part 2
7 января 2026 г., 23:00
Бессонница — страшная вещь. Даже в состоянии сна не удастся сбежать от вихря мыслей.
«Нужно было поступить иначе».
«Зачем я это сказал?»
«Боже, какой позор».
Они плывут по течению глубоких вод воспоминаний, которые вспыхивают яркими вспышками, дезориентируя реальность. Вода эта наполнена смехом — таким громким и звонким. А еще слезами — такими горькими и жгучими. После них остается красная, размытая дорожка пути, свидетельствуя о разрывающей боли. Самое неудивительное — что слез больше. Может, это были слезы радости, которые сдержать в огромном потоке эмоций было невозможно, поэтому окрас этих линий далеко не уродливо-красный. Главное — продолжать чувствовать. Уж лучше прочувствовать весь спектр эмоций, чем лишиться их и больше никогда не понять радости, грусти, злости и страха. Какой бы притягательной и манящей эта мысль ни была, от нее нужно отказаться — как от дорогого человека, что решил отречься от тебя. Эта цель не стоит таких жертв. Люди, теряющие часть своего «я», никогда не испытывают того, что когда-то приносило улыбку, — ведь за ней последовало верное отчаяние горя. Боль настолько поразила разум, что тот отказался транслировать сердцу эту ношу, пытаясь сберечь его от тягости мира. Он просто атрофировал гипоталамус, чтобы больше не реагировать на людей, обстоятельства, воспоминания. Чтобы больше не чувствовать. Есть и возможность утратить память из-за слишком болезненных событий жизни, которые бьют по лицу кнутом в неистовом желании выбить все через черепные трещины. Они, травмируя сознание до такой степени, стирают все. А может, частично — чтобы оградиться от персонального кошмара, который неизбежно таится в провалах прошлого. Все это реально, не выдумки поддельных врачей, великих философов или других важных людишек. Тяжело воспроизвести то, чего не помнишь, но гораздо проще принять то, что не трогает душу. Когда сидишь и пытаешься добраться до недр дорогих сердцу моментов, все сильнее заблуждаешься в лабиринте своего подсознания, путая даты и события между собой. Карта далекого пути сожжена от горечи, а эмоции зарыты на самом дне, закрыты в непроницаемый ящик, добротно перемотанный цепью, чтобы никто не смог выпустить то, что так долго закапывалось внутри. Чимину кажется, что он лежит на своей постели уже часами после неудачной попытки уснуть. Неудачной ее не назвать — подремать все-таки удалось. В ослабевшие руки ложится телефон с треснутым по диагонали экраном. Пять утра. Никакие часы он так не лежит, прошло всего минут тридцать от силы. В мире есть вещи, которые никогда не возвращаются обратно, как бы нам ни хотелось иначе: время, слово, возможность. Время — пытка. Это все, что вертится в голове, потому что оно сыграло с Паком в злую шутку, заставляя теряться в секундах. Он ловил себя на мысли, что очень дерьмово чувствует, как проходят минуты, часы, дни. В мыслях почему-то все бежит впереди него, хотя на деле все иначе и далеко не так, как он себе представляет в свои двадцать девять. Все раньше было по-другому. Время шло с ним в ногу, жизнь была обычной, учеба не была тягостью, как и его начало работы. Телефон в руках вибрирует, оповещая о новом сообщении. Чимин потирает уставшие глаза, которые видят все мутно, будто ему и вовсе видеть не нужно. Разблокировав экран, замечает следующее. « — Доделай отчет по делу из Ханнама. Я бы сам разобрался, но тебе же платят не за красивые глазки». Фокусировка сразу приходит в норму, а вот мозг Пака гложет мысль о том, в каком измерении он сейчас пребывает. И еще Чонгук так и не вернулся домой, оставшись разбираться с бумагами. С каких пор его волнуют чужие заботы? Слишком уж доброе сердце ему досталось в этом черном мире. Честно, ему жаль младшего, но при этом Чимин и не удивлен причине, по которой Гук старше его по званию. Его жизнь — это работа, и времени на личные проблемы в ней просто нет.« — Окей. С чем-то еще помочь? А то такими темпами придется расследовать твою пропажу».
Экран моментально загорается. « — Не стоит, остальным займусь сам». «Мое дело предложить — твое дело отказаться», как говорится. Он не намерен настаивать: дела сами его найдут, да и Чонгук в одном кабинете вместе с ним тоже его не потеряет. Если он сейчас начнет собираться, то приедет в участок к семи утра. В любом случае эта перспектива кажется заманчивее, чем лежать на промятом матрасе в поисках сна. Бессонные ночи напали на него после ухода из отдела в родном городе. Удается отключаться в случае нескольких дней напряженной работы, которой, к слову, в новом месте не пахнет. Совсем не так, как это было месяцем ранее, когда он заморачивался с документами об увольнении. Чимин вспоминает эти дни как ужасную пытку, потому что по-хорошему никто его отпускать не хотел. Уж слишком ценный сотрудник, на котором в основном отделение и держалось на плаву в тихом городке. Пришел Пак с заявлением решительно, потому что желания оставаться в этом месте не было. Потому что всё вокруг давило: и знакомые дома с улицами, и маленькие магазинчики с продуктами — все вызывало град колющей тревоги вперемешку с печалью, что подобна стае мерзких сверчков, охвативших грудную клетку. Его стремление уволиться приняли изначально за глупое ребячество, и начальник, очень суровый мужчина средних лет, вытер одинокую слезу смеха. Но чем дольше он смотрел на серьезное лицо Чимина, тем больше понимал, что никто здесь с ним шутки не шутит и парень настроен более чем решительно. Мольба не сработала — это достаточно очевидный вывод, поэтому следом полетели крики, упреки и полный отказ подписывать уже разорванную к чертям бумажку. Блондина это особо не удивило, он и не ожидал того, что без «боя» его никто не отпустит. Только с седьмой попытки мужчина, с горечью и прибавившимися седыми волосами, расписался и поставил печать, сказав напоследок: «Мы всегда будем тебе рады». Намек был прекрасно понят Паком, но также быстро пролетел мимо ушей. Подъем с постели дается нелегко. Он двигается в сторону ванной комнаты, чтобы лечь в горячую воду и немного понежиться, освободить пустую, забитую черепную коробку от гнетущей тишины и роя мыслей. Ему некуда спешить. Пак уже подходит к двери, хватается за шатающуюся ручку, которую обещает починить сам себе уже неделю, и теряет зрение. Вокруг — непроглядная тьма, виски сдавливает обручем, полная потерянность в пространстве. Стараясь удержать равновесие, Чимин хватается второй рукой за стену, впивается в нее ногтями как может, а ручка под его хваткой уже неприятно скрипит, оповещая о том, что он