Ты — мое видение.

      Пасмурное утро накрывает город, будто не только люди ему не рады, но и оно само не хочет их встречать. Густые темные тучи расплываются по небу, предвещая скорый дождь. На улице еще свежо, но через время появится невыносимая духота — словно в битком набитом автобусе в час пик. Ветер ласкает листья деревьев, играет с ними, перебирает их по воздуху, как искусный крупье за покерным столом, знаменуя свое деяние развлечением. Где-то он завывает сильнее, где-то аккуратно развеивает над землей тусклые зелёные ветки.       Такая погода расслабляет, растворяет в потоке событий, дает перерыв — будто глоток свежего воздуха. Можно идти по улице и ни о чем не думать, пропадая в звуках проснувшегося города: в трепете высокой, блеклой травы; в трении черных резиновых колес машин о старый, безжизненный асфальт; в громких шагах вечно опаздывающих ног.       Густонаселенные города всегда кипят жизнью, особенно столичные, где поток людей скорее похож на бушующий водопад, нежели на цивилизованное место. Каждый летит сломя голову по делам, у каждого — свои заботы, проблемы и тараканы в голове. Но неизменно у всех есть одно — время. Ресурс, который дается при рождении и тает с каждым вздохом.       Чонгук сидит за столом на рабочем месте, перед громоздким компьютером, и пишет очередной отчет. Он печатает анализ криминалистов, сопоставляет его с уликами, затем составляет протокол допроса подозреваемого и еще один — со слов свидетелей. Дело в руки опытного следователя попало глупое, как он считает. Пьяный мужчина дебоширил на улице, а после попытался угнать машину, но, не справившись со стеклом у водительского сидения, получил травму руки. На ней множество повреждений капилляров и более крупных сосудов, так еще и сломан палец. Хоть алкоголь и притупил боль, при виде изуродованной руки он рухнул на землю возле двери машины, поджал ноги и разрыдался. Мужчине, к слову, тридцать семь лет. Что его сподвигло на этот отчаянный шаг — пока неясно. Этим вопросом сейчас занимаются профайлеры, поэтому Чон не вникает в детали.       Его волнует другое: на основе допроса и психологического портрета, предоставленных отделом психоаналитики, ему снова придется вносить правки в отчет. Вообще, они не зовут это допросом, для них — это «беседа», чему Чонгук поражается. Как можно беседовать с умалишенными психами? Это ещё мягко сказано. Правильнее будет назвать их конченными на всю голову. Он даже не хочет представлять, через какие кошмары и адские откровения пришлось пройти этим «смельчакам».       Один раз ему перепал такой случай поприсутствовать на эдакой «беседе» с одним из нарушителем законопорядка. Вышло это случайно, но Чонгук этот опыт ценит ровно настолько, насколько он хочет стереть его из своей памяти. Мужчина средних лет подвергал жену пыткам, убежденный в ее измене. Он срезал с ее тела участки кожи — именно те места, где, как ему казалось, мог прикасаться вымышленный любовник:       «— Господин Ха, можете, пожалуйста, сказать нам, зачем Вы расчленили свою жену на одиннадцать частей? — спрашивает работник из психоаналитического отдела, поглаживая ладонями свои брюки, пытаясь стереть весь пот, выделившийся от нервов, и оставить его на потрепанной ткани. Лицо выражает умиротворение, лишь изредка изгибаясь для выражения вопроса или легкого удивления, но никак не страха, агрессии и печали.       — Вообще-то на двенадцать частей, — поправляет его мужчина, рассматривая наручники на своих полных руках. Он расслабляет плечи и вытягивает ноги вперед, более вальяжно устраиваясь на стуле. Опускает голову, чтобы более детально увидеть железные браслеты, которые забавно звенят при движении кистей. Обстановка его ничуть не напрягает — скорее забавляет. Он замечает, как один из допросчиков на мгновение скидывает маску непроницаемости, обнажая бушующий ураган эмоций. Всего на доли секунды. Но и этого достаточно — эмоции его веселят.       — В деле указано одиннадцать частей. Вы отрезали госпоже Ха конечности — руки и ноги, разрубленные пополам в области суставов. Отделили голову. Рассекли торс ровно по линии двенадцатых ребер, — перечисляет профайлер ледяным тоном, словно диктуя инструкцию по разделке мяса.       — Вы считать не умеете что ли? — тучный мужчина поднимает голову, являя глазам толстую, мокрую шею, и изгибает бровь. Его голос плещет наигранным удивлением. Он с каменной физиономией тянет руку ко рту и высовывает язык, покрытый белым, мерзким налетом, тыча на него пальцем, а после растягивает губы в зловещую улыбку, обнажая желтоватые зубы и откидывается на спинку хлипкого стула, который неприятно скрипнул от натиска веса. Мурашки побежали у обоих работников правоохранительных органов в помещении, тишину которого прервал хохот, больше напоминающий раскаты грома. Он брал не просто за душу, а за живое — стискивал глотку и поселял множество стрекоз в животе, заставляя тот взвывать, как будто смерть дышит в затылок. — Вы знаете, эта сука так много говорила, что меня это просто бесило, блять. Эта шмара уверяла меня, что верна мне и любит только меня, не трахалась ни с кем, а я…       — И поэтому Вы решили отрезать ей язык? — жестко чеканит слова, чтобы получить уточнение парень, сидящий по левую руку от Чона.       — Да-а, ей больше к лицу было молчать и не раскрывать свою пасть попросту. Она безостановочно говорила и говорила, просила отпустить ее, но ее лицо.. — выдерживая недолгую паузу, глаза пропадают под пухлыми щеками, которые поднялись от оскала, но в последнее мгновение в них проскочил огонек безумного удовлетворения содеянным. — Оно возбуждало меня. Ее лицо выражало ебаный страх. Она так громко кричала, когда увидела, что на ее груди нет кожи. Но знаете... ее грудь без кожи, Боже, у меня буквально член чесался. Но сначала я решил снять кожу с ее.. ну, понимаете? Она только уродовала ее прекрасное тело…»       И Чонгук выпал после этой фразы. Он уже не слышал, о чем говорило это чудовище. После осмотра тела жены, если его таковым можно было еще называть, выяснилось некое дополнение, которое только разрушало изнутри. Эта новость заставила ярость вспыхнуть троекратно. Чон расхаживал в кабинете криминалистов и у него из носа валил пар, громкие шаги нарушали удручающую тишину сожаления каждого присутствующего. Спина была вытянута, как струна только что настроенной гитары; пальцы, сжатые в плотный кулак, больно впивались в ладонь, на предплечьях вздувались вены, выглядывая из-под кожи блеклыми синеватыми линиями. Он был готов своими руками выбить из этого ублюдка хоть каплю сожаления, чтобы вместо лица у него было месиво из крови, мышц, хрящей и костей, превращенное в один кусок мяса, пока эта тварь не прольет хоть одну слезу от горечи утраты. Ему хотелось выдавить его глазные яблоки, которые считали изуродованную женщину еще сексуальнее, чем обычно, достать нерв на другом конце глаза и по нему добраться до зрительных холмов среднего мозга, чтобы их вырвать и размазать по документу, где черным по белому было прописано:

«Констатирована беременность: плод погиб на седьмой неделе».

      Он был готов припечатать его щекастую рожу еще в комнате допроса, когда сидел и слушал весь этот кошмар. По его телу гуляла далеко не кровь, а раскаленный жидкий металл. Сердце тарабанило от злобы и ужаса после сказанных слов, а в голове звучала одна мысль, которую ему так и не удалось осуществить. Оставаться невозмутимым становилось невозможно. Чувствовал, как дрожит под пальцами коллеги собственное колено, как нарастает волна ярости в нем. Это не будет просто вспышкой — это будет цепная реакция, после которой наручники покажутся милосердием.       Если быть честным, он уже устал от этого. Из-за одного абсурдного инцидента Чонгук сейчас должен тратить свое время на бумажки, а не на расследования мест преступлений, опрос свидетелей, построение догадок и расследование дел, которых нет. Это выматывает до белых пятен перед глазами, которые, к слову, уже устали от яркого экрана техники, до онемения конечностей и покалывания в подушечках пальцев. И тогда появляется она — та самая спасительная соломинка: перекур. Он встает, предварительно закрыв файл, на который потратил уже битые полтора часа. Стоит только закончить писать отчет, как ему отправляют еще информацию — и это просто выводит из себя.       Хватая в руки пачку с сигаретами, он слышит что кто-то заходит в его кабинет. В дверях появляется солидно одетый мужчина — на нем классические темно-синие брюки, кремовая рубашка, которая выгодно подчеркивает мышцы груди, а закатанные рукава — жилистые руки. Верхняя пуговица расстегнута из-за отсутствия свежего воздуха, который пропитался чужими вздохами-выдохами, а голос, приятно низкий, вовсе не пугает, скорее успокаивает. Мужчина говорит:       — Гук, зайди ко мне в кабинет через десять минут.       Но Чонгука он никак не успокаивает, а лишь напрягает, поскольку Хосок к нему в кабинет не заходит, уж тем более утром, и не вызывает к себе. Бывает, когда он заходит вечером и может поболтать с ним о насущных проблемах и о жизни в целом. Но все же это редкость. В ответ он только кивает старшему — и по должности, и по возрасту, сильнее сжимая упаковку никотиновых спасателей. Как только дверь закрывается, Чон следом вылетает уже по заученному маршруту.       Выходя на бетонный балкон, он видит подозрительно незнакомую фигуру — парень стоит спиной, и его чужеродная блондинистая макушка сразу бросается в глаза. В их здании нет ни одного работника с таким цветом волос, поскольку все привыкли к строгости и сдержанности во внешнем виде. Однако следователю явно не до этого странного типа. Ему в принципе плевать на всех; сейчас бы со своим геморройным отчетом разобраться, и тогда, может, получится выдохнуть.       Да и если уж быть до конца честным, он дико устал за эти полгода. Его, как несчастного хомяка, то и дело гоняют в колесе по сотому кругу ада. Ему либо перепадают особо тяжкие дела, либо такие, как сейчас, — абсурдные. Конечно, можно радоваться мелким преступлениям — тем, что не несут в себе ярой опасности. Значит, в городе относительно спокойно и жизни граждан в безопасности. Но волнует его все-таки не это. К сожалению, эта работа следователя больше не вызывает прежнего трепета. Ни былой одержимости, ни желания пропадать в кабинете сутками, как влюблённый подросток. Все это осталось в прошлом. Он обыкновенный человек, который тоже так больше не может. Чонгук будто бы потратил все свои силы за эти полгода, и где их взять — он понятия не имеет, сам пребывая в немом шоке.       