме вообще ни у кого нет секретов. А у меня есть. Недавно меня повысили в должности, и теперь я с честью ношу черную форму оптио с серебряным шнуром через плечо и бляху со знаком подразделения. В отличие от младших чинов, нам выделяется целых шесть свободных дней в месяц. Нас лучше кормят. Мы избавлены от участия в рейдах и патрулировании, а львиная доля нашей работы сосредоточена в штабе. Но и тут мне повезло куда больше, чем моим товарищам: я, а не кто-то другой, удостоился привилегии стать правой рукой центуриона. Я веду протоколы допросов. Моя задача — смотреть и записывать, мотать на ус, учиться у лучших. У лучшего. У легендарного центуриона — Драко Малфоя. От этого имени трепещет любой заключенный в «Карсум Либертатис», оно внушает уважение каждому в «Фациес Венена», и только я имею право звать его своим другом. Это право даровал мне сам куратор тайной полиции. Он решает, кто с кем будет «дружить». Или, правильнее сказать, кто за кем будет шпионить. Сегодня куратор снова призывает меня к себе. Он очень стар, и тонкая, как папирус, кожа туго обтягивает его лысый череп. Несмотря на почтенный возраст, он самый могущественный и опасный человек во всей столице. Жернова его великих дел запросто перемалывают кости подобных мне. Он способен уничтожить меня одним взмахом руки, как способен уничтожить любого, даже такого несокрушимого атланта, как Драко Малфой. К атлантам сложнее подступиться, да только и они смертны. И у них есть свои слабости. — Поздравляю с повышением, мой юный друг, — дружелюбно говорит куратор, и его ладонь режет воздух, окидывая стол с напитками. Хоть у меня и пересохло в горле от волнения, а угоститься настоящим чаем — редкая удача, я вежливо отказываюсь. — Благодарю, господин. Куратор поднимается с кресла и обходит меня по кругу мягкой походкой хищника. Я держу голову прямо и украдкой разглядываю грубое сукно его одежды. Он не носит торжественных знаков отличия, золотой и серебряной имперской символики, отдавая предпочтение чему-то скромному и простому. Лишь на праздники он облачается в церемониальный плащ с пурпурным подбоем. Сюда он, понятное дело, приехал без него. — Думаю, ты догадываешься, что здесь не обошлось без моего участия, — продолжает куратор, чуть улыбаясь. — Уже вторая услуга, оказанная мной, верно, мой мальчик? — Да, господин, — повторяю я и все же замечаю, — но в этот раз… — Не стоит, — пресекает он. — Считай это поощрением за верную службу. Я не потребую с тебя чего-то сверх меры. Моя цена останется неизменной. Я открываю рот, намереваясь снова сказать: Да, господин. Почтение и послушание — первые уроки, что осваивает каждый рекрут «Фациес Венена». Их вбивают нам в головы и кости… в буквальном смысле. Насилие — лучший учитель. От очередной порции благодарностей меня останавливают узловатые пальцы куратора, по-отечески поправляющие перекрутившийся шнур на моем плече. — Ты — мои глаза и уши, — напоминает он. Будучи, как и все пожилые люди, подверженным философским настроениям, дальнейшее он добавляет задумчиво: — Лишь имеющий свои тайны способен в полной мере овладеть чужими. — Да, господин, — соглашаюсь я. — Но помни, мой юный друг, — говорит куратор, — я занятой человек и оттого высоко ценю свое время. Тебе не стоит испытывать мое терпение. Это было очевидно с самого начала: никто не повышал меня за заслуги, по правде, весьма посредственные; никто не назначил бы меня правой рукой центуриона просто так. Куратор ждет, что я принесу ему голову Драко Малфоя на золотом блюде, как изысканную закуску. Он хочет сделать из его черепа кубок и испить из него вина. И он прав — я действительно лучшая кандидатура для вероломного предательства, поскольку поводок, наброшенный на мою шею, не оставляет права выбора. Погубить того, кому я поклялся в верности. Или приговорить себя самого.