сейчас доломает ее вконец. Все это длится от силы минуты две, как перед ним резко появляется образ знакомого интерьера. Пальцы трут веки, будто пытаясь настроить механизм в норму, но глаза — не шестеренки, работающие строго по времени. Как он оказался лежащим в ванной — не помнит, да ему это и не так важно. Чимин просто хочет расслабиться. Хотя бы сейчас. Хотя бы на полчаса. Вся картинка рябит перед ним. Он откидывается на задний борт и на мгновение отключается. Все дается с трудом, особенно по утрам, даже если твоя дисциплина выдрессирована до идеала. Все тело наполняется свинцом, а вода приятно обволакивает и обжигает кожу, вызывая табуны мурашек, которые волнами покрывают его. Будь у него в запасе вечность, лежал бы так часами и наплевал бы на время, которое так и не получилось поймать за хвост, встать с ним рядом и идти в ногу — а не бежать или волочиться сзади. Выходить не хочется, но почему-то мозг тарабанит: пора, удовольствие затянулось, а дела ждут его, как верные псы. Они никогда Чимина и не покидали, всегда маячили перед ним, напоминая о своей важной особе. Вылезая, он ставит мокрые ноги на мягкий коврик, который защищает от подлого и скользкого кафеля. Стоит перед зеркалом и видит в запотевшей поверхности собственное, нечеткое отражение. Рука проходит одним движением по стеклу, собирая в себя осевшую воду. Перед ним стоит уставшее тело, разгоряченное водой адской температуры. Покрасневшая кожа, на которой местами располагаются несколько незначительных гематом. Какие-то из них фиолетово-синюшного цвета, какие-то сходят на нет, показывая это своим зеленовато-желтым оттенком, будто прощаясь с хозяином. Они освобождают его от своего присутствия. Взгляд ползет по телу медленно, не желая сталкиваться с лицом, которое явно будет выглядеть пугающе. Мокрые растрепанные волосы с идеальным блондом, опухшие веки и красные белки глаз, которые неприятно ноют при обыкновенной нужде моргать, чтобы не превратить орган в засохший изюм. Приплюснутый нос также пострадал от отека, а щеки своими габаритами вызывают одну мысль — закрыть глаза. Пухлые губы красуются на лице в своем грустном и унылом существовании, уголки беспощадно припечатаны вниз, будто гвоздями, заставляя весь образ Чимина быть безэмоциональным и уставшим. Ничего удивительного парень в себе не замечает. Все стабильно — и это добавляет капельку спокойствия в столь суровое положение. Это больше напоминает каплю водки в стакане сока: бессмысленно и нелепо. Любить себя — непосильная тягость. Нет, это нелегко, в этом деле всегда присутствуют труд и неуправляемый страх перед самим собой. Видеть в отражении себя уродливого и никчемного — особенно когда желание разглядеть в этом человеке кого-то другого достигает апогея. Кого-то вроде из собственной мечты, чего-то из разряда идеального и нереального. Настолько прекрасного, что посеребренное стекло треснет, протестуя против выдуманной действительности. Если бы все было так просто — посмотреть и подумать, — то каждый был бы красивым до катаракты за зрачками и рвотного позыва в глотке. Любить себя больно. Это каждый день бороться с воспаленным разумом, принимать каждый изъян, морщинку, складку. Жаль, что от своего тела не сбежишь, а как пластилин его не поменяешь и не придашь форму сокровенного желания. Остается лишь с раздробленными осколками в глазах смотреть на то, в кого ты превратился. Он отворачивается, не в силах больше разглядывать свое лицо и тело, до которого пронырливый взгляд не добрался целиком. Надевает нижнее белье и плетется на кухню. Нужно поесть — вот что посещает его мысли, иначе он так и свалится с ног. Вообще, аппетит его покинул, как и сон, но не до конца; желудок дает о себе знать, и Чимин не вправе ему отказать, потому что иметь недомогание в его расписании не значится. Потому что и без этого хватает событий в непростой жизни. Кухня — то место, где он появляется реже всего, предпочитая нормальной еде быстрые перекусы. Здесь чисто и неуютно, словно попадаешь в совершенно другую часть квартиры, куда не ступала нога человека. Ничего не стоит на тумбах, все убрано по выдвижным или настенным ящикам, прячась от людских глаз. Холодильник приветствует его ослепительным белым светом, контрастирующим с рассветным солнцем. Внутри стоит контейнер с заказанной вчера едой. Чимин непривередлив, и поэтому это сойдет на худой конец. Он вынимает пластик с едой и ставит на стол. Ковыряется в нем палочками в надежде, что от этих действий аппетит возрастет. Ему нужно поесть, даже «через не хочу». Ближайший прием пищи его ждет неизвестно когда.***
Вдоль проселочной дороги не спеша едет дорогая машина. Чем ближе он подъезжает к месту, тем угрюмее становится на улице, полностью передавая его внутреннее состояние. Тоска окутала воздух, заставляя ветви серых деревьев склонить голову перед ним. Тучи такие же темные и густые, как последние дни, не дают надежды на солнечную погоду. Еще несколько минут ранее из-за них пробивались редкие, теплые лучи солнца, озаряя своей яркостью все и наполняя жизнью то, что давно умерло. Но каждый бессилен перед кем-то или чем-то: как солнце перед грозными облаками, как влюбленный перед любовью, как человек перед смертью. Ветер глухими дуновениями срывает последние листья с голых стволов, полностью обнажая их. Они беззащитны и робки, их ветки трещат от любых деяний, упорно пытаясь не сломаться в ту же секунду. Чонгук не помнит, когда последний раз приезжал сюда. Он и не хочет, потому что стыдно. Будь в сутках больше времени, он бывал бы здесь чаще. Будь шанс вернуться в прошлое, он бы все исправил. На душе неспокойно, все окружение погружает его в дальний путь размышлений ни о чем. В голове рой мыслей резко превращается в умиротворяющую тишину. Его внимание рассеяно, он даже не замечает, как на автомате подъезжает к невысокому холму с протоптанными дорожками, что стремятся покорить миловидный бугор равнины. Тормозит. Руки лежат на руле, а голова бессильно опускается. Сил смотреть нет. Осознание приходит с запозданием, скромно стучится в двери и напоминает, что времени нет. Машина тихо закрывается, а ключи от нее ныряют в задний карман широких спортивных штанов. Уверенными шагами забирается в высь, проходя забор с будкой охранника, который, видимо, уснул сладко посапывая, после утомительной рабочей ночи. Шаги замедляются все сильнее, когда Чонгук начинает приближаться. Сердце стучит в бешеном танце под руку со страхом, мягко окутывая несчастную мышцу со всех сторон. Кровь в жилах стынет, а пальцы начинают суматошно подергиваться