Людям свойственно уставать. Каждый испытывает это ощущение, и каждый — ежедневно. А может, эта гремучая масса скопилась внутри из-за отсутствия времени. От всего выматываешься: от учебы в школе, колледже, университете или от работы, долгих поездок или дорогого сердцу занятия. Можно уставать и от банального безделия, когда целый день валяешься и не находишь в себе силы даже встать поесть, а при упоминании этого другим получаешь лишь насмешки вместе с въевшимися словами: «От чего ты устать-то успел?». Разве на это рассчитывает человек, который погряз в состоянии тления? Вовсе нет, потому что в такие моменты ощущаешь себя отвратительно от своего бездействия, да и от такого хочется с головой провалиться в лужу собственного разочарования. В такие дни выпадаешь из реальности. Тебя поставили на паузу, а все вокруг продолжает набирать обороты и жить. Прекращаешь вести счет от выходных до выходных. Ты не имеешь желания контактировать с кем-либо, и неважно, кто будет этот человек: родная мать, любовь всей твоей жизни, друг, который прошел с тобой через огонь, воду и медные трубы. А все просто — чтобы не услышать упреки в свой адрес или очередное осуждение. А может, желания наконец повидаться, поболтать обо всем и ни о чем сразу. Одно желание — уединиться, никого и ничего не слышать, как будто тебя и нет в этом мире, есть лишь комната с излюбленной постелью и навязчивые мысли, которые сжирают по кусочку, а начнут они с неприступной крепости — мозга, а после доберутся до жалкого и избитого сердца, пока пытаешься защититься от самого себя. Все устают и нуждаются в этом поглощающем одиночестве. Только остается один вопрос: а возможно ли из него выкарабкаться после? Возможно ли найти в себе силы подняться и выйти в мир, который пресен на вкус и сер в своем цвете? На деле ему плевать.       Он тушит сигарету прямо о бетонную стену и бросает окурок вниз. Ему плевать на самодельную пепельницу из перерезанной напополам литровой бутылки из-под воды в углу. Плевать, что он засоряет улицу ровно так же, как и свои легкие, — все равно каждое утро и каждый вечер происходит уборка двора, но не его иссохших органов, насыщенных едким дымом. Юноша, что стоял рядом с Чонгуком, пропал непонятно когда — он за ним даже не следил. Вдохнув поглубже носом воздуха вперемешку с запахом сожженного табака, который раздражает уже измученную слизистую носа, он направляется в кабинет Хосока. Начальство не ждет.

***

      У председателя следственного комитета в кабинете просторно. Полы из темного дерева гармонируют с массивной мебелью из того же материала. Два бежевых кожаных дивана стоят друг напротив друга, а в глубине помещения, ровно по центру за рабочим столом, важно возвышается кресло хозяина кабинета. Ему этот интерьер по вкусу: как светлое сочетается с темным, так же он бы описал Хосока. Он знает его уже больше десяти лет: еще в школе они были друзьями, а потом и в университете их жизни снова переплелись в одну линию судьбы. Тот старше него на четыре года, но иногда кажется, что младше. Ведет себя он развязно, никого не стесняется, развеивает любую обстановку своей беззаботностью, но в работе это абсолютно иной человек. Строгий, грубый, жестокий и бескомпромиссный, он упертый, как баран и против него не попрешь — только проблем наберешься.       Чонгук никогда не забудет тот день, когда поспорил с ним, отказываясь закрывать дело об изнасиловании и расчленении девочки. Признание из подозреваемого буквально выбили — тому ничего не оставалось, кроме как принять свою участь. Но только не ему. Он потратил месяц на расследование и нашел настоящего убийцу. Весь этот период Хосок заваливал его работой, постоянно отчитывал перед всеми о его некачественной работе, о его некомпетентности, хотя младший старался все выполнять идеально, на сто процентов, потому что по-другому не умеет — так его научили. Начальству было на это с высокой колокольни. Он помнит, как Хосок злился, когда Чонгук предоставил ему все доказательства. Злость была не на друга, а на себя, потому что он ошибся, поэтому из-за его спешки репутация отдела по особо тяжким преступлениям канула на самое дно колодца. В такие моменты ничего не попишешь, главное — принять свою неправоту, что старший и сделал со скрежетом зубов, ведь он никогда не ошибался до этого дня.       — Присаживайся, — Хосок говорит мягко, зная, что разговор предстоит нелегким и, зная младшего как облупленного, обстановка будет накаленная.       Чонгук переводит свое внимание на блондинистую макушку, которую видел буквально только что на балконе, и хмурится, но, все же слушаясь старшего, садится напротив парня, скрепляя руки в замок между уверенно и широко поставленных ног. За человеком напротив стоит мужчина, словно ястреб, который готов его защищать в случае опасности. С такого ракурса он уже вполне может рассмотреть лицо незнакомца. Симпатичный — первое, что пришло в голову. Изящные черты лица: ярко выраженная линия челюсти, пухлые губы, которые поджаты в сосредоточенную полоску, щеки с легким румянцем после улицы. Несмотря на май, вне помещения все же прохладно. Прямой, немного приплюснутый нос, лоб скрыт светлыми прядями волос, брови сведены у переносицы — тоже хмурится как и он, а глаза…       Глаза смотрят на него, они будто намереваются пробурить в нем не просто дыру, а целый