Июньская тоска

      Кровь как спелая рябина стекала по косяку двери. Маша замерла на пороге, сентябрьский ветерок, еще недавно несущий запах грибов и прелых листьев, теперь втягивал в дом тяжелое, медное зловоние. Школьный рюкзак соскользнул с плеча на заскрипевшие половицы. Тишина в избе была густой, липкой, нарушаемой лишь назойливым жужжанием мух, слетевшихся на пиршество.       Маша: «Мама? Папа?»       Голос сорвался в шепот, хриплый от предчувствия.       Она шагнула в сени. Пятно. Огромное, темно-багровое, почти черное в сумеречном свете, расползалось по полу кухни, переползая на стену у печки. Оно имело форму странного, изломанного цветка, его лепестки были отпечатками ладоней, отчаянно скользивших по дереву. Маша медленно, как во сне, двинулась к этому цветку смерти. Нога наткнулась на что-то твердое и холодное. Топор. Лезвие его тускло блестело, но рукоять, обмотанная тряпкой, была липкой, темной.       За порогом кухни открылся ад.       Отца не было. Был лишь торс, прислоненный спиной к столу, голова неестественно запрокинута, стеклянные глаза смотрели в потолок, рот растянут в беззвучном крике. Кишки, синевато-серые, как промытые потроха только что пойманной рыбы, вывалились из вспоротого живота и сползли клубами на пол. Маша почувствовала, как холодный ужас сковывает ее, парализует, выжимая воздух из легких. Мутило. Она зажмурилась, но картина въелась в сетчатку.       Ее взгляд, скользя в полуобморочном ужасе, нашел мать. Она лежала ничком посреди комнаты. Платье было задрано до шеи, обнажая синие, в кровоподтеках ягодицы и спину. Ноги... ног не было. Только культяпки, из которых торчали белые, зазубренные осколки костей, утопавшие в луже запекшейся крови, смешанной с чем-то белесым и липким. Одна рука матери была отрублена и брошена в угол, пальцы сведены судорогой. Вторая все еще сжимала клочок Сашиной рубашки. Маленький, клетчатый лоскут.       Маша: «Саша...»       Имя вырвалось стоном. Где Саша? Где ее маленький брат? Паника, острая и дикая, пронзила оцепенение. Не думая, не видя ничего, кроме этого клочка ткани в мертвой руке, Маша развернулась и бросилась вон из избы. Вон из этого скотобойни, вон из этого кошмара, пропитанного медным запахом крови и кишок. Она бежала, спотыкаясь, через огород, мимо покосившегося сарая, к спасительной темной стене леса. Лес был осенний, пронизанный косыми лучами заходящего солнца, окрашивавшими листву в кроваво-красные и золотые тона. Деревья стояли немыми свидетелями, их ветви, как скрюченные пальцы, тянулись к серому небу. Она вбежала под их сень, хватая ртом холодный, пахнущий гнилью и хвоей воздух.       Маша: «Саша! Сашенька!»       Ее крик, полный отчаяния и безумной надежды, глухо отдавался в лесной тишине, поглощаемый мхом и валежником. Она металась между стволами, всматриваясь в сумрак, зовя брата, веря, что он испуганно прячется где-то здесь, живой, целый.       Треск сухой ветки позади. Быстрый, легкий. Маша обернулась, сердце екнуло.       Маша: «Саша!»       Он стоял в нескольких шагах, залитый алым светом пробивавшегося сквозь кроны солнца. Его лицо было бледным, как мел, но странно спокойным. Глаза – обычно веселые, озорные – смотрели пусто, стеклянно, как у отца на кухне. В руке он сжимал нож. Большой, кухонный нож с широким лезвием. На лезвии что-то темное, запекшееся. Маша не узнавала его. Это был не ее брат, а какая-то жуткая кукла, набитая льдом и мраком.       Маша: «Сашенька, что случилось? Где мама с папой?»       Ее голос дрожал. Она сделала шаг к нему, протягивая руку.       Он молчал. Только его губы, тонкие и бледные, дрогнули в подобии улыбки. Холодной, безжизненной. Потом он двинулся. Стремительно, как дикий зверек. Маша не успела вскрикнуть. Тяжелый удар камнем (откуда он взялся?) обрушился ей на висок. Мир взорвался белой болью, искрами, затем погрузился в липкую, звонкую темноту. Она рухнула на мягкий, влажный ковер мха и прелых листьев. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы, но где-то на самой грани, сквозь туман, она почувствовала холодное прикосновение стали к спине, чуть ниже лопатки.       