***

Десять листов протокола заполнены моим педантичным почерком, а одиннадцатый я оставляю себе. Я подкладываю его между остальных и проставляю номер дела уже на двенадцатом. На свой страх и риск, я проворачиваю это каждый раз, делая записи на допросах. Так у меня появляется бумага для личных заметок. Я прячу ворованные страницы в небольшой трещине между стеной и умывальником в своей комнате общежития «Фациес Венена». Огарок свечи, раздобытый в ночь перебоев с электроснабжением, идеально умещается в сливное отверстие раковины. Со спичками и ручкой пришлось проявить больше смекалки: кусочек клейкой ленты удерживает их между решеток радиатора. Это вынужденные меры. Префект общежития проводит обход каждый вечер и тщательно изучает каждый дигит в наших комнатах. Свободы у нас не больше, чем у заключенных. Только глупец станет прятать писчие принадлежности у себя под матрасом — там смотрят в первую очередь. Лишь после ухода префекта, когда мир погружается в темноту, я приступаю к делу. Это не исповедь. Не роман, который никогда не будет опубликован. Не сатирические заметки о быте и внутренней кухне «Фациес Венена». Не философский трактат. Юпитер упаси: у меня нет грандиозных идей или каких-то там важных мыслей, что стоило бы донести до потомков. Я не берусь выносить оценку системе, общественному строю или людям вокруг, и уж точно не намерен разглагольствовать о необходимости каких-то там перемен. Мои записи — praesumptio innocentiaerae, но вовсе не для меня. Я не стану раскрывать на этих страницах свой гадкий секрет, но считаю важным сообщить, что в него был посвящен господин куратор. Это он не доложил обо мне. Он нарушил правила ради личной выгоды. Он меня покрывал. Это все он, он, он. Я не ставлю цели скомпрометировать значимую персону и мне, по сути, нет до этого дела, хотя я примерно и представляю, какими будут последствия. Даже жаль, что я не увижу этот колоссальный скандал своими глазами. Если мои записи попадут в чужие руки, мои глаза вообще ничего уже не увидят. Меня казнят. Куратора, возможно, тоже. Мне его не жаль, но я не желаю ему смерти. Мне нужно другое: чтобы все знали о том, что центурион Драко Малфой не виноват. Он понятия не имел, кого допустил в немногочисленный круг своих приближенных, кем я был на самом деле. Драко — одна из жертв моего обмана. Ему нечего предъявить. Он достойный человек с крепкими принципами. Вот и все, что мне хотелось сказать. Впрочем, у меня есть крошечная просьба к тому, кто будет назначен на рассмотрение моего дела: Пусть именно центурион Малфой и приведет приговор в исполнение. Он имеет на то неоспоримое моральное право. Я предал его доверие и заслуживаю смерти от его руки. Конечно, никто не предоставит мне права выбора. Но, сидя на полу, над утаенными казенными листами, я могу позволить себе помечтать: Я хочу, чтобы он стал моим палачом. Мы никогда не будем ближе, чем в момент, когда нас повенчает смерть. Sub specie aeternitatis.

***

Несколько раз в год в Империуме проходят праздники национального масштаба. С граждан снимаются все обязанности, приостанавливается ведение дел и исполнение приговоров, и даже сотрудники «Фациес Венена» могут позволить себе побыть простыми людьми. Разумеется, если сберегли «отпускные» дни. Остальным полагается и дальше следить за порядком. Тироны и милесы, кому выделяется в месяц всего по два и четыре дня на отдых, хмуро шныряют между толпы с табельным оружием наперевес, даже не пытаясь утаить зависть к беззаботным гулякам. Они и сами не прочь надраться, потанцевать и приударить за незамужними женщинами, еще не приступившими к исполнению долга перед страной. Насколько мне известно, эти массовые мероприятия и задуманы, чтобы подтолкнуть молодежь к заключению союзов и повышению рождаемости. Уже стало традицией, что вскоре после праздника в «Бенефиции» выстраивается очередь из желающих узаконить брак. Через девять месяцев повсюду затрубят о резком всплеске рождаемости. Аве, Империум! Не обходится и без скандалов в «Фациес Венена»: мы соблюдаем целибат, принося себя в жертву общему благу, но нет-нет, а кто-то возьмет и нарушит устав ради пары синих глаз или задорно-торчащих сисек. Конечно, за такое не предполагается наказания, ведь произвести потомство — тоже своего рода служба отечеству, только о «престижной» карьере в наших рядах можно забыть. Лично я не имею амбициозных фантазий о том, чтобы дослужиться до центуриона или — страшно сказать — трибуна, как не жалею, что отринул другой путь — обзавестись семьей. Мне не нужно ни то, ни другое. Но я искренне радуюсь, что и моего друга Драко это тоже не сильно-то интересует. Он еще относительно молод, ладно сложен и хорош собой, но по натуре волк-одиночка, и всецело предан службе в «Фациес Венена». Если куратор не прикончит его моими руками, однажды Драко займет его место. Я предполагаю, что по этой причине старик и желает его устранить. Рано или поздно на смену куратору придут такие, как центурион Малфой, молодые, сильные и идейные. И мир станет лучше. Бла-бла-бла. Мы наблюдаем парад, устроившись на пригорке холма возле «Бенефиция», и, приметив куратора в праздничной колеснице, я невольно сравниваю его с Драко. Куратор облачен в свое торжественное одеяние. Подкладка его плаща развевается на ветру и полыхает всеми красками вишневой мякоти. Он приветствует толпу царственным жестом и под звуки праздничных маршей произносит речь о плодородии и процветании. Аве, Империум. А мой наставник… по нему и не скажешь, что он ночной кошмар заключенных «Карсум Либертатис», дознаватель и палач, жестокий и безупречный центурион, лучший из всех, кто когда-либо носил форму тайной полиции и все в таком духе. Сегодня на нем, хоть и застегнутая по армейской привычке на все пуговицы, но простая, гражданская одежда. Лишь короткая стрижка и шрамы говорят о годах, проведенных в рядах «Фациес Венена». Драко куда старше меня и застал еще те масштабные восстания, что в свое время угрожали благополучию Империума. Сейчас трудно поверить в цену, что пришлось заплатить за покой и стабильность. Иногда я представляю, что мои родители могли быть одними из бунтовщиков и тоже содержались в «Карсум Либертатис». Это глупые домыслы. Мне ничего о них неизвестно. А мой наставник имеет какую-то почти сверхъестественную способность ловить меня за нелепыми фантазиями. Вероятно, смутьянство в эти моменты слишком отчетливо написано на моем лице. — Что за кислый вид, юнец? — спрашивает он, и я тут же смущенно отвожу взгляд. — Где радость по случаю твоего повышения? Мы наконец-то можем это отметить. — Отметить, — заторможено повторяю я. Я не могу поделиться с ним, что приватная беседа с куратором убила во мне все воодушевление. — Да, юнец, — говорит Драко, — например, выпить чего-то по случаю. Ты когда-нибудь пробовал алкоголь? — Нет, господин, — бубню я себе под нос. Распитие спиртных напитков, порицаемое, но не запрещенное полностью в рядах «Фациес Венена», находится явно за пределами той «неформальности», которую я могу себе позволить. Для меня уже само по себе нонсенс проводить время со своим наставником в нерабочей обстановке, пусть это и подразумевается дружескими отношениями. Я смущаюсь. Смущаюсь от его предложения, смущаюсь от того, что мы сидим на холме и глазеем на парад, как обычные люди. Смущаюсь от того, что, опустив глаза, могу видеть его босые ступни, зарывшиеся в траву, и ботинки, стоящие рядом. Меня так и подмывает спросить: зачем он это сделал? Драко Малфой и в знойный день не расстегнет единую пуговичку на одежде — и вдруг избавился от обуви. Эта потребность соприкоснуться с природой кожей отдает чем-то первобытным и настолько личным, что мне неловко быть тому свидетелем. Это явно не то, что от меня ждет услышать куратор. Он хочет получить доказательства того, что Драко — предатель, а не обычный человек с безобидными причудами. — Я не думаю, что это хорошая идея, — запоздало отзываюсь я. — Не волнуйся, — успокаивает меня Драко. — Как наставнику, мне следует проконтролировать твое первое знакомство с алкоголем. Я кое-как отрываю взгляд от его ног, облепленных травинками, и недоверчиво смотрю ему в лицо. Разве это входит в обязанности наставника? Нет, не входит. Драко подтрунивает надо мной, и уголки его губ кривятся в улыбке. Никто в «Фациес Венена» ни за что не поверил бы, что строгий, холодный и властный центурион Малфой вообще на это способен. Я невольно испытываю гордость, что об этом ведаю только я. Это — наш маленький секрет. И куратор его не получит. Как и Драко не получит моих секретов, напоив меня, скорее всего, с целью развязать мой язык. Я в курсе, как на людей действует алкоголь, и не просто так его избегаю. Я также в курсе, что не только я присматриваюсь к своему наставнику, но и он ко мне. В Империуме все друг за другом следят. Это такая игра — кто донесет первым. На соседа, друга или члена семьи. — Нам не полагается распивать спиртные напитки. Мы обязаны быть примером для подражания, — чеканю я, рассудив, что предложение Драко — своего рода проверка. Его взгляд непроницаем, как и всегда. Я не вижу в нем ни разочарования, ни одобрения, но улыбка медленно гаснет на его лице. Он нагибается, чтобы пропустить травинки сквозь пальцы, и массивный перстень с орлом на гербе — отличительный знак центуриона — бликует на солнце. Мне хотелось бы согласиться. Мне хотелось бы позволить алкоголю развязать мой язык и поведать Драко все мои тайны. И про сделку с куратором, и про то, кто я такой. Но я не имею права.