кратер. Теперь-то он понимает, на чем так сосредоточен блондин — тот тоже его рассматривает. В открытую, без стеснения, как и он. Они сталкиваются своими взглядами, играя в гляделки, где отвести взор невозможно. Радужка цвета боккерита, на дне которой вспыхивают белые, ослепляющие всплески интереса. Чонгука он тоже видел на балконе. Только дела ему до этого человека не было, в этом они схожи — им нет дела до других людей. Даже слепой почувствует, как тут накаляется обстановка, как воздух нагревается под напором стреляющих друг напротив друга глаз — они сжигают собой все вокруг. Если здесь появится искра, то за ней тут же вспыхнет пожар. Никто не дает права отвести взгляд, словно эта немая игра стоит им жизни, за которую те вгрызаются зубами. Если Чонгук переключит внимание на что-то другое, дыхание остановится, и он неизбежно сгорит под этим напором темного янтаря.       — Это Пак Чимин, переведен из другого участка к нам. Он будет работать вместе с тобой, — Хосок смотрит на младшего, а тот моментально переводит свой взгляд на него, проигрывая в гляделки и уже испепеляя старшего. Желание сжечь здесь все дотла начинает возрастать в геометрической прогрессии. Такая информация его явно не обрадовала. Он крепче сжимает руки, плечи напрягаются от свалившейся новости, а спина начинает немного ныть, поэтому брови стремятся друг к другу, как возлюбленные после длительной разлуки. — Никаких возражений, я серьезно.       — Заебись, — Чонгук выдыхает, откидываясь на спинку дивана, стараясь принять этот факт и унять боль в уставшей спине, но дается это с трудом. — Я тебе че, попугай или кто?       — Блять, я сказал: никаких возражений. У меня дел хуева туча, я не хочу еще и с тобой тут возиться, — грубо обрывает, потому что с ним нельзя иначе. Если не пресечь его — можно ожидать тираду мата в свою сторону.       — Приятно познакомиться. Пак Чимин, старший лейтенант, — врывается в разговор Пак и растягивает губы в добродушную улыбку, будто он — сама невинность. Чимин протягивает свою ладонь с короткими пухловатыми пальцами и Чона это раздражает. Его все здесь раздражает, начиная с этого паренька заканчивая соринкой меж половиц. Он кривит губы в неизвестной форме, но Хосок — это неразрушимая скала, поэтому стреляет своими глазами уже в новоиспеченного знакомого:       — Чон Чонгук. Капитан, — он окидывает руку нового коллеги презрением и поднимает зрачки на Чимина, давая понять, что жать ее не намерен. Блондин, в свою очередь, сжимает кулак, возвращает руку на диван, а в мыслях лишь пробегает: «Ну и тип», — и опускает голову, чтобы издать тихий смешок, уже с издевкой смотря на парня напротив:       — Надеюсь, сработаемся, Чонгук, — он все так же улыбается по-доброму и по-простому. Сама ситуация его смешит и вызывает вопросы: он вроде ничего плохого еще сделать не успел, но ощущает на себе тягостное давление напротив.       Тишину кабинета нарушает звонок рабочего телефона. Хосок более расслабленно подходит к столу, держа руки в карманах брюк, неспешно перекатывая ступню с пятки на носок, радуясь хотя бы такой реакцией Чонгука. Данный исход ситуации для старшего точно положительный, никак иначе. Он действительно не был намерен выслушивать негодования младшего по поводу того, что тот ни с кем не работает, что привык быть один, сам по себе, и не ждет чужих подачек. Старший понимает его в этой ситуации — после столького. Он бы и сам наотрез отказался от напарника в делах.       — Чон Хосок, председатель следственного комитета, я Вас слушаю, — голос раздается по помещению, а лицо резко приобретает серьезные черты. Губы сжимаются в тонкую нить, брови опускаются и съезжаются вместе, а взгляд устремляется на Чона и Пака, которые так же сидят друг напротив друга, потому что еще не услышали от начальства разрешения покинуть территорию кабинета. — Понял, — тяжелого вздоха хватает, чтобы понять: известия по ту сторону звонка не шибко приятные. — Группа скоро прибудет на место. Жду точный адрес.       Оба следователя перевели взгляд на Хосока, и Чонгук уже понял — дело дрянь. Видимо, пока он тут торчал, до него не смогли дозвониться и рассказать о происшествии. Это выводит его из себя — как и новость о новом «напарнике». Он уже всем нутром чувствует, что сейчас придется покинуть здание и выехать на место преступления. Осознавая это, он ругает себя за то, что не закончил отчет о попытке угона. Теперь все бумажные дела переносятся на вечер — придется задержаться на работе, а этого сегодня он категорически не хотел.       — В Ханаме нашли труп мужчины. Соседи его обнаружили уже мертвым, входная дверь была открыта. Выезжайте туда, по дороге вам придет точный адрес. Как раз за работой побыстрее найдете общий язык, — младший лишь скептически поднимает одну бровь выше:       — Ага, пусть отсосет заодно, — это все, что Чонгук говорит и выходит из кабинета. Наконец он может выйти на воздух и вдохнуть столь необходимый кислород, получить хоть толику одиночества, чтобы смириться с ситуацией. Остается лишь молиться, что этот Пак Чимин окажется полезным, а не очередной палкой в колесах. Ко всем новым коллегам он относится с подозрением — на них не положишься. Слишком горький опыт он пережил, больше такого не допустит. Хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам.