Боль была чудовищной, белой и всепоглощающей. Она вскрикнула, вернее, попыталась, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Нож вошел глубоко, с хрустом, с лязгом, рассекая мышцы, задевая что-то твердое и хрупкое внутри. Саша работал методично, без спешки, как мясник, разделывающий тушу. Он поворачивал лезвие, водил им туда-сюда, стремясь достичь цели. Цель была ясна – позвоночник. Хруст раздался снова, громче, отчетливее. Что-то важное, несущее жизнь и движение, сломалось внутри Маши. Боль отступила на мгновение, сменившись ледяным, парализующим вакуумом. Она поняла. Шевельнуться она больше не могла. Ни рукой, ни ногой. Только глаза, широко распахнутые от ужаса и непонимания, следили за братом, ставшим палачом. Она лежала ничком, ее тело предательски не слушалось, было чужим, тяжелым мешком плоти. Только дыхание, прерывистое и хриплое, выдавало жизнь.       Саша перевернул ее на спину. Его лицо было близко. Все та же пустота в глазах, все та же ледяная бледность. Он улыбнулся. Не по-детски. Жестоко. С любопытством. Его рука с ножом опустилась к ее левой ноге. Легкое движение лезвия – и ткань джинсов рассеклась, как бумага. Обнажилась бледная кожа бедра. Маша смотрела на него, не веря, моля беззвучно, мысленно крича. Нож уперся в плоть у самого паха. И начал пилить. Не резко, а медленно, с отвратительным, мокрым скрежетом, перерезая сухожилия, мышцы, прожилки. Боль вернулась, адская, рвущая на части, но крик застрял в горле комком. Она видела, как лезвие вгрызается в ее плоть, как кровь, алая и горячая, хлещет из раны, заливая мох, окрашивая осенние листья в еще более зловещий багрянец. Хруст кости. Тонкой, хрупкой. Бедренной. Еще один, последний тупой удар – и нога отделилась. Саша поднял ее, держа за голень. Теплая кровь капала с культи на землю. Он смотрел на отрезанную конечность с тем же странным, отстраненным любопытством, с каким мальчишка рассматривает пойманную лягушку. Потом его взгляд скользнул к неподвижному телу сестры, к месту, где раньше была нога, к зияющей ране, из которой сочилась жизнь.       И он сделал это. Прижал отрезанную, еще теплую ногу к себе, ниже живота. Его тонкие бедра двигались в примитивном, отвратительном ритме. Лицо его оставалось каменным, лишь легкая испарина выступила на лбу. Маша видела это. Видела тупой блеск ножа, брошенного рядом, видела свою собственную ногу, используемую в этом непостижимом, чудовищном акте. Ее сознание плавало где-то между адской болью и ледяным оцепенением. Мир сузился до этого лесного пятачка, залитого вечерним солнцем, до лица брата-демона, до невыносимого ужаса происходящего. Время растянулось, превратилось в вечность пытки.       Ему надоело. Ритм движений замедлился, остановился. Он отбросил окровавленную ногу в сторону, как сломанную игрушку. Без тени сожаления. Его пустой взгляд вновь упал на Машу. На ее шею. Он поднял нож. Лезвие было липким от ее же крови. Маша успела увидеть свое отражение в стали – искаженное ужасом, бледное, с безумными глазами. Потом холод коснулся кожи под подбородком. Сильный рывок. Боль – острая, но странно неглубокая по сравнению с тем, что было. Разрез. Хлюпающий звук перерезаемого горла. Теплая волна хлынула из раны, заливая грудь, шею, поднимаясь к подбородку. Воздух со свистом вырвался из рассеченной трахеи. Она попыталась вдохнуть – в горло хлынула горячая, соленая жидкость. Кровь. Ее собственная кровь. Глаза заволокла пелена. Последнее, что она увидела – это лицо Саши, склонившееся над ней, его пустые глаза, смотрящие в ее угасающий взгляд. И нож, снова поднятый. Теперь – для финального акта. Для отсечения головы, этого символа личности, мысли, страха. Сталь впилась в шею сзади, у основания черепа. Начался последний, методичный скрежет. Хруст позвонков. Мир погрузился во тьму и тишину еще до того, как лезвие завершило свою работу. Только осенний ветер шелестел листьями, да капли крови падали с лезвия на уже остывающее тело, сливаясь с багрянцем увядающего леса. Саша стоял над сестрой, держа в руке ее голову, смотря в остекленевшие глаза, в которых навеки застыл немой вопрос. В руке его, маленькой и слабой, нож казался продолжением кости, орудием древнего, непостижимого зла, поселившегося в обычной русской деревне с приходом сумерек.