***

Я постукиваю ручкой по листу, где уже вписан номер допроса. Он вот-вот начнется. Рябой тирон вносит металлический бокс с уликами по делу. Он почтительно склоняет голову перед нами, старшими по званию, и неаккуратно плюхает ношу на стол, словно она весит целый талант или жжет ему пальцы. — Аккуратнее, — журит мальчишку Драко, пригвождая несчастного взглядом. Бедняга вжимает голову в плечи так сильно, что его цыплячья шейка полностью скрывается в воротнике униформы цвета цемента. Без сомнения, он слышал те страшилки о центурионе, что пересказывают друг другу салаги «Фациес Венена». Мол, Драко Малфой вырывает голыми руками сердца арестантов и ест их на завтрак, а провинившимся тиронам отрезает пальцы. И тоже ест, но уже на обед. Понятия не имею, почему львиная доля этих россказней зиждется на специфических гастрономических предпочтениях. Я точно не замечал за своим наставником ничего подобного. Его быт куда аскетичнее, чем о нем думают. — Простите, господин, — умоляюще говорит тирон и семенит к выходу. Двое милесов вводят заключенного. Его грубо швыряют на стул, и изнуренное заточением тело растекается по жесткому сидению, словно растаявшее сливочное масло. — Имя, — распоряжается Драко. — Деций Мануций, — шуршат разбитые губы арестанта. Я вношу данные в протокол: возраст, род деятельности, семейное положение. У арестанта нет ни жены, ни детей. Откуда им взяться? Он обвиняется… Я нервно сглатываю, радуясь, что Драко сидит ко мне спиной и не может заметить моего смятения. — Вам известно, почему вы здесь? — обращается центурион к заключенному. — Я невиновен, — без особой уверенности в голосе откликается тот, — меня оклеветали… Я порядочный человек. Драко откидывает крышку ящика, принесенного мальчишкой, и, натянув перчатку, извлекает содержимое. Я ерзаю на месте, чтобы из-за его плеча увидеть улику. Издалека она выглядит, как склизкие рыбьи легкие. Прозрачная желтая пленка, похожая на изделия из того материала, которым когда-то был захламлен весь окружающий мир. Я копаюсь в памяти, вспоминая уроки истории. Целлофан. Кажется, он назывался так. В Империуме нет сырья для его производства. В общеобразовательной программе упоминались разные способы его применения, однако о некоторых из них не принято говорить в приличных местах. Я уже догадываюсь, что это. Мое любопытство растет. Я впервые вижу это воочию. Оно мерзкое… но так и хочется приблизиться и рассмотреть. Или ткнуть кончиком ручки. — Хорошо, — спокойно говорит центурион. — Тогда объясните, обвиняемый Мануций, почему при медосмотре это извлекли из вашего анального отверстия? Улика болтается между его пальцев. Драко не испытывает отвращения. Его в принципе трудно смутить, но в комнате для допросов он окончательно превращается в бездушную машину. С таким же успехом он мог демонстрировать арестанту отрезанную голову животного или человеческую конечность, и ни один мускул на его лице бы не дрогнул. Улика — всего лишь улика, и не важно, что она из себя представляет, и где именно ее обнаружили во время той унизительной процедуры, которой подвергают всех подозреваемых в измене плоти. Процедура эта, надо думать, сама по себе уже наказание. Сомневаюсь, что мышцы сфинктера способны рассказать о пристрастиях человека больше, чем он сам на последующем допросе. Если я попадусь, мои точно будут молчать. Мануций смотрит на улику, выпучив глаза так, что на его вытянутой физиономии они кажутся комически огромными. — Мне это подбросили… — начинает он, но тут же затыкается, осознав, как глупо то, что он собирается сказать дальше. Подбросили. Прямиком в прямую кишку. Ага. Я бы