***

      Чимин сидит в уже загруженной машине криминалистов на переднем сиденье. Быть в одном авто с новым хмурым «дружком» ему вовсе не улыбалось.       Внутри просторно — черный салон окружает со всех сторон, а приятная кожаная обивка мягко обволакивает разнеженное тело. Давящая атмосфера молчания усиливает угнетение, затмевая все остальные чувства и прочно занимая первое место в его восприятии. Он смотрит в окно, следя взглядом то за мощными стволами деревьев, то за вялыми ветками низкорослых кустов. Яркие пятна цветов кое-где разбавляют серую гамму природы — той самой природы, от которой мало что осталось под натиском человеческой деятельности, но которая всё равно выглядит уныло. Многоэтажные высотки вообще не привлекают его внимания: это обыденно, скучно, приевшийся городской пейзаж раздражает своим видом. Зато растения... Они по-своему притягательны и радуют глаз. Он не чувствует времени, не слышит разговоров, доносящихся сзади, полностью растворяясь в мелькающих видах и собственных мыслях.       Глаза покалывают от бессонных ночей, преследующих его последние несколько дней. Он прикрывает веки, откидывается на спинку сиденья, запрокидывает голову, ощущая ноющую боль в шее, — сознание начинает отключаться в тщетной надежде заполучить несколько минут отдыха. Бесит. Бесит бешеный ритм жизни, бесят окружающие люди. Все, что попадает в поле зрения Чимина, вызывает раздражение. Давит все — абсолютно все. Слишком много свалилось на его плечи: переезд, уход близкого человека, смена работы. Этот круговорот событий затягивает, как водоворот, набивая рот водой и не оставляя даже права пискнуть. Но он терпит. Потому что так надо. Не всегда все идет как по маслу — приходится изворачиваться, заставлять шестеренки в мозгу крутиться, продумывать исходы событий и пути отступления. Только какой в этом толк? Зачем так изнурять себя, работать до изнеможения, до мушек перед глазами? Все ради того, чтобы вечером рухнуть в постель, не дав внутренним голосам завладеть разумом, не позволить им заняться самобичеванием. Он и без того уже достаточно себя измотал. Мысли прерываются вопросом о том, сколько они уже едут. Чимин только прикрыл веки, но с соседнего места уловил чей-то голос:       — Через шесть минут прибудем, — мужчина подает низкий, грубоватый голос, давит своим тембром на черепную коробку. Ресницы подрагивают от вновь вернувшегося зрения, мутным взглядом удается разглядеть водителя. На его смоляных волосах уже виднеется редкая седина. Пестрые волоски уложены назад вместе с основной копной, образуя строгую прическу. Руки его в напряжении сжимают руль, выражая полную непоколебимость, лишь нервно постукивающий большой палец выдает нервозность.       А он теперь сам у себя на уме. Перестает вновь все замечать. До пизды на всех. Сознание заполнил Чонгук, его реакция, его поведение. Нет, оно его не задело, ни капли. Он привык, что к нему относятся с этим прилипшим презрением. Причем только на работе его окутывают глаза полного пренебрежения, но нужно переждать. Стоит только показать себя в действии, как все остальное оказывается на втором плане. Никого и ничто не останавливало в том, чтобы высказать блондину пару ласковых, и он этого никогда не поймет. Он не считает себя настолько глупым, что может оттолкнуть людей вокруг. Только его волосы — нестандартные для общества, очень уж выделяющиеся из стада, — лишь они могут вызвать мысль о его легкомысленности. Но Паку с ним придется работать бок о бок, так еще и повиноваться во всем, ведь этот тип выше него по званию. Чимин должен найти точки соприкосновения с Чонгуком, как бы сложно ни было — это его первоначальная миссия, потому что от этого зависит его рабочая жизнь, потому что в прошлом Паку хватило по горло этого.       Если углубляться в отношения с окружением, то вне рабочего времени, он часто видит на себе заинтересованные глаза, блуждающие по его лицу, телу, одежде, заставляя передернуться от приставучего взгляда. Кто-то смотрит похабно, с неприкрытым желанием, а кто-то — с интересом, адекватным и трезвым от возбуждения. И не важно, мужчина или женщина, он замечал, как на него глазеют и те и другие. К его огромному несчастью, Пак не вправе выбирать, как на него смотреть. Создается ощущение, что он диковинка в мире диких животных. Как бы это ни звучало, но в Корее сейчас выделяющийся цвет волос это редкость — иголка в стоге сена, потому Чимин и понимает, откуда столько любопытных взглядов. Он уже им не удивляется: полтора года проходил с выжженными, мертвыми волосами, но ни капли об этом не жалеет и менять что-то не собирается.       Фургон паркуется у здания, судя по всему, жилого дома. На входе нет ничего, что говорило бы об отеле, магазине или какой-нибудь забегаловке, поэтому вывод напрашивается сам. Чимин выходит перым и уже идет к парадной, к которой направляются несколько полицейских, чтобы оцепить вход от шибко дотошных людей, которые понемногу начинают толпиться. Нужная квартира находится на втором этаже — он успел об этом узнать перед тем, как они отправились в дорогу.       Проем в нее уже обклеен желтой лентой, она контрастирует со мраком помещения. Темнота слепит, только впереди виден свет с улицы, который пробивается через стекла, покрытые белыми разводами. Нагнувшись под желтыми полосами, висящими в виде креста, он надевает черные резиновые перчатки, окутывающие руки своим касанием, защищая от внешней среды, и идет вглубь, замечая в гостиной уже знакомую фигуру, застывшую посреди комнаты:       — Ёбаный рот.       — Что? — стоит только вырваться словам из пухлых губ, как находится источник громких высказываний. — Блять…       На диван из белой жесткой ткани, измазанный в багровых пятнах, опирается спиной тело парня, которое практически сползло на пол бездыханной тушей. Гримаса, искаженная от боли, вынуждает губы приоткрыться в немом шоке, глазные яблоки, одно из которых будто выковыряли, остекленели, покрывая кожу жуткими мурашками. Правая рука валяется поодаль, ее кисть вывернута, позволяя ладони стоять перпендикулярно полу. Левая верхняя конечность мирно покоится на бедре, ближе к паху. Один палец полностью обглодан, являя глазам кости фаланг, где местами остались сухожилия, за которые цепляются куски мяса некогда бывших мышц. Ноготь от него лежит между ног в джинсах. Они покрыты режущими ранами, будто от какого-то крюка, причем некоторые оказывается слишком глубокими, достигая костного фрагмента бедра. Другая нога прокушена в районе колена, откуда выглядывает чашечка. На его шее нет целого участка кожи с плотью, отчего кажется, что кто-то озверев, вгрызался в нее, идеально попадая в сонную артерию, из которой давно не хлещет кровь. Если вглядываться детальнее, то видны хрящевые полукольца трахеи. Весь этот вид пугает, в горле встает слюна, которая пыталась убежать подальше, в желудок. В воздухе витает мерзкий запах смерти и начавшего разлагаться тела, заставляя сдерживать рвотный позыв. Вокруг можно заметить разбитые бутылки алкоголя, огромные лужи спиртного перемешаны с кровью, создавая полную какофонию запахов в носу. Блондин морщится, его ладони сжаты, выражая полную уверенность в решении, плечи напрягаются под обтягивающей, черной футболкой, представая крепким заслоном. Тяжело вздыхая, он предпринимает следующие действия: присаживается рядом с телом, осматривая шею.       — Каннибализм налицо, — Чонгук хмыкает, говорит ровным тоном, стараясь не показывать в нем нотки ужаса.       — Это долбоебизм налицо, — брови прячутся под белесыми прядями, не показывая своего недовольства. Они падают на глаза, вынуждая выпустить залп воздуха себе под нос, откидывая раздражающие волосы к вискам. Взор же, в свою очередь, цепляется в открывшиеся внутренности. Мозг принимается анализировать площадь измученной поверхности, тут же выдавая приблизительные расчеты. — Тут либо четыре небольших укуса, либо два смачных, от души таких.       — Согласен, — пуская тихий смешок, озвучивает свое мнение капитан, уже не уточняя с чем конкретно. Он присаживается с противоположной стороны тела. Занятый рукой, палец которой также не остался без внимания изголодавшегося монстра, прикусывает сухие губы, сдирая с них жестковатый слой кожицы. — Он мог быть под наркотой либо ебнутым психом. Обычно, исходя из отчетов психоаналитики, люди, которые под действием алкоголя занимались каннибализмом, лишь пробовали человеческое мясо, но никак не это, — кивает на пострадавший палец, где во всей красе можно лицезреть работу суставов, покрытых еле заметными трещинами. — Он явно был голоден не на шутку, раз так поиздевался над этим парнишкой.       — Ну или религиозные замашки, — Чимин оборачивается на Чона, который кружит рядом с телом, и взмахивает рукой в воздухе, выдавая еще одно предположение.       — Я же говорю, ебнутый псих, — глаза стреляют на Пака, бровь автоматически взлетает наверх, буквально крича: «Что непонятного?». Отстраняясь от кровавого месива, ноги вытягиваются, позволяя туловищу опереться на них, и он отходит на пару шагов, давая гостиной оказаться в поле его зрения уже целиком.       Чимин молчит, полностью поглощенный словами Гука, внимает его речи. Он переводит свою вспыхнувшую заинтересованность на него и смотрит, вглядывается в напряженную челюсть, ярко выраженные скулы, что режут взгляд своей остротой. Темные, практически черные локоны смирно покоятся на голове в едва заметном беспорядке; лишь некоторые капризные пряди падают на глаза иссиня-черного цвета — в их пропастях можно увидеть танцующих чертей в алом пламени.       — А смысл их делить? Те, кто способен на такое, — психи. Срать я хотел на их предрассудки, — слова выплевывает, не церемонится, выражая полное отвращение к тем, кто в состоянии совершить это — лежащее сейчас перед Чонгуком тело. Руки непроизвольно тянутся к карманам свободных джинсов, куда ныряют большие пальцы, опираясь на ткань, и он вальяжно опускает плечи. — Любой здравомыслящий не способен на этот пиздец, — кивает в сторону трупа, принимаясь разминать затекшую шею небольшими упражнениями. Его грудная клетка с непосильной тягостью поднимается от витающего давления. Веки сжимаются, предоставляя возможность глазам на секундную передышку, чтобы вновь открыться и приняться за обработку информации, которая скользкой паутиной усеялась в гостиной неизвестной квартиры.       Пак слушает его, не собираясь вступать в спор. Не потому что надо поддержать никому не нужный разговор, а потому что он прав. Прав во всем сказанном. Какой смысл адекватному человеку жрать себе подобного? Это даже звучит безумно. Животные, выживающие за счет инстинктов, и то разумнее, нежели люди, погрязшие в пучине непроглядной тьмы порочности и греховности, вызванной сумасбродством. Такие действия не поддаются логике и объяснению. Если только через кабинет психиатра, который поставит штамп на бумаге; это объяснит все и даже больше.       