от нервов, поэтому рука осторожно тянется к пачке сигарет с новой зажигалкой, купленной в магазине возле дома, куда он успел заскочить переодеться и бегло принять душ. Зубы цепляются за фильтр, а дрожащие пальцы пытаются воссоздать искру, что получается не сразу. Терпкий дым рассеивается в воздухе, а после уносится ветром, который указывает направление в нужную сторону. Затяжка. Долгая, желанная и успокаивающая внутреннего зверя, что не может найти себе места в ослабшем теле. И имя ему — паника. Только здесь она властвует над Чонгуком, только здесь он дает ей волю, не препятствуя. Ноги останавливаются перед небольшим огороженным участком земли, на котором мирно лежит плитка. На ней находятся свежие цветы — розовые лилии. Букет не скромничает в своем размере: Чонгук насчитал двадцать прелестных цветков. К горлу подкрадывается противный ком, который он пытается проглотить всеми силами, желая избавиться от ноющей пустоты. Получается спустя небольшое количество попыток. Красные глаза буравят надпись на мраморе, не в силах отвести своего взгляда. Его здесь не было полгода. — Привет, мам, — слезы предательски наваливаются, но он держится. — Прости меня, я долго тебя не навещал, — голос под конец садится, срываясь на шепот. — Я скучал. В поисках поддержки его поясница находит край несчастного забора с облезшей краской, чтобы удержать подкашивающиеся ноги. А взгляд на портрете надгробия. Большие и добрые глаза так и норовят проникнуть в душу. Что ж, у них это получается без препятствий — заглянуть в самую суть, в самое глубокое дно и коснуться его. Рука тянется к тлеющей сигарете, отнимая ее в свои владения. Влага скатывается по щеке крупной струей, не в состоянии сдержать напора накатывающихся слез. Он не выдержал.***
Время пути уже достигает десяти минут, он сам не замечает, как одна треть пути осталась позади и до участка осталось совсем ничего. Глаза впиваются в номер автомобиля перед ним, стараясь сконцентрироваться на чем угодно. Они горят до такой степени, что это можно сравнить с залитым чистейшим спиртом. Спина расслаблена и опирается полностью на кожаную обивку водительского сиденья, руки также пребывают в состоянии покоя, только нога изредка выжимает газ, чтобы продолжать улиточные передвижения в пробке. Чимин смотрит на часы, где верно приближается отметка в семь утра, а у него в голове стрелка медленно приближается к отметке выгорания. Ехать всего ничего, но это ощущение дороги его преследует уже битый час, а не жалких десять минут. Время он не чувствует, поэтому не до конца осознает, как припарковал машину и оказался перед участком, но такие провалы в реальности его уже не беспокоят. Он привык к ним, адаптировался, из-за чего резкие перемены его никак не трогают. Заблокировав авто, он быстро рассекает небольшой обустроенный дворик и проскальзывает в дверь здания. На работе Пак чувствует себя намного лучше, особенно когда есть перечень дел, хоть и таких небольших. В его голове всплывает мысль съездить с Гуком на опрос свидетелей, чтобы увеличить список занятости, но быстро отметает этот вариант, потому что с их разговора прошло уже около двух часов. Вероятно, Чонгук именно этим сейчас и занят. Кабинет приветствует своей удивительной свежестью, в отличие от душных коридоров здания. Пол отделан деревом цвета бренди, столы же, сделанные из светлого металла с пластиком, демонстрируют свою надежность, находясь левее центра помещения. Они стоят друг напротив друга, а за ними пристроились рабочие кресла — совсем простенькие и удобные, из кожи черного цвета. Практически вся стена устелена шкафами с вместительными полками, которые под завязку забиты различными папками и документами. Где-то его взгляд находит личные вещи угрюмого капитана, а с противоположной стороны он замечает диван, отделанный кожей кремового цвета. Напротив двери его встречает большое окно с чистым подоконником, на котором стоит горшок с белой лилией. Чимин обожает эти цветы, поэтому уверен, что эта одинокая красавица станет его отдушиной в серости будних дней. Наверху виднеются поднятые жалюзи — опускать их не хочется — в надежде, что из-за туч выглянет пропадающее солнце. Он подходит к своему рабочему месту и включает компьютер, на который Чонгук предусмотрительно загрузил незаконченный отчет по вчерашнему убийству. Файл открывает сразу и принимается изучать внесенные данные. Половину работы этот трудоголик благополучно сделал, но сведений от криминалистов нет, как и от не опрошенных свидетелей. Он, не желая медлить, приступает к делу: запрашивает информации из отдела криминалистики, после чего печатает, звонко нажимая по клавишам. На телефон Чимина приходит сообщение, которое привлекает его внимание спустя некоторое время. «— Я отправил опрос свидетелей. Напиши по нему протокол, а после внеси в отчет». На почту тут же приходит уведомление, и тяжелый вздох не заставляет себя ждать. Больше его забавляет тот факт, что младший рассказывает все, что нужно сделать, будто с ним работает не полноценный сотрудник с ценным багажом знаний, а младенец, который и двух слов связать не может. В общем, его это не волнует — пускай хоть подробную инструкцию вышлет, если захочет так заморочиться. На послание Чонгука он решает не отвечать, полностью погружаясь в работу. Время летит несоизмеримо быстро, поэтому с протоколом он расправился мгновенно. Осталось сделать сводку предоставленных данных и отчет будет готов. Пак полностью погружен в компьютер, он и глазом не повел, когда в кабинет зашел Хосок, который не мог привлечь внимание нового коллеги к себе около пяти минут: — Чимин? — фигура начальства властно возвышается сбоку от него, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Зачем Вы так пугаете? — уже ровный голос вырывается с губ, стараясь затушить легкий испуг, словно слабо тлеющий фитиль старой свечи. — Давай лучше на «ты», не стоит этих формальностей, — добродушная улыбка расцветает на чужом лице, а резко возникшая рука на плече блондина аккуратно сжимает его. — Где наш любимый попугай? — Понятия не имею, — он откидывается на спинку кресла, давая сладостные мгновения расслабленности затекшей спине, а пальцы принимаются растирать веки, с которых практически сошла отечность. — Он лишь сказал мне заняться отчетом, а сам, похоже, опрашивал свидетелей. Хосок поджимает губы и еле кивает в знак понимания. Кто бы сомневался в том, что Чонгук допустит Пака до дела больше, чем поход на первое место преступления? Наверное, только Чимин, но не Хосок. Он знает этого парнишку еще с тех пор, когда у