посмотрел на злоумышленников, обладающих такой ловкостью рук. Я давлю нервный смешок. Драко бережно возвращает улику в коробку, стягивает перчатки и встает. Это завораживает и пугает, как под кителем распрямляются мышцы на его могучей спине, словно крылья огромной хищной птицы. Он оказывается рядом с арестантом и, склонившись над ним, заглядывает тому в глаза. Я почти физически ощущаю страх Мануция, заставляющий воздух в комнате сгущаться и трепетать. — Интересная выходит ситуация, — тихо и вкрадчиво говорит центурион. — Вы утверждаете, что вы «порядочный человек», но почему тогда запрещенный предмет оказался в вашем теле? Как он туда попал? Арестант опускает голову и смотрит на свои руки, сложенные на тощих коленях. Тюремная роба висит на нем, как мешок для овощей. Он теребит ее краешек, но вынужден прервать это увлекательное занятие, — ладонь Драко с грохотом впечатывается в спинку сидения в дигите от плеча Мануция. Тот подпрыгивает на месте. Центурион всегда использует эту тактику. Первый удар — предупредительный. Второй уменьшит количество зубов заключенного. Третий выбьет из него все дерьмо. Четвертый… Не будем об этом. — Молчите, — елейным, будто ласковым голосом продолжает Драко Малфой, — если вы не желаете поведать нам подробности, я сделаю вам одолжение: запишем, как есть. Вы отправитесь в шахты. Это тяжкий труд, он не каждому под силу, да и «изнаночников» там не любят. Нигде не любят. Вы, надо думать, уже оценили теплый прием… — Я невиновен, — скулит Мануций. — Я не такой. Клянусь... — Qui tacet, consentire videtur, — с тяжелым вздохом произносит Малфой и обращается уже ко мне: — Пишите, коллега: ex lege… — Нет, постойте! — не выдерживает заключенный. Он весь подбирается, и в нем вспыхивает, казалось бы, давно угаснувшая искра жизни. Видать, содержание в «Карсум Либертатис» и правда не пришлось ему по вкусу. «Теплый прием», о котором говорил Драко, сильное преуменьшение правды. Бедняге Мануцию, скорее всего, уже довелось испытать на себе все прелести презрения охраны и других арестантов. — Ладно, — выкрикивает Мануций, — ладно-ладно-ладно! Я сам туда это засунул, хотел спрятать! Но я никогда не занимался изменой плоти. Мы использовали это с женщиной… — Отлично, — удовлетворенно кивает Драко. — Оптио, пишите: имя женщины, возраст, статус в «Бенефиции». — Нет, — умоляет заключенный, — пожалуйста. Не надо. Я не скажу вам, кто она. Она… она законопослушная гражданка. У нее уже есть дети, мы просто не хотели… Мерзкий кусок дерьма — думаю я, поражаясь внезапно охватившему меня гневу. В такие моменты я искренне жалею, что связал свою жизнь с «Фациес Венена», и, конечно, что мне «посчастливилось» стать помощником дознавателя. Как правило, меня не трогают плаксивые речи заключенных, но трусость и лицемерие Деция Мануция по-настоящему отвратительны. Он не скажет имени сейчас, но сделает это позже. В любом случае личность женщины вскроется, и ничего хорошего ее не ждет. Деций и сам это понимает. Но слов не вернуть назад. — Ее имя, — повторяет Драко и добавляет мягче: — Не беспокойтесь, Мануций. Если она действительно законопослушная гражданка, мы все проверим и отпустим ее с миром. Арестант вдруг взрывается: — Да пошли вы нахер! — орет он, и его голос дребезжит, отражаясь от металлических поверхностей и гулких бетонных стен. — Это не ваше собачье дело! Не ваше! Да, мы не хотели детей! Потому что она уже свое отработала, и еще один рот… — Хватит, — прерывает его Драко угрожающим шепотом. Арестант умолкает и, кажется, перестает даже дышать. Его бьет крупная дрожь. По его плешивой голове одна за другой стекают капельки