Капитан окидывает помещение, вглядываясь в низкий столик из махагони у дивана, испачканный алкоголем. Отесанное дерево покрыто когтистыми царапинами в причудливых линиях. На нем лежат пластиковые контейнеры из-под еды, с ее остатками, заказанной на вынос или доставкой и стеклянные рюмки, одна из которых разбита и валяется у ножки мебели. В углу повален фикус, погрязший в рыхлой земле из под крупного горшка, верхняя часть которого откололась. Начало шторы выдернуто из крючков карниза, валяясь бесполезным тряпьем на полу, впитавшим в себя багряную кровь. Ею усеян практически весь пол помещения, где-то россыпью капель, где-то лужами, оглушительно чавкающими под подошвой ботинок. Вся картина создает впечатление борьбы, а разбитые костяшки и сломанные ногти жертвы лишь подтверждают обстановку гостиной.       — Пойду посмотрю вход и окна, может, это взлом с проникновением, — блондинистая макушка быстро выворачивает из комнаты, направляясь в коридор.       — Вряд ли. Но лишним не будет, — бросает напоследок Гук. Здесь все на две персоны: еда, палочки, рюмки, — поэтому очевидным становится то, что компаньон трупа и является источником хаоса квартиры и тела молодого парня. Он же, в свою очередь, принимается расхаживать по комнатам, выискивая новые следы противостояния.       По дороге к двери замечает лишь группу синих жилетов, которые начинают брать мазки бордовой жижи отовсюду: стола, пола, штор, дивана, — проверять отпечатки пальцев на посуде, деревянной коробке, шкафах и полках, всматриваться во все, в поисках любых биологических материалов, начиная от возможно оставшейся крови и заканчивая волосами.       Он выворачивает в сторону небольшой комнатки, которая уставлена кухонной утварью в светлых тонах древесного цвета. Мéста здесь совсем мало, но и оно обустроено сполна. Плотно стоящие тумбы воруют пространство ещё сильнее — на них теснятся различные принадлежности: подставка с ножами, рисоварка, стопка досок для нарезки, милая вазочка с одиноко увядшей лилией. Раковина, забросанная грязной посудой, и навесные шкафы, занимающие добрую половину стен, так и норовят ударить тебя в любой момент, когда ты занят бытовыми хлопотами. Холодильник как таковой отсутствует — его заменяет мини-бар, странным образом гармонирующий с интерьером.       На полу рядом с окном лежит нож. Обычный, самый примитивный кухонный нож. Видимо, его схватили впопыхах, но резко возникшая опасность заставила выронить оружие из-за внезапных изменений обстановки — поэтому нож чист, и на нем нет ни единого следа крови.       Чонгук наклоняется над ним и берет в руки. Вертит со всех сторон — только для подтверждения своих домыслов. Получив подтверждение, он уже хочет положить нож на стол, как острый кончик задевает подушечку указательного пальца, рассекая резину перчатки и кожу. Под собственным незначительным весом лезвие выпускает крохотную каплю крови. Он быстро кладет нож и смотрит на ранку, откуда сочится теплая кровь, зажимая ее ладонью. «Нужно поменять перчатки и убрать кровь с ножа, а то с таким успехом загребут за решётку на пятнадцать лет по своей же глупости. Конечно, шутки шутками, но объясниться будет трудно», — мелькает у него в голове.       Выудив из кармана джинсов вторую пару перчаток, он спешно натягивает их, наплевав на царапину — та вскоре начнет задыхаться в резиновом плену. Кровь с кончика он аккуратно стирает об уже испорченную перчатку, затем еще раз проводит краем футболки. Да, не то чтобы профессионально, но сойдет. Его это в принципе не волнует — всякое может произойти, и париться из-за такой ерунды будет последним, чем он займется сегодня. Хотя его «сегодня» длится еще со вчерашнего дня. И каков шанс, что завтра останется тем же «сегодня»? Он не знает, но чувствует — вероятность высока.       Чимин филигранно проскальзывает мимо криминалистов, замечая в их руках ящики с оборудованием для осмотра места преступления, и возвращается туда, откуда переступил порог этого окаянства. Вплотную подойдя к крепкой входной двери, он наклоняется к замку с наружной стороны. В подъезде дышится легче — здесь нет той тошнотворной вони, что пропитывает квартиру. Присев на корточки, он достает из заднего кармана фонарик и направляет луч прямо в скважину. Идеально гладкий металл, ни единой царапины, указывающей на попытку взлома. Брови чуть приподнимаются. Следующее решение — проверить дверную ручку. Та поддается с легкостью, не шатается, не скрипит. Взлома не было. А слова младшего находят подтверждение.       Окна в здании старые — деревянные, задвижные. Попасть в квартиру при всем желании труда не составит. Возвращаясь в омут событий, что тянет прямиком на дно, помогая кандалами на ногах увязать в глубине еще стремительнее. Лейтенант широкими шагами обходит здание — от одного запотевшего стекла к другому. Закрыто. Лишь одна створка приоткрыта для проветривания, зафиксированная в этом положении. Хочется вдохнуть полной грудью, но едкий сладковато-аммиачный запах пробивает легкие, заставляя зажать рот ладонью. Голова идет кругом, ноги сами несут к выходу — подальше, скорее прочь от этого места.       Но несут они его в спальню, где находится темный силуэт. Стоит напротив полки с книгами и держит одну из них в руках. Издалека ее не узнать — да и Чимину это сделать не удастся: он читает не так много, чтобы разбираться в этом.       