того молоко на губах не обсохло, когда он бегал угорелой звездой по школьным коридорам, устраивая козни любому неугодному и уж очень дотошному учителю литературы. Это все предсказуемо настолько, что кофейная гуща здесь не нужна, да и к гадалке ходить тоже не стоит, но никогда не нужно исключать все возможные проценты. Если потребуется, он еще после Чимина этот отчет десять раз проверит. — Займись его отчетом по поводу угона машины, он будет тебе признателен, — Чон старший мягко провел ладонью по блондинистым волосам, а после взъерошил их, оставляя после своих действий небольшой беспорядок, прежде чем покинуть кабинет. Чимин на это не отвечает, даже если бы хотел — не успел. Тратить время на бессмысленное безделье он не хочет. Ему сложно привыкнуть к этому: Пак должен быть занят постоянно, чем угодно, иначе пропадет, а возвращение в реальность может затянуться на долгий срок. Глаза смотрят на горящий монитор, а руки сами тянутся к клавиатуре, чтобы продолжить бурную деятельность, как только мозг дотянется до другого конца обрыва, где его смирно ждет незаконченная мысль. Из приоткрытого окна слышится гам: рев автомобилей; шелест деревьев, который в шуме буйного потока звуков становится трудно уловить. Теплое солнце так и не выглянуло из-за туч, продолжая оставаться в их тени. Зато яростный раскат грома сумел ярко заявить о себе, знаменуя скорый дождь. За бумажками Чимин сидит около часа. Отчет по угону оказался практически доделанным, даже запрашивать сведения из других отделов не потребовалось — все лежало в той же папке, ему нужно только дополнить все анализом из отдела психоаналитики, поэтому он оперативно расправится с ним. Доделывая последние штрихи, Чимин отвлекся на резко хлопнувшую дверь. Взгляд сам по себе устремился за пределы экрана. Появление Чонгука оказалось громким, только вид его не очень-то бодрый. Синяки под глазами разрослись так, что те просто проваливались в череп. Веки опухли и покраснели от недостатка сна, взгляд пустой, потухший. Он выглядит так, будто не работал всю ночь, а подписывал контракты отчаянных людей на продажу души с самим дьяволом в напарниках. А сгорбившаяся спина под натиском ответственности только дополняла удручающую картину. Чимин не был бы собой, если бы его сердце не сжалось от состояния младшего. Правда, как бы по-ублюдски тот себя ни вел, ему все равно жаль этого парня. — Ты доделал отчет? — севший голос больно режет по ушам, заставляя сжать губы в напряженную нить. — Да. Сейчас доделываю отчет по угону, — кивает в сторону компьютера и листает колесиком мышки в самый низ, чтобы продемонстрировать этап работы подкравшейся фигуре. — Спасибо, Чимин, — обессиленные руки трут лицо в попытке вернуть ему здоровый вид, но здесь все бесполезно, кроме сна — очень желательно качественного и долгого, но предчувствие подсказывает, что это, к сожалению, недосягаемая привилегия, как высший пилотаж. Такой похвалы для старшего более чем достаточно, чтобы понять, что проделанная работа была не впустую, да и одного лишь внешнего вида было бы вполне достаточно, чтобы это осознать. Он не думал, что так быстро сможет сменить гнев на милость, но оказывается, обычной безвозмездной помощи хватает, чтобы завоевать каплю расположения такого человека, как Чонгук. Еще с их совместного дела стало ясно, что тот не ценит пустых слов. Его мир состоит только из действий, ему не важны добрые фразочки и поддержка. — Я прилягу ненадолго. Если позвонят — разбуди, — просит Чонгук измученным голосом, который больше походит на голос брошенного лебедя своей драгоценной парой. Чимин лишь кивает на его слова и возвращается к технике с кипящей работой, которая совсем не кстати заканчивается. Время скоротечно в этот миг для него, поэтому документы были выполнены достаточно быстро, так же быстро, как и слух уловил тихое сопение громоздкого тела на диване. Взгляд в порыве срочного перерыва от яркости компьютера устремляется в комнату. Мысли сами лезут в тихую гладь потока разума, заставляя ее превратиться в бушующую реку. Чонгук странный — такой вывод сам напрашивается в пшеничную голову, приводя в доказательство различные воспоминания и доводы со вчера и сегодня. Хоть понятие суток у него очень перевернуто и извращено во всем своем существовании, это никак не мешает продолжать «воде» гнуть свою линию. Характер его черствый, как оставленная горбушка хлеба за семейным столом, потому что буквально дюжину часов назад младший отказывался его воспринимать в принципе как коллегу, но уже на месте преступления его толстый лед начал немного оттаивать. Чимин это понял по тому, как Чонгук поделился чем-то сокровенным во время их пребывания в спальне, будто открывая небольшой участок своей души, что давалось ему с непосильным трудом. Он жесткий, грубый, бескомпромиссный и четко убежденный своей правдой человек, но что-то в нем все равно тянется к людям, вне зависимости от обстоятельств. Пак это понял, когда они ехали уже обратно в участок, только вот причина его двустороннего поведения неясна, так же как и погода за окном. У него нет желания копаться в чужом мире и его черноте, что, видимо, поглотила собой огромную часть человека, оставляя за собой запах смрада и увядших цветов. Сам того не замечая, его взор оказался устремлен прямиком на мирно спящего парня, который прибрал свои руки к груди. Он лежит так, что создается впечатление, будто он охраняет самое сокровенное, что у него есть — сердце. И Чимин уверен в этом убеждении троекратно — он не злой, а раненый человек. Причем сильно и болезненно, поэтому и старается эту рану спрятать, чтобы надоедливые люди даже не пытались прикоснуться к ней с желанием «помочь». Если доброта в Чимине кипит, чуть ли не льется за края, что может прозвучать довольно забавно, то у Чонгука она запечатана желтыми лентами, свидетельствуя о том, что там произошло страшное беззаконие. Только вычислять виновника у Пака сил нет, и он считает, что их уже никогда не будет. А может он ошибается и Чонгук просто упертый мудак. И пускай он оценивает это решение как самое правильное, никто не страхует его от того, как он может пожалеть об этом когда-нибудь там, в туманном будущем. Знаете, люди, у которых не сработал парашют, тоже жалеют в последний момент.***