пота. У воротника робы и под мышками расползаются влажные пятна. Еще одно проступает между ног — его мочевой пузырь не выдержал нервного напряжения. Центурион обходит стол, будто устало опускается на свое место, и щелкает кнопкой переговорного устройства. — Уведите. Я утыкаюсь в свои записи, тщательно выводя слово за словом. — Вы злоебучие выродки! — бросает Деций уже в дверях, за что один из пришедших за ним милесов награждает его смачным тумаком под дых. Воздух из глотки несчастного вырывается со звуком спущенной покрышки. Следом из коридора доносится еще несколько глухих ударов. Мы остаемся одни, и Драко жестом манит меня ближе к себе. Представление, устроенное заключенным, оставило его равнодушным. Но центурион явно о чем-то размышляет, глядя в мою сторону, — между бровей залегла вертикальная складка, а пальцы барабанят по поверхности стола. Я теряю всю свою армейскую выправку, жалко шаркаю подошвами по полу. И вот я уже смотрю в коробку и вижу ее содержимое. — Знаешь, что это, юнец? — спрашивает Драко. — Нет, господин, — вру я. Я знаю: это средство контрацепции — привет из прежних времен. Когда-то их изготавливали из многих материалов, но конкретно этот экземпляр органического происхождения. Я слышал, что некоторые умельцы делают их из высушенных свиных кишок, а после используют по многу раз. Это негигиенично, но куда больше впечатляет сам факт, что кто-то не брезгует натягивать на свой хер зловонные потроха, да еще и тыкать этой мерзостью в священное женское лоно. Мне по-своему повезло, что я избавлен от такой необходимости. — Умница, — говорит Драко. — Хороший мальчик.

***

В перерыве я успеваю сбегать за стаканом воды для центуриона. Он сух в эмоциональных проявлениях, но я и без них знаю, что он благодарен. Допросы — утомительная работа, по-настоящему кропотливый труд. Я подмечаю следы усталости на его лице, пока он пьет воду с жадностью путника в пустыне. Отставив стакан в сторону, он всматривается в документы, разложенные перед ним на столе. Тяжелый перстень с гербом лязгает о металл, пока Драко перебирает страницы. Бряц-бряц-бряц. Я возвращаюсь на свое место и тоже утыкаюсь в бумаги. Последний допрос оставил неприятное послевкусие, и я остро нуждаюсь в том, чтобы отвлечься на бюрократические нюансы. Это трудно. Мои глаза скользят мимо строк, а содержание неумолимо ускользает. Я все еще перевариваю увиденное и услышанное. Слова, брошенные моим наставником, по-прежнему звучат у меня в голове. Что это значило? Что-то же значило? Задумавшись, я не замечаю, как два милеса вводят следующего арестанта, а зря. Это более чем достойно внимания. Покосившись в сторону двери, я уже не могу отвести взгляд и таращусь, как глупый ребенок на площадного шута. Как правило, женщины в «Карсум Либертатис» нечастые гости, особенно молодые красивые женщины детородного возраста. По моей беглой оценке, заключенной не больше двадцати лет. Она юна и прекрасна, как сама весна, будто луч апрельского солнца проскользнул в эти мрачные стены, озарив их своим сиянием. Бездонные озера ее глаз устремлены на меня. И от ее взгляда мне становится не по себе. Ножки стула со скрежетом ползут по бетонному полу. Отвратительный звук еще больше нагнетает обстановку. От него чудится, что мне вырывают сразу несколько зубов. Тело заключенной приземляется на сидение совсем невесомо, словно перышко, подхваченное потоком воздуха. — Имя, — начинает центурион Малфой. Я смахиваю с себя наваждение и готовлюсь записывать. Я здесь, чтобы вести протокол. Или, вероятно, чтобы взглянуть в лицо своей смерти. В ее лицо. — Гермиона Грейнджер, — отвечает она.