Чонгук, вертя в руках массивный фолиант, изучает его со всех сторон. Книга явно старинная — это читается по потертому переплету и вызывает неподдельный интерес. Преодолев пару метров, Пак встает рядом, чуть сбоку, и замечает золотые буквы, вытесненные поверх черного сланца:       — Библия? — изгибает бровь и озвучивает красиво выведенное название вслух. Вскидывает голову на Чона в непонимании, который стоит хмурый как туча. Тот гладит картон ладонью и очерчивает золотые иероглифы. Его ноги топчутся неуверенно, руки терпеливо ждут разрешения раскрыть толстый переплет. От нервов зубы впечатываются во внутреннюю часть нижней губы, терзая сомнениями так же, как и пугливую душу.       Блондин ждет, не напирает. Наблюдает, как под худыми пальцами в перчатках раскрывается книга, останавливаясь где-то в середине. Они аккуратно, бережно перелистывают страницы, пожелтевшие от времени. Наконец достигают заголовка «Премудрости Соломона». Пак, испытывающий гложущее чувство, смотрит на парня рядом, чьи волосы отливают антрацитом под слабым светом из окна. Лицо его нечитаемо — лишь бегающие зрачки, мечущиеся по развороту, выдают его с головой.       Чимин застыл, словно статуя, вросшая ногами в пол и пустившая корни. Кажется, на мгновение он перестал дышать, когда волна предвкушения растекается перед ним дымкой. Брови чуть приподнимаются в слабом удивлении — он боится спугнуть стоящего рядом человека и потому возвращает внимание к книге.       — Праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть: нечестивые привлекли ее и руками и словами, сочли ее другом и исчахли, и заключили союз с нею, ибо они достойны быть ее жребием, — низкий голос разрушает тишину в комнате, разбивая ее подобно тонкому льду на мельчайшие осколки, что растворяются под гнетом слов.       — Почему именно Соломон? — снова переключается со строк на Чонгука, который сжимает края обложки. Они мнутся под его хваткой. Он закрывает Библию и убирает ее обратно на место, пустовавшее минутой ранее.       Чимин отходит в сторону, ближе к полке, и опирается плечом. Сил стоять нет. Он убирает челку с глаз, продолжая буравить того, чьи глаза неожиданно появляются перед ним.       — Человек, ведомый ложью, умрет.       — Скорее умрет человек, живущий правдой, — тихая усмешка, ее звук отражается эхом по комнате.       — Со смерью можно жить.       Потирая лицо ладонью, пытаясь с него стереть накопившуюся усталость, он отходит назад, усаживаясь на низкую кровать с жестким матрасом.       — Ну как там со взломом?       — Все чисто, ты был прав, — Чимин отворачивается к окну, рассматривая стекающие капли. Начался дождь. Рука укладывается на бок, подпирая ноющую поясницу четырьмя пальцами в попытках унять боль.       — Тогда едем обратно в участок.

***

      Теперь они едут в одной машине обратно — там осталась группа криминалистов, а на место преступления уже выехали профайлеры. Чимин по-прежнему сидит на переднем сиденье, за рулем же — Чонгук. Он решает не докучать своими разговорами и, приоткрыв окно, достает пачку сигарет. Рыщет по карманам, чтобы найти затерявшуюся зажигалку, и терпит неудачу. Небольшая коробочка раскрывается, чтобы принять обратно сигарету. Но он боковым зрением замечает, как к нему протянулась рука.       — Спасибо.       Без лишних слов забирает зажигалку, любезно предложенную младшим. Прикуривает со второго раза и устало смотрит на улицу. С неба льет как из ведра: на мокром асфальте начинают появляться лужи, а где-то они только набирают обороты в размере. Худенькие деревья гнутся под силой ветра, который щадить даже не собирается. Он, словно палач, срывает листья со всего, до чего дотягиваются его завывающие лапы.       Ему кажется, что к миру уже никогда не вернутся былые краски, которые он так любил. Еще каких-то жалких два года назад Пак видел в мире только любовь и жизнь, подмечал хорошее в людях и закрывал глаза на все плохое. Зачем зацикливаться на том, что ранит? Он не понимал тогда, что боль — это огонь, а человек — феникс: чтобы возродиться, сначала нужно сгореть. Каким бы добрым ни был человек — блеск в его глазах все равно померкнет. Это неизбежно. Но никто не запрещает искать его снова. Искать не среди пепла и пустых обещаний, а в том, что дарит радость — не в работе, не в долге, не в жертвах, а в простом, хрупком, живом.       Пак добр со всеми, он не считает это качество губительным по отношению к нему — все в пределах разумного. Но мир сопротивляется: окружение выворачивает его поступки наизнанку, перечеркивает мотивы, пытается подменить «быть» на «казаться». Люди не заслужили добра. Они жадные, тщеславные и лицемерные, думают только о собственной шкуре, не страшась в случае чего пожертвовать кем-то. Неважно как — морально или физически. Главное — выплеснуть ненависть на кого-то, самоутвердиться за чужой счет или просто издеваться над человеком: давить, ставить против него его же слова, наблюдать за реакцией и упиваться ею. Люди, которые получают удовольствие от злости, от вида загнанного зверька в угол своими же словами. Он хотел лишь донести свой огонь правды до другого — просто быть услышанным и понятым. Даже если после всей перепалки, он принесет в руки тлеющий уголь своего мнения.       Доброта наказуема — неужели Чимину не знать? Ситуация с Чонгуком — один из тусклых примеров: на милость получил гадость. «Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе» — Пак живет этими словами, но не всегда они действительны, к сожалению. В его руках возможность все исправить, и он ей воспользуется. Даже если придется тысячи раз восставать из пепла. Даже если огнем будет чужая злоба.