Звонок рабочего телефона бьет по ушам чугунной сковородкой, но вот несчастная голова уже получила черепно-мозговую травму от сладостного сна и не способна расслышать эти удары. В этой жалкой коробке одно единственное заветное желание — еще 5 минут. Только вот работа — это не любимая матушка, она ждать не собирается. Ее вообще не колышет, спишь ли ты, успел ли покушать или есть ли у тебя зимняя куртка в морозное время года. Жаль только одного — что его мать вряд ли это волнует. По крайней мере так думает Чонгук, когда разлепляет свои склеенные веки. Кажется, что клей растянулся в противные струйки перед глазами, но это всего лишь непривыкшее зрение, когда организм находится в статусе «активен». Шея ноет при попытке повернуться, потому что диван хоть и роскошь для сна в условиях рабочего кабинета, но все равно не сравнится с мягким матрасом и чистыми простынями. Перед ним достаточно уморительная картина: Чимин, до которого мерзкий звон аппарата добрался раньше, сидит лохматый, с надутыми губами и прикрытыми глазами. Он напоминает скорее модную мадам с ботоксом в мягких розовых устах. Блондин что-то мычит в трубку, подпирая тяжелую голову рукой. Вздыхает с такой усталостью, будто он решает проблемы мирового уровня, иногда переспрашивая человека на другом конце провода: «Извините, что вы сказали? Какое произведение? А… преступление». И после этой фразы Чонгук напрягается. Ведь ниточка мысли потихоньку догоняет витающий разум и вручает ему острую иглу, заставляя работать, а в качестве материала отдает себя, словно в жертву. Преступление? Неужели меньше чем за сутки могло повториться еще одно? А если характер такой же? Хмурые брови лишь доказывают сосредоточенную работу мозга, а из рта выходят хриплые звуки, которые быстро переходят в кашель: — Что там? — как только жадные легкие дорываются до сладостного кислорода, эти слова первыми слетают с языка. Он кладет ладонь на шею и начинает разминать затекшие мышцы, надеясь вскоре избавиться от ноющей боли. — Я вас понял, будем через двадцать минут, — он кладет трубку, осознавая, что сон как рукой сняло, а те в свою очередь тянутся к лицу. Ладони сгоняют остатки блаженного сна, заставляя рассудок в срочном порядке прийти в норму, иначе Чимин намеревается лицо натирать ледяной водой хоть из самой Антарктиды или грубой наждачной бумагой. Он переводит взгляд на своего напарника, который больше ему напоминает незаконно пробравшегося бездомного в кабинет. Лицо его опухло не из-за недостатка сна, а от доброй доли сорокаградусного алкоголя. Только вот на насмешки и стеб времени нет. — Опять убийство с элементами каннибализма. Самые страшные доводы подтвердились. Злосчастный рой тишины, подобный улью с осами, разрывается незамедлительно. Неужели преступник настолько смел и уверен в собственной недосягаемости, что, не стыдясь ничего, устраивает нападение сразу на следующие сутки? А если несчастный человек поплатился жизнью еще вчера? Потому что результаты судмедэкспертизы еще не были готовы на сегодняшний день, чтобы узнать время смерти прошлой жертвы — на это нужно куда больше времени, чем содержит в себе один убогий день. Злость начинает барабанить по всему телу, заставляя ощущать рядом с Чонгуком обострение электростатического поля. Вы когда-нибудь сдерживали себя при других людях? Стараясь не заплакать от колкой фразы или же душераздирающих событий этой несправедливой жизни, что не оставляет в покое ни на жалкую секунду. А может, запихивали глубоко в себя все свое негодование, прикусывая язык, чтобы не сказать парочку острых слов и приправить все это небоскребным матом? Иногда мы сами не осознаем того, на что способны, или того, что так длительно держим в себе, — что фонтаном, нет, даже гейзером может из нас взорваться. К сожалению, никто не имеет страховки, как автомобили, чтобы в подобной ситуации иметь полную компенсацию своим действиям. Будь то стирание памяти лишним глазам и ушам, или перемещение в прошлое для исправления ошибки, за которую вы будете винить себя вечность. А оправданием своему отвратительному состоянию от вскрытых чувств будет: «Нехуй ныть и срываться на всех подряд». Потому что жалобы — слабость, а слезы — доказательство. Какой ты сильный, если банально совладать с самим собой не можешь? Полное описание травмированного восприятия себя и своих ощущений. Здесь всего два варианта: стать пластиковой куклой и напрочь лишиться всех чувств либо идти сквозь боль и ненависть к себе, пока проявление собственных эмоций не станет нормой и больной мозг прекратит реагировать на это как на катастрофу мирового масштаба. Увы, не все выбирают второй путь и делают из себя моральных калек, которые даже улыбнуться не могут. Что уж говорить про нечто большее и великое? Чонгук в этот момент не имеет никаких путей — он прокладывает собственный, потому что терпение его необъятное, как горизонт, а чаша глубока, как самая низкая точка Тихого океана. Он просто не достиг того состояния, когда переполнен своими сожранными эмоциями настолько, что девать их некуда. И четко понимает это, поэтому позволяет себе такие опрометчивые и умные вещи одновременно. Опрометчивы они лишь по отношению к нему самому, а умные — уже касательно окружения. Он готов терпеть долго и много, сколько не стерпит самая сильная и влюбленная девушка от своего тирана-паренька. Это в генах у него заложено, потому что за свои слезы он поплатился давно и сполна, как и за несдержанную агрессию. Больше этого недоразумения Чонгук не допустит никогда.***
На тонированном стекле появляются мелкие капли моросящего дождя, который скромно крадется по улице, подобно извинениям за усиливающийся ветер перед началом сильнейшей бури. Дорога выглядит сухой, но это ненадолго. В местах с большим скоплением теней еще остались мокрые участки, напоминая о вчерашнем ненастье. Контраст природы дает о себе знать: в голове все также перевернуто, как и при резкой смене обстановки. У кладбища все было ярко, сухо и безжизненно. Деревья, расставшиеся со своей зеленью, выглядели одиноко и тоскливо, а кривые и хлипкие ветки выражали слабость и скорбь. Но солнце светило по-доброму, грело своими редкими лучами, пытаясь спасти от холода. Здесь же все тускло, мокро и почему-то тоже безжизненно — даже несмотря на деревья с сочными листьями, бутоны милейших цветов на кустах, высокую траву, танцующую с порывами воздуха, что так и норовит всю жизнь прикончить своей безжалостной силой, которая увеличивается в своем размере. Погода ухудшается с каждым днем. А может, это вселенная дает такие немые намеки, что будущее страшное, что нужно быть начеку, а лучше вообще его не узнавать и сменить ход судьбы на более благоприятный. Чонгук как раз это и пытается сделать. В машине душно до чертиков перед глазами. Все вокруг пропитано пылкой злобой и сигаретами Чимина; он все такой же сонный, как и в кабинете, сидит рядом с ним. Лейтенант пропустил этап стеснения и сразу начал осваиваться в капитанской машине, настраивая пассажирское кресло под себя. Он уперся одной ногой в торпеду, откидываясь назад. Выяснять отношения с ним не хочется, потому что препираться нет смысла: им в любом случае придется работать вместе. Радует то, что Гук успел немного привести в порядок весь бардак на голове, который подарил ему необходимый дневной сон, в отличие от Пака. Мысль даже не успевает дойти, как руки сами нажимают на кнопку и опускают стекло у водительского сиденья, впуская в салон автомобиля свежий, не пропитанный табаком, воздух. Пока время дает шанс — надо воспользоваться, потому что позже окно уже не откроешь из-за буйствующего ливня. Ветер легонько и весело играется с пшеничными прядями волос его напарника, заставляя щекотать приплюснутый нос, отчего он забавно морщится. Шквал проносится и по его лицу, заставляя мгновенно стряхнуть остатки томного сна. На удивление дорога чистая, пробок не наблюдается и в помине, а время прибытия стремительно уменьшается. С одной стороны, это очень даже радует, с другой — рассматривать все это не очень-то и хочется. Он сам и понять свою реакцию не может. За столько лет его агрессия не убавилась даже на жалкий процент, что уж говорить о большем. Чонгук искренне, иногда — лишь изредка по вечерам, думает об этом и ужасается собственной натуре. Откуда в нем столько ненависти? Частые погружения в воспоминания прошлого давали свои плоды, напоминая забывшемуся парню, кто доводил его до невозможности адекватно стоять на ногах. Неужели это передается по наследству? Если да, то он бы хотел самолично себе вены вспороть из-за страха и осознания того, что может сотворить, будучи в этом котле свирепых эмоций, которые стремительно сжирают не то что с головой, а со всеми потрохами. На память лишь в те секунды приходили утешительные доводы, что рукоприкладством он не занимался в собственных целях, чтобы самоутвердиться и получить наслаждение. Даже больше — он не понимает, как насилие может доставлять удовольствие? Как чужие страдания, слезы и кровь могут быть усладой для глаз? Будь он таким же психопатом, что тогда забыл на своей работе? Все очень просто — он не такой и даже близко к таким людям не относится. Здраво оценивая это, следователь старается свой извращенный ум, помешанный на самобичевании, угомониться. Копаться в травматическом прошлом нет ни желания, ни сил. Перед черной машиной уже показывается спальный район с ухоженными клумбами цветов и других растений, которые так обожают престарелые женщины и порхают над ними, словно бабочки, стараясь окружить заботой не меньше, чем родных внуков и внучек. На первый взгляд все относительно спокойно и примитивно, только вот муравейник, скопившийся возле двери одной из парадных дома, напоминает, что здесь нет места спокойствию. Люди толкаются, особо любопытные предпринимают попытки просочиться сквозь полицейских, что так отважно охраняют толику здания, которое охватило всеобщее внимание. — Нормально народу собралось, — блондин бросает докуренную сигарету в приоткрытое окно авто, которое успел опустить по пути, пока грозовая туча в виде Чонгука была погружена в свои размышления. — Держись за мной, белобрысый, а то бабки растащат на амулеты. Вдруг бес вселился, — издевательский смешок раздался под звук открытия двери; напоследок Чонгук подмигивает старшему, а следующие матные словечки были заглушены громким хлопком, лишь доказывая одержимость. Чимин так и оставляет в салоне кричащее «долбоеб», поэтому стремглав оказывается рядом с младшим. Парочка не без труда пытается просочиться сквозь толпу, которая стала огромной преградой из репейника, вечно хватающей их за руки, одежду, — разве что несчастные пряди волос остались целы; она топтала им по ногам, негодуя с разных сторон: «Куда прете?!». Все-таки люди эгоистичны и самолюбивы, потому что пускать их не хотели, как и уступать место поближе к эпицентру происходящего. Даже такая мелочь говорит сама за себя. Человечество прогнило давно, а на путь исправления вставать не собирается никто. — Дорогу, блять. Вам тут че, медом намазано?! — Чонгук не то что кричит, скорее утробно рычит от недовольства. Ситуацию это мало чем исправило, зато небольшая часть скопившейся злобы нашла выход в своем проявлении. В конце концов удача улыбнулась им: ведь тот отважный полицейский, завидев знакомую фигуру капитана, сразу признал его без всяких удостоверений, помогая тому преодолеть наглый сгусток людей, жаль не в самом начале пути. Схватив Пака покрепче за локоть, он без церемоний начал расталкивать всех, а Чимин помогал ему, без стеснения пихая плотно стоящие тела. Чонгук впереди попеременно каждому возникшему на дороге добавлял сверху, помимо грубых толчков, пару лестных слов, раскапывая себе проход и наконец выскакивая на зону «безопасности». Поблагодарив юного коллегу слабым кивком и одновременно приветствуясь таким образом, он замечает, как его напарник уже направился в сторону места преступления. Тратить время на ненужные формальности он не собирается, да и помощь была оказана далеко не лейтенанту, которого здесь никто не знает. Зачем тогда вообще останавливаться? Лестница под ним пролетает, а каждая вторая ступенька даже не затрагивается. Пока старший поднимается, ему дают пару перчаток, которую он натягивает на руки, встречаясь пальцами с капризным латексом, пускающим далеко не все пальцы в свою защиту. Сердце находится в тревожном предвкушении. Он волнуется, как и во все прошлые разы, — эти ощущения не унять, да и пытаться бессмысленно, потому что никогда не получится предугадать, что тебя будет ожидать за дверью квартиры и какие зверства придется лицезреть на сей раз. Желтая лента виднеется на одном из проемов, рядом стоит пара мужчин в форме, на случай внезапно прибивших соседей, потому что сегодня люди уж очень назойливые. Рука хватает яркие полосы и поднимает их выше, чтобы сильно не сгибать спину. Первое, что замечает блондин, так это отсутствие трупного смрада в помещении. Новость хоть и приятная, но не сильно обнадеживает. Сзади уже слышатся шаги подоспевшего Чонгука, идущего по пятам за ним. Они вместе заходят в комнату, наблюдая ужасающую картину. Если бы существовал выбор, они ни за что на свете не согласились бы увидеть это. Но выбора нет. На кровати в пастельных оттенках с рисунками мелких цветков лежит девушка в легком, как перышко, платье розового цвета. Ее лицо застыло в предсмертной агонии с трагично заломленными бровями и распахнутыми оленьими глазами. Губы, если таковыми их можно еще назвать, истерзаны нечеловеческими ласками, которые переходят на щеку, открывая вид на расслабленную челюсть с рядами зубов, где заметны небольшие неровности в расположении. Десна пострадали, они покрыты небольшими красноватыми линиями. Верхний резец оголен, являя взору корень несчастного зуба. Тронь его — и он упадет, подобно сталактиту в пещере. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы вызвать табун мелких мурашек, остающихся гусиной кожей. От легкого зловонного запаха крови расширяются ноздри. Локоны вьющихся волос цвета темного шоколада распластаны по одеялу. Руки лежат на теле смирно, словно бросая попытки отбиться от убийцы; на кистях видны покраснения — видимо, ее держали крепкой хваткой. На предплечье нет кожи и верхнего слоя мышц вплоть до лучезапястного сустава. Торчат лишь ошметки бывших нервных тканей. Заметны вены, мелкие сосуды и лучевая артерия, из которой давно вытекла вся жизненная жидкость, образовав огромное пятно на платье и простыне. Хрящи, окружившие сустав мелкими кусочками, застряли в ране, что наводит на мысль: это не человек, а псина грызла кость. Из всех увечий именно это выглядит свежее всего. Создается впечатление ненасытности — будто тех издевательств, что были ниже, показалось мало и хотелось еще, как заблудившемуся путнику в пустыне испить воды. Подол платья порван и задран наверх, показывая, где было сосредоточено все надругательство над нежной девушкой. Ее ноги согнуты в коленях, на одном из которых заметен след от зубастой пасти. Они широко расставлены на матрасе, а нижнее белье валяется рядом ненужным тряпьем. Внутренняя часть бедра находится в полном ужасе: выглядит так, будто ею перекусили перед самой главной трапезой. Возле лона нет мягких тканей вплоть до кости — на ней видны углубления от жадных клыков. Половые губы изувечены: одна из них вовсе отсутствует, вторая жутким куском мяса свисает с женского естества. Должно быть, голодающий впопыхах упустил столь прелестный десерт. Все забрызгано кровью, а в воздухе так и стоят фантомные крики о помощи, которые молотом бьют по заложенным ушам. Клитора также не наблюдается, а все близлежащие участки находятся в пугающем состоянии, где совсем не осталось живого места — лишь месиво из мускулатуры, подкожной клетчатки и алой влаги. Уретра вместе с влагалищем разодраны: больше не имея собственных границ, они превратились в одно целое. На едва выглядывающих ягодицах заметны укусы и растерзанная кожа. Лобок позволяет заметить глубокие порезы — словно волк вцепился в непослушную добычу и для большей фиксации пустил в нее свои когти. Собственное тело оцепенело: Чимину кажется, что сделай он шаг — и рухнет скульптурой. Во рту смесь неприятного привкуса табака и подступающей рвоты, которые воедино сплетаются в резком изобилии слюны. Пальцы ныряют в передние карманы джинсов, находя там свою опору. Глубокий вдох через нос позволяет немного унять обычную реакцию организма на извращенную смерть. Вокруг практически нет следов борьбы, лишь ваза с тремя белоснежными лилиями валяется на полу и рядом с ней лужа убежавшей убежавшей воды. — Очень символично… — первым тишину нарушает Чимин, смачивая пересохшие губы быстрым движением языка. Он медленно подходит к бездыханному телу, ощущая сильное напряжением в ногах. Испытывая желание скорее развернуться, чтобы не смотреть на пытки этого падшего ангела, он все же принимается за более детальный осмотр. Взору сразу цепляются гематомы на лодыжках, которые кажутся такими неприметными в общем сумбуре. Девушку держали насильно, это понятно по натертой коже на кистях и синеватым пятнам возле места перехода в стопу. Чуть приподнявшись, он переходит к голове, обезображенной чьей-то пастью. На шее тоже сверкают сливовые синяки с небольшими порезами. Ее явно душили, но откуда следы холодного оружия, как и на лобке? Или преступник — это когтистый зверь? — В плане? — Чонгук не стоит без дела: присаживаясь рядом с бездыханной пташкой, он обращает внимание на сильно потемневшие стопы. Кровоток был перекрыт сильным давлением на сосуды в течение долгого времени — цвет кожи только доказывает домыслы. Как долго и с какой силой он держал пленницу? — Лилия является символом смерти в одном из своих значений, — спокойно оповещает старший ничего не знающего парня. Не то чтобы он был силен в трактовке растений, но очень уж полюбился ему этот цветок. Руки тянутся к конечностям, чтобы немного подвинуть их и дать больше пространства для визуальной оценки ранений. — Цветами не увлекаюсь, — вырывается сухой ответ. Чон продолжает осматривать ноги, разглядывая изящную голень, поднимаясь выше к колену, на котором красками остался укус нечеловеческих зубов. Брови хмурятся в привычном жесте озадаченности или недовольства, глаза бегают по ранам. — Ночка у нее была явно жаркой, — между делом дополняет блондин. Чонгуково лицо разбавляется легкой улыбкой от неуместной шутки. Высказываться так о мертвых, да и тем более о жертвах, — мерзко. Сам себе он такого в жизни не позволил, но отчего же это так смешно звучит из уст мужчины крепкого телосложения с белокурыми волосами, ниже его ростом на полголовы. В извилинах происходит борьба между принципами и моралью. Честно, младшему дела нет до шуток его белобрысой макушки — он бы предпочел тактично промолчать, мысленно оценив шутку, но мораль кричит о сотворенном грехе. — Так же нападаешь? — плевать он хотел на мораль, но зубы все равно прикусывают острый язык. — А что, хочешь проверить? — пухлые губы приобретают язвительную улыбку, но слова вылетают без этапа обработки, и сейчас Пак понимает, что лучше бы рот себе зашил. Он стоит вкопанный над трупом, рассматривая рану на руке. Ответ получить страшно: лучше бы тот промолчал и сделал вид, будто оглох, потому что сам находится под толщей воды из-за всей этой обстановки и своих небрежно брошенных фраз. Он флиртует со своим начальством. Стук подошвы берцев гулко раздается по венгевому паркету и медленно теряет свою звонкость. А черная копна волос скрылась в проеме соседней комнаты. Пожалуй, на сегодня разговоры закончились, как и щедрость необщительной особы. Чимин настаивать и не собирается: сам понимает, что сморозил полную глупость, и найденный контакт потерялся, убежав к самому началу без возможности вернуться обратно, потому что в жизни сохранений не существует — только голова на плечах, которая потихоньку начинает барахлить. А может, его действительно просто не услышали? На кухне уютно и спокойно, на тумбах все красиво заставлено различными принадлежностями: искусственные цветы, глубокая посуда со свежими фруктами. На стене висит салфетница, на столе стоят три свечки в виде ангелов, которые ни разу не поджигали из-за жалости испортить милый вид. Чонгук не упускает из поля зрения и примитивные, необходимые вещи, но они вызывают меньший интерес. У окна расположен холодильник с магнитами из других городов и стран, он придает этому месту некую семейную атмосферу. На полу стоят две миски: с кормом и водой. Судя по всему, здесь еще живет и домашний питомец. Все чисто и убрано по местам, выбиваются всего две тарелки с парой палочек в раковине. Мыслительный процесс потихоньку возвращается на свое законное место, заставляя мозг выдавать версии того, что же произошло в этих стенах. Идти больше некуда, остается только уборная часть дома. Квартира однокомнатная и не блещет изобилием лишних стен — только самое необходимое. Осознание молниеносно прошибает виски, доводя до одного — искать там нечего. Но стоит перестраховаться, так? Он свою интуицию никогда не предавал и давал ей возможность всегда делать то, что она считала необходимым. Неспешная походка к двери приобретает по мере приближения напряженные плечи и плотно сжатые кулаки. Рука неохотно ложится на ручку и открывает дверь ванной, она же по совместительству туалет. Глаза моментально округляются, а дыхание сбивается от внезапной находки. Перед ним окровавленный хаос из ошметков плоти и маленьких органов, что оставили полосатый след, медленно сползая по стене под собственным весом. Где-то висят клочки белой и пушистой шерсти с красным отливом, а на полу душевой кабины находится бездыханное тельце кота. Он ожидал что угодно, но только не это. Как такое вообще могли не заметить, учитывая, что они с Чимином задержались? Кровь начинает закипать, распространяя свой пар злости на все тело человека, чьи глаза уже имеют на своем дне пожар, готовый спалить все, а жевательные мышцы заходятся в жутком танце на костях. Пальцы впиваются в огрубевшую кожу ладоней, не находя себе места. Он это не контролирует: сейчас любой под высоким градусом имеет больше власти над собой, чем поливаемая бензином ярость Гука. Что возомнил этот урод о себе? К замершей высокой статуе выходит старший с озадаченным видом — на лице капитана написано «пиздец», иначе его выражение не описать. Он аккуратно подходит к двери и отодвигает массивного парня в сторону, чтобы выглянуть из-за его плеча на обнаруженную вакханалию, вызвавшую такую реакцию. — Бля… — рвотный позыв подступает к горлу. Чимин тщательно и усиленно пытается его сдержать. Кожа бледнеет, гасит приятный румянец, омертвляя его внешность. Эти языки пламени не остановить, они пожирают каждую клетку тела Чонгука, будто ненасытная гиена. Праведный гнев начинает лезть наружу, не слушаясь своего владельца, что так отчаянно пытается обуздать себя при чужом человеке. Блондин отходит в сторону, прикрывая рот внутренней стороной ладони. Уж лучше ему поискать что-то полезное в других метрах помещения. Выпуская чуть ли не пар из носа, он переступает порог всего этого мракобесия, разделяя квартиру на два совершенно разных мира, предусмотрительно закрывает за собой скрипучую дверь, чтобы не раззадоривать желудок Пака сильнее, чем есть сейчас. Чон пытается оперативно осмотреть каждый уголок, чтобы ничего не упустить от зоркого глаза и побыстрее закончить с этой пыткой. Проходит около семи минут, прежде чем он вынырнул из глубины отвращения и жалости. Смерть животных по каким-то неизведанным причинам воспринимается тяжелее. Можно предположить, что они невинны и в сравнении с людьми чисты душой. Эти пушистые существа живут в своей беззаботности, стараясь привнести в мир человека каплю любви и света. Они всегда рады видеть своих хозяев, несмотря на упрямый характер, продолжат наивно хлопать глазками, требуя к себе внимания. Прогонят все невзгоды своей озорливостью и наглостью. Даже когда им больно и плохо, они также будут радовать, не в силах даже сказать об острой нужде в помощи. Их страдания навсегда останутся в тишине неведения, отчего они ощущаются тяжелее, чем человеческие. Поэтому этих беззащитных друзей всегда нужно отдавать исключительно в добрые и заботливые руки, способные подарить им счастливую жизнь. Перед страдальческой деревяшкой стоит Чимин, которого чуть не сбил с ног резким движением младший. Тот с более бодрым лицом, стоит перед ним. Его вид оживился, но впалые щеки все такие же бледные, а беспорядок на голове дополняет его образ, вызывая чувство вины. Но за что? Он держит между подушечек пальцев жесткий и тонкий волос, расцветая мягкой и довольной улыбкой. — У меня хорошие новости, — он машет важным биологическим материалом перед глазами напротив. — Предполагаю, что убийца без препятствий зашел в дом. Скорее всего, он даже знаком с жертвой. Следов борьбы нет, как и взлома. Это не случайный знакомый, но это еще под вопросом. По базе данных девушка проституцией не занималась, может, свидетели что-то расскажут, но пока смею предположить, что человек с ней знаком не первый день, — заканчивает свое умозаключение Пак и тяжело выдыхает, выпуская углекислый газ. Огромные и невидимые глыбы рассыпаются в крошку на его плечах от облегчения. — Это отлично, тогда выезжаем — отдадим на экспертизу, — кратко оповещает Чонгук одновременно кивая, не потому что все так же потрясен увиденной картиной, а потому что такие же выводы сформировал еще когда находился на кухне. Да и расстраивать старающегося напарника не хочется, что взял волос не пинцетом, а своими руками. Главное — нашел. Он только надеется, что парень его не повредил, — Осмотримся еще раз. Здесь закончат без нас, скоро подъедут из психоаналитики. Нам лучше уехать. Чимин воспрял духом от слов младшего, осторожно убирая находку в зип-пакет, чтобы не повредить волос. Голова идет кругом от резких перемен и поворотов расследования. Он был уверен, что помощь в поимке безжалостного каннибала не заставит себя ждать — ведь его стиль безобразный, хаотичный и не имеет четкой концепции. Складывается впечатление, что тварь звереет в моменте: изначально у него нет намерений убивать и устраивать войну людским жизням, испепеляя их безопастность и чью-то надежду на будущее. Он уверен, что их взгляды очень расходятся с Чонгуком, поэтому свои выводы оставит при себе. Потратив еще немного времени на сбор улик, пара ретируется из стен дома, некогда наполненного красочной жизнью, которая останется запечатанной в немых кирпичах обрывками воспоминаний о бывшем владельце.
